Читать книгу "Бестселлер. Сказки жуткого дома"

А она шла дальше. Дождь ей был нипочем. Дом барина как старого, так и молодого уже был виден ей. Осталось совсем немного, но за спиной кто-то прокричал:

– Таня! Танюшенька! Стой. Дочка. Остановись, прошу тебя.

Татьяна остановилась. Она медленно повернула голову, исподлобья глядя на ту, что до сегодняшнего дня звала матерью. Авдотья стояла под дождем, глядя на свою дочь, зная, что то боле не она.

– Танюша, доченька, не нужно, – повторила мать и упала коленями на землю. По морщинистому лицу бежали то ли слезы, то ли капли дождя, юбка напиталась грязью, платок с головы упал на плечи, открыв седые волосы.

Татьяна смотрела на женщину и не понимала, какие чувства испытывает к ней. Подойдя ближе, она протянула ей руку и сказала:

– Встань. Иди в дом. Ничего не бойся.

– Доченька, – продолжала плакать Авдотья, – ты ли это?

– Какая теперь уж разница? – ответила ведьма. – Той Татьяны больше нет и не будет. Она вчера сгорела на костре. Но те, кто сие злодеяние совершил, понесут за то кару. А ты ступай, женщина. Ступай к своей семье, к своим дочерям, к своему мужу. Твоя дочь умерла.

– Но вот же ты, – женщина протянула руки к Татьяне, но та отпрянула.

– Не стоит, – сказала она.

– Ты изменилась, – смутилась Авдотья.

– Это все огонь. Он изменил меня. Он выжег меня. Он расплавил меня. Я никогда боле не буду прежней, а потому не жди меня. Они хотели увидеть зло, и они его увидят. Не держи меня, ветер ведь все равно не удержишь. Да, я изменилась. А потому ступай. Не оплакивай меня. Но знай, что прах мой лежит под высокой сосной. Прах невинной, прах той, над которой поругались, которую убили. А я живу. Но с ними по одной земле мне не ходить.

Сверкнула молния, и Авдотья разглядела глаза ведьмы: это была ее и не ее дочь одновременно. Что-то от Татьяны там еще оставалось, но все же это была не она. Ведьма развернулась и снова зашагала в сторону дома барина.

– Таня! – последний раз окрикнула ее мать. Татьяна остановилась, немного повернула голову вбок, постояла так мгновение и снова зашагала вперед. Авдотья стояла под проливным дождем до тех пор, пока ее изменившаяся старшая дочь не вошла в ворота барского дома.

Во дворе было пусто, даже все собаки спрятались по норам. Грязные стопы Татьяны ступали на деревянные ступени огромного крыльца. Молния снова ярко блеснула, после чего последовал раскат грома. Татьяна открыла двери…

В доме было тихо. Таня, хитро улыбнувшись, направилась сразу к покоям барыни. Она прекрасно знала, куда идти, потому что много лет прислуживала в этом доме. Но даже работа около хозяина не спасла ее от мерзких рук Андрея Васильевича.

Хозяйка частенько ложилась опосля обеда спать, а в грозу тем паче. Дверь тихо скрипнула, и Татьяна беспрепятственно вошла во светлицу барыни. Дородная женщина, которую Таня никогда при жизни не уважала, лежала на перине и громко храпела, опочивая на спине. Бесшумно подойдя к постели, оставляя за собой грязные следы, Татьяна присела рядом с барыней, глядя на женщину с ехидной улыбкой. Но улыбка та отнюдь не была доброй. Таня положила руку на приоткрытый рот барыни, и та тут же открыла глаза. То, что она увидела, повергло ее в шок: перед ней была та, за которой она еще не так давно послала людей, дабы привели девушку к ее взрослому, любимому сыну. Та, надругавшись над которой, ее сынок просил наказать за его унижение. Та, что посмела расцарапать лицо Андрюши, за что должна было жестоко поплатиться. Мало было ее просто высечь… Или продать. Нет… Хозяйка решила полностью избавиться от поганой девки, дабы другим боле неповадно было обижать ее сыночка.

