Читать книгу "Бестселлер. Сказки жуткого дома"

Бестселлер. Сказки жуткого дома

Пролог

Возвращение

Меня зовут Арзамасцева Светлана. Всю свою жизнь я мечтала стать известным писателем. Днем я работала на нелюбимых работах, а ночью писала книги, которые потом прятала «в стол», потому что ни одно издательство ими не интересовалось. Я уже была готова впасть в отчаяние, но мне подвернулась удача: мой кумир, писатель Александр Королев, которого сразил инсульт, приковав его к кровати, лично одобрил мою кандидатуру в качестве его сиделки. Королев на деле оказался очень вредным стариканом, но помимо неплохой заработной платы мне было обещано издание моих произведений. А что может быть писателю дороже собственной книги, которая стоит на его книжной полке и еще пахнет типографской краской?

Моя работа заключалась не только в том, чтобы мыть и кормить этого вредного, старого ворчуна, но и помочь ему завершить начатый труд: его книга «Лунный свет» осталась недописанной, а сам Королев не мог продолжить над ней работу по одной простой причине: после инсульта он был парализован.

Королев живет в огромном загородном доме, эгоистично построенным им лишь для себя одного. Так я думала тогда. Сперва я восхитилась этим домом, в нем было прекрасно все: двор, архитектура, отделка, мебель, кухня, комнаты… Но уже в первую ночь, что я там провела, я заметила некие странности, однако все происходящее тогда я списывала на свое психоэмоциональное состояние: я только что «слезла» с весьма сильных антидепрессантов, дозу которых часто превышала, и, имея медицинское образование, понимала, что мои видения вполне могут быть проявлением галлюцинаторного синдрома. Как же я ошибалась…

Сперва я увидела ее: женщину в белом. Держа в руках свечу, она мирно перемещалась по дому, наводя на меня не столько ужас, сколько полное убеждение в том, что у меня едет крыша. Позже я познакомилась с Настенькой, которая тогда меня не на шутку разозлила своими играми. А затем появились и другие…

Я старалась держаться стойко, ведь от меня зависела жизнь беспомощного парализованного старика. А еще от моей стойкости зависел мой успех, ведь я знала: сдамся – своих книг не увижу. Именно поэтому на расстройство своей и без того нестабильной психики я, насколько могла долго, списывала мои ночные кошмары, жуткую фигуру, что ночами стояла около моей постели, шорохи, топот и другие проявления соседей, о которых тогда я еще не знала…

А когда работа над книгой Королева была окончена, этот старый зануда признался мне, что в доме действительно обитают монстры: за каждой дверью внутри его особняка живет тот персонаж, о котором Королев писал именно в этой комнате. Мое присутствие пробудило их, и они захотели заполучить меня себе. Александр уже был готов отпустить меня, вот только дом был иного мнения. Его обитатели решили сделать все для того, чтобы я осталась. И я осталась. Сперва обольстительный и весьма привлекательный вампир высосал из меня все желание жить, а затем Настенька – милая девочка, которую Королев наделил весьма скверным характером, отвела меня на болото к водяному, который без труда совершил задуманное.

Да, мои произведения были изданы, как и «Лунный свет» Королева, соавтором которого, что мне и было обещано, я являлась. Однако подержать в своих руках бумажное издание моей собственной книги я так и не смогла по одной простой причине: Я УМЕРЛА.

Вот такой вот парадокс: я умерла, но я не исчезла. Дом Королева не желал меня отпускать, вовсе нет. Дом желал меня оставить себе, и он это сделал. И теперь я часть этого дома. Я никогда не смогу его покинуть, но отныне меня это не беспокоит. Я больше не боюсь смерти, не боюсь болезней или бедности, меня больше не страшит аренда за съемную квартиру или мнение моей матери обо мне. И все же мне немного грустно… Я больше не могу коснуться гладкой поверхности свежеотпечатанного листа новой книги, не могу ощутить запах типографской краски или аромат свежесваренного кофе, не могу почувствовать утреннюю свежесть после ночной грозы. Я больше не могу писать…

Однако факт остается фактом: я здесь. Настенька, кажется, рада этому больше остальных: она все время рядом со мной, ей хочется обо всем на свете поговорить и все обсудить. А я и не против.