Барыня хотела закричать, но Таня приставила к своим губам указательный палец свободной руки, показывая, что лучше было бы женщине помолчать.

– Тихо, тихо, – шепотом сказала Таня. – Не нужно слов. Вы уже, барыня наша, все сказали. Да и храп тут такой стоял… Ох. Рта своего боле не открывайте. Никогда.

Убрала ведьма руку свою от лица пухлого, а губы на том лице сомкнуты теперь были так крепко, словно срослись, словно никогда и не размыкались. Замычала барыня, запаниковала, стала пытаться губы свои разлепить, да только не вышло бы у нее все равно ничего. А ведьма улыбалась, и от улыбки той жутко бабе стало.

– Ну что ж вы, барыня, – с улыбкой сказала Татьяна, – не выходит? Давайте подсоблю.

Женщина заерзала на постели, пытаясь отползти от ведьмы, но та снова ухватила ее за руку. В том месте, куда легла ладонь Татьяны, барыне стало горячо, словно она руку прислонила к огню. Она попыталась вырваться из крепкой хватки, но не могла.

– Горячо? – спросила Таня. – Мне тоже было горячо. Не представляешь, как горячо. Сперва занялись ноги, вспыхнуло то, что они надели на меня вместо платья, а после загорелось и все остальное. Горячее только в пекле. Но ты это и сама скоро узнаешь.

Татьяна отпустила руку хозяйки, и барыня тут же отползла от нее подальше. Она продолжала мычать, не имея возможности открыть рта, но теперь ее заботило еще и другое: в месте, где ее коснулась ладонь ведьмы, было черное, словно выжженное, пятно, которое стремительно стало расти и шириться по руке, а после и по всему телу. Женщина пыталась кричать, но у нее ничего не выходило, а Таня, продолжая улыбаться, встала с постели и пошла к выходу. Выйдя из покоев хозяйки, она слышала, как та бросилась вслед за ней к дверям, но двери открыть так и не смогла. Барыня стала стучать, однако Татьяну это более не волновало: она знала, что жить матери борова осталось совсем недолго, а потому спокойно зашагала в покои Андрея Васильевича.

Дверь открылась почти бесшумно, лишь немного проскрипев. Молодой барин тут же обернулся на звук, но ничего необычного, кроме распахнутой двери, не заметил.

– Кто здесь? – крикнул он, не слезая с кровати. Рядом с ним сидела голая девушка, которой от роду было не более годков четырнадцати. Радуясь, что барин отвлекся от нее, она стыдливо прикрыла рукой грудь и попыталась натянуть на свое тело простынь. – Да прекрати ты! – прикрикнул на нее Андрей Васильевич. – Поди вон, лучше, захлопни двери. Видать, закрыла ты так, дуреха неумелая.

– Да, барин, – пролепетала голая девушка и встала с постели, снова пытаясь прихватить с собой простынку, дабы скрыть ею наготу свою, но молодой хозяин мерзко и громко захохотал и выдернул из рук девушки белье.

– Так иди! – скомандовал он. – Ишь, че удумала!

Девушка, сжимаясь в саму себя от стыда, направилась к двери, подойдя к которой громко охнула и, забыв о наготе, сперва прикрыла рот руками, а затем принялась креститься.

– Беги, – тихо сказала ей Татьяна, что стояла за порогом. Девчонка, продолжая перекрещиваться, выбежала из покоев и, не оглядываясь, направилась к выходу из дома.

– Ты куда это?! – прокричал ей Андрей Васильевич, но тут же и сам потерял дар речи, когда в его светлицу вошла Татьяна. – Ты же сдохла, – с трудом пролепетал он. – Тебя же сожгли, как ведьму.

Он стоял на коленях на своей постели в той же белой рубахе, в какой был и в ночь, когда у него была Таня.