Я не такая, как они: они – персонажи из книг, созданные Королевым и оживленные неведомыми мне мистическими силами, а я обыкновенный призрак. В своей книге я бы назвала себя заблудшей душой, но я не заблудилась. Я в гостях, и мне здесь нравится. Мне нисколько не страшно. Больше не страшно. Ох, да… Я помню, как моя душа ушла в пятки, когда жилец комнаты номер девять выбрался из-под ванной… Но теперь моя душа не в пятках. Моя душа в этом доме, и она больше не заточена в телесную оболочку, а потому страх ей боле неведом. И жилец из комнаты номер девять – это не более, чем просто мой сосед.

Я не знаю, куда моя душа уйдет после. Я верю, что есть ад, есть рай. Но сейчас я здесь, потому что этот дом завладел мною…

Королеву стало лучше. С момента моей смерти прошел ровно год. Все это время я постоянно приходила в комнату Александра. Он единственный из живых людей, кто видит меня. Несмотря на его грубый нрав, он все еще чувствует передо мной вину за мою смерть. Возможно, так оно и есть… Но его книга в тот момент для него была дороже моей жизни. И все же я его не виню. Он – писатель. И его герои – это его семья. Они, не я.

В шутку я сказала Королеву, что теперь я буду наговаривать ему книгу, чтобы он записал ее, а после издал. Но, как только Королев смог сам работать руками и набирать тексты, он предложил мне реализовать эту задумку, чтобы хоть как-то загладить передо мной свою вину за мою смерть. Звучит, разумеется, нелепо, но ничего большего он предложить мне не мог. Я согласилась. Но об этом чуть позже…

В первый же день моего пребывания в доме писателя в качестве призрака Настенька, не выпуская мою руку из своей руки, радостно водила меня из комнаты в комнату, знакомя со всеми жителями этих стен. Кого-то я уже знала, с кем-то еще не была знакома.

– Почитай, почитай! – просила меня улыбающаяся девчонка. Теперь она не виделась мне монстром, который в своей истории сжила со свету несколько человек. – Почитай мне, Свет! Пожалуйста.

– Что именно? – спросила я.

– Все! – уверенно сказала девочка. – Я знакома с каждым, кто живет в этом доме. Но они не особо-то и разговорчивы. А я так люблю сказки… Расскажи мне историю каждого.

– Ты хочешь, чтобы я прочла тебе все книги Королева? – удивилась я.

– Да! – улыбнулась Настя.

– И даже твою?

Девочка задумалась. В ее черных глазах промелькнуло нечто злобное, нечто хитрое, такое, что еще неделю назад напугало бы меня и ведь пугало! С хитрецой она взглянула на меня снизу вверх и сказала:

– И мою. Но потом. А сейчас я хочу знать историю каждой комнаты, каждого главного героя книг нашего творца, каждого монстра, каждого призрака…

– Интересно, а кто вы? – задумалась я. – Вы ведь не призраки, вы не посланники из другого мира… Кто вы?

Настенька лишь пожала плечами.

– Я только помню, как открыла глаза, – сказала она. – Я открыла их и увидела свою комнату. Откуда-то я знала, что эта комната принадлежит мне. Но я помнила все, что было в моей жизни до того, как здесь впервые распахнулись мои веки. Я помнила школу, помнила бабушку, помнила маму…

Она снова посмотрела на меня своей особой, хитрой улыбкой: ею она смотрела на меня еще тогда, когда я была жива.

– Какая разница, кто мы, – снова улыбнулась Настя. – Главное, что ты со мной. Теперь мне не будет скучно. Теперь ты будешь читать мне книжки… Ты ведь будешь читать мне?

Мы были в комнате Настеньки. Я подошла к столу, где лежала книга, в которой была описана история этой девочки. Я хотела коснуться книги, но мои пальцы прошли сквозь нее.

– Меня нет… – тихо произнесла я. – Я не смогу прочесть тебе, потому что не смогу держать в руках книгу.

Настя в ответ лишь хихикнула и ловко подхватила томик.

– Истории, которые знаешь, – сказала она, – можешь просто пересказывать мне. Остальные книжки я без проблем буду тебе раскрывать. Но сама читать не буду. Не люблю. И в школе не любила. Однако я могу касаться всего, что есть в доме. Я же смогла тогда взять тебя за руку, – Настенька снова хихикнула. – Возможно, ты тоже научишься, но ты…

– Другая, – перебила ее я. – Королев все время говорил мне, что я другая. Но теперь это действительно так.

Мне было ново мое состояние. Я не чувствовала голода, я не хотела спать, мне не хотелось пить и не было нужды ходить в туалет. Я ходила по ступеням дома, не касаясь их, а словно паря над ними, потому что касаться мне было нечем: мое тело больше не было живым. Странное дело, но мне было абсолютно все равно, что с ним происходило. Все равно и сейчас. С момента моей смерти прошел год, и наверняка от физической оболочки, в которой ранее ютилась моя бессмертная душа, практически ничего не осталось: мясо изъедено червями, глазные яблоки впали в уже пустующий, высохший снаружи череп, а волосы на нем лежат безжизненной паклей. Удручающее зрелище. В одной из комнат живет жилец, которого я уже видела ранее, когда была еще жива. Вернее будет сказать, что он нежилец: зомби. Глядя на него, я примерно представляю, как сейчас выгляжу там, в закопанном в двухметровой яме гробу.

Я очень боялась забыть то, какой я была. Забыть свою внешность, свое лицо. Я больше не отражалась в зеркале. Странное дело… Когда я смотрю в зеркало, я словно попадаю в него. Однажды я стояла за спиной у Марты, когда та чистила зубы. Я не видела себя, но видела ее. Однако Марта вдруг закричала на весь дом. Потом она долго рассказывала Королеву о том, что в отражении ей померещилась его покойная сиделка. Королев промолчал. Впрочем, тогда он молчал все время. Именно потому, что тогда я не видела своего отражения, я попросила писателя напечатать мое фото и поставить его в библиотеке. Когда Александр передал эту странную просьбу Марте, та очень долго удивлялась, но все же выполнила поручение. Тогда я стала часто бывать в библиотеке просто для того, чтобы посмотреть на себя.

Меня видит только Александр. Из всех живых обитателей его дома, меня может видеть только он. Все же что-то в нем есть… Что-то необычное, мистическое. Это что-то оживило всех героев его книг, это что-то погубило меня…

– С чего начнем? – спросила я Настеньку.

– Давай по порядку, – ответила она. – На первом этаже запечатано пять комнат. Это самые старые рассказы…

– В том числе и твой, – сказала я. Настенька снова улыбнулась жуткой улыбкой, которая больше меня не пугала.

– Но моя комната будет последней, – напомнила она. Я кивнула в ответ. – На втором и третьем этаже расположено по тринадцать комнат.

– По тринадцать книг, – добавила я. – Чертова дюжина.

Настенька радостно захлопала в ладоши.

– Приступим прямо сейчас? – спросила я.

– Да-да! – заулыбалась она улыбкой обычной девочки. – Наконец-то!

Комната №1. Ведьма

Комната №1. Ведьма

Королев не соблюдал последовательность написания своих произведений согласно имеющимся у него комнатам. Он писал там, где ему хотелось. В первой комнате, с которой я и Настенька решили начать обход дома, обитала уже знакомая мне ведьма.

– Ты знаешь эту историю? – спросила меня Настя.

– Знаю, – ответила я. – Она о несчастной женщине.

– Такой же несчастной, как и ты?

Настя хитро улыбнулась мне. Я знала, что она таким образом хотела напомнить мне о том, что я умерла. Уж такая ее натура: делать пакости людям. Даже мертвым.

– А разве я несчастна? –выразила я удивление. – Моя мечта сбылась: мои книги будут стоять в книжных магазинах рядом с книгами самого Королева, а я обитаю здесь, абсолютно ни в чем не нуждаясь.

Настенька улыбнулась и села в пыльное кресло комнаты, в которую мы с ней вошли, не открывая дверь.