– Сожгли, – спокойно ответила девушка, закрыв за собою двери, – и что с того?

– Но так не бывает, – пробурчал барин. Таня широко улыбнулась, ее глаза злобно блеснули.

– Тебе страшно? – заботливым голосом с притворством спросила она.

– Ведьма, – боров скривился. – Чертовка. Ты сдохла!

Он плюнул в сторону подходившей к нему Татьяны, а она лишь взмахнула рукой, после чего тучное тело Андрея Васильевича отлетело от кровати в сторону, как тряпичная кукла.

– Тебе страшно? – повторила Таня уже совсем иным голосом. Барин застонал, заскулил, завыл, как малолетний ребенок, разбивший себе коленки.

– Пощади, – пропищал он, – пощади.

Таня залилась злобным смехом.

– А ты меня пощадил? – спросила она. – Ты пощадил бы ту девчушку, что была здесь только что? Ты вообще кого-то бы пощадил?

Она присела на корточки рядом с барином, который стоял перед ней на четвереньках, заливаясь слезами. Таня коснулась грязным пальцем с длинным, острым ногтем пухлой щеки, проведя по почти полностью зажившей царапине, которую ранее сама же и нанесла. Она снова почувствовала зловоние изо рта барина, скривила лицо и отвернулась.

– Ты смердишь так, будто уже издох, – не своим голосом прорычала она, выпрямляясь.

Андрей Васильевич нащупал что-то под своими руками и очень удивился, когда увидел, что рядом с его потной ладонью лежит медяный крест на шнурке: тот самый, который он оборвал с шеи Татьяны пару дней назад. Будучи в полном отчаянии, он ухватил крестик и, все так же стоя на четвереньках, выставил руку с ним вперед. Татьяна, что стояла рядом, взглянув на крест, который некогда принадлежал ей, засмеялась так громко и так жутко, что барину пришлось закрыть уши руками. В этот момент медный крестик, лежавший в потной, толстой ладони, вспыхнул ярким пламенем, словно он был не из меди, а из дерева, пропитанного смолой. Бородка и сальные патлы Андрея Васильевича тут же занялись, и барин завопил словно свинья, которая чует, что сейчас ей вонзят тесак в сердце. Таня отходила все дальше: она пятилась в сторону кровати, смеясь над полыхающем пламенем барином. Он попытался было ринуться на нее, но Татьяна умело увернулась, и Андрей Васильевич, продолжая гореть, рухнул на постель.

Распахнулась дверь. На пороге показалась зареванная голая девица, которую за руку держал барин – хозяин дома. С ними были и дворовые крестьяне, живущие при барине. Покои Андрея Васильевича, который лежал на объятой ярким пламенем кровати, были озарены огнем, стремительно расползавшимся по потолку и стенам.

– Спасайте барина, лентяи! – заорал его отец. – Живо, ни то шкуру спущу!

Но все видели, что спасать боле было некого: молодой барин Андрей Васильевич, несомненно, уже был мертв. За огнем около окна все увидели женщину, в чьих глазах отражалось пламя. Улыбка сошла с ее жутко красивого лица. Она серьезным и таким притягательным взглядом смотрела на хозяина дома, а он глядел на нее.

– Ведьма, – только и молвил он.

Огонь с новой силой занялся и уже приближался к стоящим в дверях людям, которые ждали разрешения от барина, чтобы бежать прочь и спасаться. Упала балка, но хозяин все еще видел Татьяну, стоявшую у окна.

– Барин, уходите, прошу вас, – запричитала одна из женщин. – Погубите же себя! Барин!

Он продолжал смотреть в сторону окна, но там уже никого не было.