– Садись, – сказала мне она, указывая на второе кресло. И я села. Сидела ли я, или же мне только казалось – я не знаю. Я не ощущала соприкосновения с поверхностью, однако же это выглядело так, что я сижу в кресле.

– Я расскажу тебе эту историю, – сказала я. – По памяти. Надеюсь, память меня не подведет.

– Поверь, – улыбка Насти поползла к ее ушам, делая лицо девочки неестественно злобным, – ты сейчас можешь вспомнить даже то, что с тобой происходило сразу после твоего рождения.

Я почувствовала чье-то присутствие за спиной…

***

Нелегка была на Руси жизнь у крестьян. И уж тем более у женщин. Не имели тогда женщины ни прав, ни свободы, ни голоса.

Отец Татьяны был рабочим мужиком: сильным, крепким, да вот только подневольным. Пять дочек у него было, а сына жена ему так и не родила. Ну да то помехой Кириллу не было – все равно всех баб своих любил. Старшей, Татьяне, шел уже двадцатый год, младшей, Василисе – пять годков от роду. Все трудились с отцом да матерью у барина, которого сам Кирилл не очень-то и уважал. Вернее будет сказать: не уважал вовсе. Но ничего не поделаешь, выбора у крепостных не было…

Кирилл с мужиками работал в поле, а жена его Авдотья с дочками прислуживала семье барина при доме. И был у барина сын Андрей: толстый, безобразный детина, который только и делал, что ел, пил да спал. Андрюшеньке уже пора было бы и жениться, да только жениться он не собирался. Да и зачем ему? При папеньке все имеется, а матушка пылинки с сыночка сдувает. Чтобы Андрей Васильевич не изволили все же найти себе девицу да в жены ее взять, покинув дом отеческий, мать его то и дело девок деревенских ему приводила. Плакали девки, ох, плакали… Каждую жених в деревне ждал, каждую потом отец родной бил, а деваться некуда: молодой барин с матушкой своей разъезжал по округе, и на кого пальцем показывал, ту в тот же вечер ему домой и приводили. Пока выбор его не пал на Татьяну…

– Говорила тебе, выходи замуж за Петра! – причитала Авдотья. – А ты: «Не хочу, не хочу…»

– Так не мил он мне, – спокойно ответила старшая дочка. – С чего бы мне за него идти?

– Мил, не мил, – продолжала бухтеть мать. – Какая разница? А к барину теперь идти – он тебе мил, значит? Нас с отцом позорить только!

– Не пойду я к нему, – горделиво ответила Татьяна.

– Ишь ты, чего удумала! – повысила голос Авдотья. – Не пойдет она… Побежишь, как миленькая!

– Вам барин дороже дочки родной, матушка? – спросила Таня.

Авдотья села за стол, закрыла лицо ладонями и заплакала.

– Дуреха, – вымолвила она сквозь слезы. – Делать-то нечего… Одевайся нарядно и иди к барину. И моли Бога, чтобы Петр потом тебя такую замуж все же взял.

– Не пойду я за Петра, – уверенно повторила Татьяна. – Вот те крест, матушка – не пойду! И барину не дамся.

– О-о-о-о, – застонала Авдотья. – Глупая моя, бедная дочка…

Татьяна не противилась, когда за ней приехали, а спокойно, гордо подняв голову, вышла из дома. Ее темные, длинные волосы были заплетены в две косы. Мать крестила ее вслед, горько плача и молясь. Сестры сидели в доме, обнимая друг друга. Те, что были постарше, пятнадцатилетняя Марфуша и двенадцатилетняя Катенька понимали, куда и для чего увели их взрослую сестру, а вот Василиса и Фенечка, что были погодками, не задумывались еще ни о чем подобном. Кирилла дома не было, а когда он вернулся, то пришел в бешенство, узнав, куда забрали его старшую дочь. Но даже он ничего не мог поделать.

Она хорошо знала этот дом и знала, почему ее не позвали ранее: она здесь работала, а, значит, молодому барину приходилось бы после постоянно с ней видеться.

Татьяну завели в покои барина и оставили их одних.

– Ну здравствуй, душа моя, – услышала она мерзкий писклявый голос. Андрей Васильевич показался ей не сразу – он вышел из-за угла своей огромной светлицы. – А я уж тебя заждался. Негоже вынуждать барина ждать…

Татьяна смерила его своим горделивым взглядом сверху донизу, однако мерить долго не пришлось, так как барин Андрей Васильевич ростком не вышел и был Татьяне, девушке статной, немногим выше плеча. На нем была надета длинная сорочка, но даже в ней барин напоминал девушке лишь одно существо – борова. Толстого, волосатого, небритого борова. На подбородке барина была мерзкая, редкая бородка, а над губами кустились светлые усы. На голове у Андрея Васильевича росли кудрявые волосы, что были ему по плечи. Был он ненамного старше самой Татьяны, но ей от того легче не делалось.

– Для чего же барину утруждаться и ждать меня? – спросила Татьяна. – Ежели барин утомились, то могли бы и почивать уже.

– Играть удумала со мной? – хихикнул барин. – Я люблю игры! Во что играть будем?

Мужчина снова стал хихикать и захлопал в ладоши, подпрыгивая, как ребенок. Татьяна видела, как под белой ночной рубашкой трясутся его телеса. Вдруг барин схватил ее за руки и потащил в сторону кровати.

– У меня такая перина! – протяжно пропел Андрей Васильевич. – В любые игры на ней играть веселее.

– Барин! – крикнула Татьяна, остановилась и выдернула руки из потных рук толстяка. – Под Христом Богом ходим. Негоже Господа гневить.

– Ты чего это удумала? – прикрикнул писклявым голосом барин и снова ухватил Татьяну за кисти, резко дернув девушку к себе. – Ты решила барину своему перечить?!

Он швырнул Татьяну на кровать, и несмотря на то, что девушка была выше него, она не могла ему противостоять из-за его веса.

– Христа боишься? – снова мерзко хихикнул барин, ползя к Татьяне на четвереньках по постели, – так мы этот вопрос мигом решим. Нужно только…

Он протянул свои толстые пальцы к тонкой белой шее девушки и ухватился за шнурок, на котором висел медный крестик. Рванув со всей силы, он порвал шнурок, оставив на коже Татьяны продолговатую кровавую отметину.

– Это разве крест? – усмехнулся барин, глядя на медную подвеску в своей руке, и забросил ее в дальний угол. – Вот и все. Больше Господь тебя не видит.

Андрей Васильевич взбирался на Татьяну, а девушка пыталась его сбросить с себя. Он стал задирать ее юбку и свою ночную рубашку. Из его рта противно воняло луком, чесноком и гнилыми зубами. Свисавшие сальные волосы касались румянца на бархатных щеках девушки. Татьяна извивалась, но тяжелая туша борова сковывала ее движения. Тогда Таня на мгновение прекратила дергаться, чтобы сосредоточиться, и плюнула в лицо барину.

– Ах ты ж тварь! – крикнул он и со всей силы ударил девушку по лицу потной ладонью. Губа Татьяны лопнула, и из нее тонкой струйкой к подбородку потекла кровь. Девушка засмеялась и снова плюнула в лицо барину, на этот раз кровью.

Андрей Васильевич снова ударил Таню по лицу, теперь уже кулаком, а Таня, почувствовав, что одна ее рука свободна от оков толстых коротких пальцев, вцепилась своими ногтями в лицо борова. После третьего удара сопротивляться она больше не могла.

Наутро вышел молодой барин к своей матушке, да та чуть на месте от страха за детину свою и не померла: и охала, и причитала, и проклинала девку, которая к сыну ее в покои давеча пришла. И сама ведь пришла! До чего наглая девка! Бесовка, не иначе. И на сыночка ее напала, все лицо ему в кровь изодрала когтями своими острыми ведьмовскими, чуть глаз барину несчастному не выцарапала!

Вывели во двор Татьяну, к столбу привязали и стали проклятьями сыпать почем зря. Дворовые сторонились, окромя тех, кто был ближе всех к семейству барина, тех, кто пятки готов был вылизывать, абы в тепле быть да в расположении барском.