Вся деревня повалила к дому барина, чтобы спасать его от пожара, но спасти почти ничего не удалось. Деревянный терем всполохнул, как и хворост, пропитанный смолой, что лежал у ног Татьяны. Все знали, кто был тому виной, но все молчали. А когда барин наутро послал за попом, дабы отпеть погибших жену и сына, то попа нашли коло храма, повешенным на суку крепкого дуба. Никто так и не понял, сам поп по пьяни душу дьяволу отдал, или же кто на тот свет его отправил… Да только от веревки, на которой поп висел, уж больно воняло гарью…

***

– Так оно все и было, – сказала Татьяна, когда я закончила свой рассказ. Настенька довольно улыбалась, то и дело хлопая в ладоши и переглядываясь с женщиной, что стояла теперь около окна. – Помню все, словно вчера это было, – добавила ведьма, опустила глаза и улыбнулась.

– От тебя до сих пор пахнет дымом, – подойдя ближе, сказала я этой красивой женщине, одетой в мешковину.

– Тебя бы на костре сожгли – и ты бы гарью пропахла, – с усмешкой ответила мне Татьяна.

– Меня утопили в болоте, – печально улыбнувшись, сказала я ей в ответ. – Да ты и так знаешь.

– Своими глазами видела, – снова ухмыльнулась ведьма. – Даже отчасти руку к этому приложила…

– Спасибо, что рассказала мне эту сказку! – продолжала радоваться Настенька. – Татьяна, вы мой кумир! – она демонстративно преклонилась перед женщиной.

– Ежели на кого порчу навести надобно будет – обращайтесь, – кивнула в ответ Таня. – Здешняя ведьма к вашим услугам…

– Уже ночь, – подметила я, глядя в окно. Татьяна стояла рядом, и в стекле я видела отражение ее жуткого и в то же время такого красивого лица рядом со своим. Но ведь я не видела его ни разу после своей смерти. – Я отражаюсь… Я вижу свое отражение!

Моему удивлению и радости не было предела: я вновь видела себя. И пускай то, что отражалось в стекле, отличалось от того, что я привыкла видеть, глядя в зеркало до того, как умерла, все же это была я.

– Наши отражения видны только нам, а вот твое отныне могут видеть и живые, и мертвые, то есть – ты! – сказала Таня. – Не благодари. Это мой тебе дар. Ведьма я или кто? – она лукаво рассмеялась, растянув на бледном лице свою злобную, но прекрасную улыбку. – Любуйся собой, сколько душе твоей угодно. Или духу, – она снова усмехнулась. – Ты прости, что я тогда так с тобой… Около библиотеки. Но ты была нам нужна. Наш дом с тобой… Он словно ожил! Наши истории с тобой снова живы, как и мы сами. Мы все ожили…

– Вот только не я, – ответила я.

– Попроси нашего творца написать о тебе книгу, – шепнула мне на ухо Татьяна, стоя за моей спиной. – И тогда ты будешь одной из нас…

Комната №2. Цирк

Комната №2. Цирк

– А разве в этой комнате кто-то живет?

Настенька подвела меня к темной деревянной двери, на которой висел навесной замок.

– Еще как живет, – улыбнулась девочка. – Просто он не участвовал в борьбе за тебя, – как всегда, по-особому хихикнула она. – А сама ты в эту комнату не входила. Даже Марта сюда редко заходит: писатель не разрешает ей делать это часто.

– Почему?

– Ему страшно…

Настя прошла сквозь дверь, и я, колеблясь одно мгновение, последовала за ней. Комната, в которой мы оказались, напомнила мне фото старых советских квартир или гостиничных номеров: старое кресло с деревянными квадратными быльцами, такой же небольшой старый диван, огромный платяной шкаф с маленьким ключиком, торчащим из замочной скважины в дверце, и невысокий комод на деревянных ножках. На этом комоде под толстым слоем пыли и лежала старая тоненькая книжка Александра Королева «Шапито».

– Я не читала ее, – призналась я Настеньке. – Скажу тебе больше: я даже не знала о ней.