Мамаша Андрея Васильевича послала за попом, одарив того серебром тайно. Попу были предъявлены все доказательства того, что перед ним настоящая ведьма, которая даже креста на себе не носит, которая на барина молодого напала, дабы душу его поработить, женить на себе, а после и законы свои ведьмовские везде наставить. Поп стал разбираться в деле непростом. Без чарки, что правда, разобраться не смог, но так ему и легче было признать, что перед ним – ведьма. А чем не ведьма? – излишняя красота, неприсущая добрым девицам, глаза черные, злые, хитрые, на барина молодого тоже простая дивчина не кинулась бы… Авдотья кричала и плакала, Кирилл на коленях умолял барина о пощаде, но пощадить их дочь было никак нельзя, ибо служителем церкви она была признана ведьмой.

На закате того же дня Татьяна была казнена. Ее вывели к лесу, привязали к мертвому, сухому дереву, обложили хворостом, полили его смолой. Белую рубашку, перепачканную кровью, с девушки сняли и надели на нее мешковатую, старую рубаху, непригодную боле для ношения. Мужики то и дело крестились, привязывая Таню, а она смотрела на них свысока одним глазом – второй заплыл от ударов барина. Косы расплелись, и длинные, темные волосы развевались на ветру.

Она проклинала их. Она смотрела на них сверху и проклинала каждого, кто был причастен к тому, что она сейчас оказалась привязанной к мертвому дереву. А затем вспыхнуло пламя…

Из деревни Авдотья и Кирилл видели огромный огненный столп, который высился над чернотой леса. Матери казалось, что она слышит, как от боли и ужаса кричит ее взрослая дочь. А она кричала… Татьяна кричала не только от боли. Да, ей было очень больно: сперва языки пламени добрались до ее грязных стоп, затем они поднялись выше, от чего занялась рваная рубаха, моментально припекшаяся к расплавляющейся коже. Но Татьяна кричала еще что-то такое, что не смог разобрать никто из тех, кто совершал над ней казнь.

– Ведьма, – молвил один из мужиков, – вот те крест – ведьма!

А затем она закричала так громко, что мужикам пришлось закрывать руками уши. Потом они спорили между собой: был то предсмертный вопль или же ведьмовской жуткий смех, но после него голова девушки безжизненно упала на пылающую грудь, волосы вспыхнули, как фитиль, сгорев за мгновение, кожа на голове стала расползаться в стороны, обгорая и оголяя череп, внутренности которого уже закипали.

Мужики, в очередной раз перекрестившись, махнули руками и плюнули в сторону полыхающего тела и стали спешно уходить в деревню.

Кирилл удерживал жену, дабы та не сорвалась и не побежала в дом барина, а Авдотья после удерживала мужа, дабы тот не отправился в дома убийц своей дочери – тех, кто привязал ее и поджог. Но оба знали, что они ничего не добьются и ничего не поправят. Татьяна всегда была своенравной, и то, что она пошла против барина, было для ее родителей ожидаемо. Но на такой исход они не рассчитывали…

Утром следующего дня были посланы те же мужики к месту казни ведьмы, дабы снять ее тело и предать его земле. Но не там, где хоронили люд православный, а в лесу прикопать вдали от людей, что Бога чтят. От тела мало что осталось, а то, что осталось, еще кое-где дымилось: веревки, которыми Татьяна была привязана к дереву, сгорели, и обуглившееся тело девушки упало в выгоревший хворост. Было решено все, что найдется, собрать в один мешок, а потом и закопать его подальше в лесу. Так и поступили…

Трое их было. Ушли в самую дальнюю чащу, чтобы кости ведьмы коло хат не хоронить. Нашли опушку, а на ней – высокую сосну. И стали копать… Копают да крестятся, на мешок поглядывая.

– А была ли она ведьмой-то? – спросил один из них, тот, что помоложе был.

– А черт ее теперь знает, – буркнул в ответ второй. – Сказано: ведьма! Ты ж сам давеча видел, как она на тебя сверху вниз-то глядела. И о помощи не просила, не умоляла спасти ее. Знала, что ей ничего не станется. Потому, думается, ведьма…

Сказал и снова крестное знамение на себя наложил.

Выкопали яму, положили в нее мешок, зарыли, да крест ставить не стали. Присели все трое около другой сосны, что рядом росла, чтобы передохнуть. Все молчали. Не хотели об этом говорить.

Вдруг за их спинами раздался смех, женский смех. Сперва такой тихий, словно и не рядом вовсе, хотя понятно стало всем сразу, что близко был он.

– Кто здесь? – подскочил один.

Смех повторился. Теперь он стал звучать громче и дольше, и у всех троих мужиков волосы на голове дыбом встали.

– Ведьма! – закричал один, упал на колени и принялся молиться. И снова этот жуткий смех, теперь совсем уже рядом.

– Уходить надобно, – молвил другой, – живо!

– Никуда вы не уйдете, – услышали все трое, да так близко голос звучал, словно говорившая это стояла меж ними.

Вдруг тот, что молился, стоя на коленях, захрипел. Он ухватился за горло и стал пытаться откашляться, но у него это плохо выходило. Лицо стало багроветь, щеки раздулись, глаза выпучились. И все же он громко кашлянул, после чего воздух попал в легкие, и кожа на его лице снова стала бледнеть. Медленно, словно страшась того, что там может быть, он засунул пальцы в рот и за что-то ухватился. Двое других мужиков стояли рядом и с ужасом наблюдали, как этот бедолага медленно тащил из своего рта веревку – точно такую же, какой были связаны руки и ноги ведьмы. Он тащил уже двумя руками, а веревка все не заканчивалась. Наконец, когда весь моток толстой, грязной веревки лежал перед несчастным на земле, его тело содрогнулось, и его вырвало густой, кровавой массой. Остальные отвернулись и сами принялись молиться и креститься, а бедолага тот продолжал извергать из себя кровавую рвоту, пока не упал замертво.

– Ведьма, – запричитали мужики, – в храм надо!

И снова жуткий, женский смех.

– Поздно вам молиться, ребятушки, – мелодично проговорил голос, – не спасет вас уже ни крест, ни молитва. Вы невинную душу огню предали, а теперича, что, хотите грешок отмолить? А не выйдет у вас! А даже если и сам Господь Бог вас простит, – голос на мгновение затих, – то я не прощу!

И она вышла перед ними из-за той высокой сосны, под которой прах ее и был погребен – Татьяна, вот только то уже была не та Татьяна: лицо бледное, глаза черные, страшные, злющие. Она словно стала на несколько лет старше, но то был не возраст – она изменилась вся. Перед двумя напуганными деревенскими мужиками стояла самая настоящая ведьма. Не такую они ее вчера привязывали к сухому дереву… Не у такой под ногами они смолу давеча лили… Не такую они на закате ушедшего дня со свету сжили. То была девица: да, своенравная, но девица. И красота ее была дана ей Богом. И теперь они это осознали, ибо та, что стояла ныне перед ними, красоту свою, без сомнений, ведьмовскую получила от лукавого. И было это видно. И было это им ясно и понятно, как и то, что не жить им боле. И упали оба на колени пред Татьяной и молили пощадить их, да только ведьма лишь рассмеялась, глядя прямо в их очи.

– Я вас не молила, когда от огня умирала, а вы теперь молите меня? – усмехнулась она и сделала шаг вперед. Ее босые ноги наступали на иголки, что рассыпала на опушке ель, но боли она не чувствовала. – Я смиренно приняла смерть, а вы теперь скулите предо мною, как собака пред хозяином. Что ж вы теперь не привяжете меня к дереву? Что ж вы теперь меня огню не предадите? Что-то не так? Неужто что-то изменилось во мне?

Она ехидно рассмеялась, продолжая шагать вперед. Мужики же пятились назад, пока, наконец, не совладали с собой и не побежали в сторону деревни, оставив умершего на опушке. Татьяна рассмеялась им вослед.