– Это весьма короткий рассказ, – раздался хриплый голос за нашими спинами. Если бы я умела бояться, я бы в тот момент испугалась, а по моей вспотевшей спине вмиг пробежался бы холодок. Но я не потела, эмоций почти не испытывала, тепла или холода не ощущала. И все же мне было немного не по себе. Я услышала скрип открывающейся дверцы шкафа, который наверняка было слышно и в коридоре первого этажа, и, будь я жива, я бы точно подпрыгнула на месте от испуга, находясь около этой комнаты.

Я медленно повернулась и увидела темную фигуру, что, сгорбившись, стояла в тени в шкафу.

– Добрый день, – радостно сказала Настя, глядя в бесконечную темноту старого обыкновенного шкафа.

– Добрый, милая девочка, – ответил хриплый голос. – Ты хочешь увидеть представление?

– Меня вы не проведете, – пригрозила пальчиком Настенька. – Мы с вами в соседстве живем уже сколько? Тридцать лет? Сорок? Я вас хорошо знаю!

Настенька рассмеялась, и ей в ответ раздался хриплый смех, что исходил из шкафа.

– Знакомьтесь: это – Света. Теперь она живет с нами.

Не зная, как реагировать, я смогла произнести лишь робкое «Здрасьте», глядя на темную фигуру, что виднелась за пустыми вешалками.

– Бывали ли вы в цирке, Светлана?

– Пару раз, в детстве.

– И что вам в нем нравилось больше всего?

Я задумалась. Я никогда не любила цирк. Более того, я боялась его: клоуны пугали меня, а во время прыжков и других тюков акробатов я всегда закрывала глаза руками, боясь увидеть, как они сорвутся и непременно сломают себе шею.

– Животные, – ответила я. – Я любила смотреть представления с милыми пудельками.

Тот, кто прятался в шкафу, громко рассмеялся.

– Пудели… – снова прохрипел он. – В моей истории вы их не найдете.

– А что будет в вашей истории? – спросила я.

– Вот прочтете и узнаете…

– А вы выйдете к нам?

– Хмм… – прохрипел тот, кто прятался в шкафу. – Он запрещает мне. Однако я не самый послушный его персонаж.

– Ну хорошо. Настя, ты поможешь мне?

Настенька открыла старую книжку в желтой обложке, которая больше напоминала брошюру.

– Действительно, лишь рассказ… – сказала я и приступила к чтению «Шапито».

***

Шел проливной дождь. Дороги размыло, колеса повозок утопали в грязи, а ноги лошадей увязали, словно в трясине. Было решено сделать привал у ближайшей деревушки – до столицы в срок все равно уже было не поспеть.

Намечалась крупная ярмарка, а, значит, можно было бы неплохо подзаработать. Шапито пользовались огромной популярностью во времена царской России: трюкачи, акробаты, силачи и, конечно же, клоуны. В представлении, которое показывала эта труппа, участвовало два клоуна: Белый и Рыжий. Публике их так и представляли.

Всего в труппе было пятнадцать человек и один дрессированный медведь. Как это часто бывало, работали целыми семьями: родители выступают, дети убирают за животными, участвуют в установке шатров и созывают народ на ярмарках, а потому из пятнадцати человек труппы двоим не было еще и десяти лет, а трое парнишек уже были отроками.

Вот двоих из этих ребят и было решено послать в деревню, дабы прикупить молока да хлеба свежего, ежели люд деревенский сподобился бы такое продать. Укрывшись от дождя, два двоюродных брата: Мишка да Васька взяли у родителей денег и направились к деревушке, около которой их цирк и увяз в грязи.

Вечерело, однако было еще светло и, несмотря на сильный дождь, тепло.

– Тут хоть живет кто? – спросил брата Васька, глядя на покосившиеся домики с закрытыми ставнями.

– Ну, коль не живут, – ответил ему старший двоюродный брат, что выглядел старше Василия и был намного выше его, – то перебьемся. Колодец хотя бы отыскать, а то снова дождевую воду собирать придется.