Они бежали и чувствовали, как кто-то бежит рядом с ними. Они не видели, ибо не озирались по сторонам, пока тот, что был впереди, не понял, что бежит уже один. Он остановился, обернулся вокруг себя и не узнал места, где находился: он с малку ходил в этот лес то по грибы, то на зайца. Но сейчас все было ему незнакомо. Неба почти не было видно за высокими деревьями. Вокруг – ни души. И только смех ведьмовский разносится ветром. Ветром? Но деревья не колышутся… Он кружился на месте, пытаясь понять, в какую сторону ему идти, пока не увидел перед собой ее: длинная рубашка из мешковины, босые ноги, бледное, страшное лицо… Она была красива. Очень красива. Но красота та была страшной и пугающей. Она стояла на месте и улыбалась, и от улыбки той по спине пробежал холодок. Из-за ее ног вышел огромный, тощий волк, которого еще мгновение назад здесь не было. Волк оскалил зубы, облизнулся и зарычал, а мужик успел лишь вскрикнуть…

Скоро должна уже показаться деревня, осталось совсем немного, и он спасен. Он бежал, не оборачиваясь, даже когда услышал крик. Предсмертный крик того, на кого напал волк. Крестик, что висел на шее, болтался, ударяясь о мужскую грудь. Уже был виден просвет… Скоро лес закончится, дальше – поле, а за полем уже и деревня. Стоит ли рассказывать барину? Еще и по шапке получить от него за россказни…

Она появилась настолько неожиданно, что он чуть было не врезался в нее, она словно выросла из земли тогда, когда до свободы оставалось самая малость.

– Далече собрался? – ехидно спросила Татьяна.

Мужик упал перед ней на колени и взмолился:

– Пощади!

Татьяна вдруг переменилась в лице, сделалась серьезной и словно не злой. Подошла к мужику, коснулась его бороды, поднимая того с колен, и так спокойно сказала ему, кивнув в сторону деревни:

– Иди.

И он пошел. Он вышел из леса аккурат возле сгоревшего сухого дерева, у которого прошлым вечером и сгорела та, что отныне была ведьмой. Глядя на место пожарища, мужик перекрестился, а затем посмотрел в сторону виднеющихся домов и широко, радостно улыбнулся. Но вдруг что-то запекло у него на груди, обжигая волосатую грудь. Он вскрикнул от боли. Его рубашка и волосы под ней уже занялись огнем, и мужик понял, что произошло: его нательный крест сам по себе вспыхнул, плавясь и капая раскаленным металлом вниз. Пока он перепуганный стягивал с себя пылающую рубаху, уже горели его штаны, а от рубахи занялись борода и волосы на голове. Крест, плотно припекшийся к телу, продолжал плавиться и гореть, от чего загоралась и кожа. Татьяна стояла у самого леса около сгоревшего прошлым вечером дерева, наблюдая за тем, как корчится один из ее убийц. Он кричал от боли и ужаса, а огонь продолжал распространяться по его телу.

Небо неожиданно затянуло тучами, да так быстро, что в умирающем сознании мужика промелькнула надежда на спасение. Но, когда бездна над ним разверзлась и под громкий шум грома с неба полил сильный дождь, мужика уже было не спасти. Татьяна прошла рядом с дымящимся, обуглившимся телом, в котором еще теплилась жизнь. Она бросила лишь взгляд на него, улыбаясь своей прекрасной и одновременно жуткой улыбкой, и, шагая по грязи, размывающейся дождем, направилась в сторону деревни.

Несмотря на то что до вечера еще было далече, небо было темным. То и дело сверкали молнии, озаряя опустевшие улицы деревни и двор барского дома. В такую погоду хозяин и скотину не выпустил бы, потому все крестьяне разбежались по своим домам. Дождь стекал по мокрым волосам Татьяны, ноги увязали в грязи, но это не мешало ей идти уверенно и прямо. Горделивый взгляд поглядывал то на одну избу, то на другую. Она знала каждого, кто приложил руку к ее смерти, и, проходя мимо дома того, кто не так давно плевал в ее сторону, обвиняя в колдовстве, которое доныне ей было неведомо, она останавливалась на мгновение, закрывала глаза и улыбалась, и в тот же миг обидчик, находясь в своем доме, хватался за горло и, не имея возможности дышать, краснел, синел и умирал от удушья на глазах семьи.