– А мне она нравится, – растянул довольную улыбку Васька, подставив потом язык под капли дождя. Мишка отвесил кузену подзатыльник, и они пошли дальше между домами.

– И все же ты прав, – сказал Михаил. – Деревня, кажись, совсем нежилая…

Дворики перед домами поросли травой. В грязи не было видно никаких следов от людей или от скотины. Даже собака ни одна не залаяла при приближении чужаков.

– Вон, гляди, – сказал Васька, – там вроде свет горит.

В самом дальнем доме этой небольшой, забытой и людьми, и, судя по всему, Богом, деревни в окошке мерцал огонек от свечи.

– Может, нам лучше туда не ходить? – с волнением в голосе сказал Михаил.

– Да ладно тебе, – махнул рукой Васька. – Уже почти дошли.

Когда парни уже подходили к невысокому забору у старой избушки, в окне которой горел маленький огонек, дверь дома распахнулась, и они увидели на пороге высокого, здорового мужика. Братья тут же остановились, растерявшись.

– Здрав будь, добрый человек, – неуверенно, но достаточно громко выкрикнул Михаил. – Мы были вынуждены остановиться неподалеку, застряв в непогоду в грязи. Хотели бы узнать: можно ли у тебя или у других жителей деревни прикупить чего-то из еды.

– Кто это – мы? – хриплым голосом переспросил мужик.

Васька неосознанно сделал шаг назад, спрятавшись за спиной брата. Он выглядывал из-за плеча Мишки на мужика, что стоял на пороге своего дома, и не мог понять: стоит ли бояться его или нет. Выглядел мужик обыкновенно: высокий, крепкий, средних лет, без бороды и коротко стрижен. Одет был в белую рубаху навыпуск и темные штаны, заправленные в высокие сапоги. Цирк много разъезжал по стране, а потому ребята знали, что такая обувка стоит недешево и доступна отнюдь не всем.

«Или купил, или украл, – подумал про себя Миша. – Или с кого-то снял…»

– Мы из цирка, – выкрикнул парень. – Стоим недалеко отсюда. Переждем непогоду и двинемся далее, в столицу.

– Дождь затяжной, – ответил мужик. – Надолго, видать, вы тут застряли…

– Вы один здесь живете? – осторожно спросил Васька. Мужик коварно улыбнулся в ответ.

– С мамкой, – сказал он. – Больная она у меня. Вот лежит тут, болезная… Все в столицу переехали, а я один с ней живу. Вы это… К себе идите. В дом не пущу, уж не серчайте. Я сам в погребе проверю и, ежели чего найду съестного, вам принесу. Мне одному много не надо.

– Хорошо, – робко ответил Мишка, – спасибо вам, добрый человек. А мы, пожалуй, пойдем…

Он был рад, что мужик не позвал их в дом, был рад поскорее уйти оттуда – не нравилась ему та деревня. Пытаясь переминаться с одной ноги на другую, чтобы двинуться с места, оба парня заметили, насколько это тяжело им давалось: в жидкой грязи их ноги утопали, как в болоте.

Тропинки размыло. Два брата с трудом добрались до лагеря, который разбили члены труппы.

– Ну что там? – спросил Андрей, отец Михаила, который в их цирке выступал в роли силача Самсона. Андрей знал, что сын пошел в него, и в скором будущем, вероятно, будет еще крупнее и сильнее своего отца.

– Не нравится мне та деревня, – честно сказал Мишка. – Мертвая. Другого слова не могу подобрать. Всего один жилой дом, в котором мужик живет с матерью.

– Это он вам так сказал? – спросил отец.

– Он, – ответил Миша. – Сказал, что мать его болеет, а потому и уйти он отсюда не может. А все другие жители деревни уехали.

– И куда же, спрашивается?

– Убил он их, – влез в разговор Васька. – Сапоги на нем такие… Добротные! Такие просто так не купить. Я сразу понял: снял с кого-то!

– А ежели человек тот правду вам сказал, и мать его действительно больна? А? А вы тут уже навыдумывали себе. Еды-то хоть взяли?

– Сказал, что сам принесет, – пробурчал Мишка.

– Вот видишь, – махнул рукой Андрей. – Эх вы… Лоботрясы! Идите, лошадей накормите да у Дымки клетку почистите. Да, глядите мне, не подлезьте к ней близко: один цепь придерживает, другой чистит.

Это была обычная рутина цирка, к которой оба парня привыкли еще с малку: их мамки приходились друг другу родными сестрами, к тому же были они близнецами, что с юных лет выступали вместе в цирках, показывая людям различные фокусы: одну сестру фокусник в короб или чемодан прятал, а вторую представлял публике, находя ее где-то среди зрительного зала или же в другом ящике. В цирке сестры и мужей себе нашли: одна вышла замуж за силача, что в выступлениях звался Самсоном, другая – за клоуна, которому очень подходило имя Рыжий: отец Васьки не носил парик, выходя перед людьми, как есть – со своими густыми рыжими кудрями.

А Дымкой звали медведицу, что уже три года жила с этой труппой, колеся вместе с ней по России-матушке в просторной, но все же клетке. К Ваське с Мишкой она привыкла, но ребята все равно были осторожны со зверем: несмотря на то, что Дымку с маленького медвежонка воспитывали люди, она оставалась диким и сильным зверем. И в труппе об этом не забывали.

Дождь не прекращался. Из-за низко нависших серых туч темнота наступила намного раньше, чем должна была наступить. Провизии еще хватало, но от свежего мяса и молока никто бы не отказался.

– Не пришел ваш мужик в сапогах, – ухмыльнулся за ужином Андрей, глядя на двоюродных братьев.

– Оно и к лучшему, – пробурчал себе под нос Мишка. – Не понравился он мне.

– Ночь пересидим здесь, – сказал его отец, – а утром поглядим. Даст Бог, на небе вода вся закончится к утру, – он рассмеялся, жуя соленое сало с коркой хлеба, – тогда и выдвинемся.

– А коли к утру не закончится вода в небе? – спросил его отец Васьки, клоун Рыжий.

– А тогда молиться будем пуще прежнего…

Но молиться к утру уже было почти некому.

Первыми забеспокоились лошади: они ржали и били копытами по мокрой, вязкой земле, пытаясь освободиться.

– Тише, тише! – сказал им Рыжий клоун, который в ту минуту отнюдь не выглядел как клоун: грязная рубаха по колено, засмоленные рыжие кудри, что свисали почти до плеч, уставшее, сонное, конопатое лицо. – Чего вы расшумелись тут? Кто вас напугал?

Он не успел вскрикнуть, не успел издать ни звука или хотя бы понять, что же произошло. Лишь лошади продолжили беспокоиться и шуметь, стараясь не наступить на рыжую голову, что теперь валялась у них под ногами. Но голова там надолго лежать не осталась…

– Помоги отцу, – шепотом сказала мать Васьки, растолкав его сонного и вручая ему в руки огарок горящей свечи. – Слышь, что говорю? Там лошади расшумелись. Батька туда к ним пошел. Не справляется. Бери Мишку, и дуйте. Нужно усмирить животину.

Васька неохотно поднялся с места, толкнул в бок спящего кузена.

– Мишка, – шепнул он ему, – там что-то лошади забеспокоились. Пойдем, посмотрим. Батя мой туда пошел, видать, не справляется один.

Под двумя огромными шатрами, в которых и проходили представления и приготовления к ним, стояло несколько повозок, в которых спали люди. Шатер поменьше, под которым укрыли лошадей, был немного поодаль.

– Недоброе у меня предчувствие, – пробурчал сонный Михаил и пошел вслед за братом.

Не дойдя до лошадей, оба услышали, как за их спинами закричал кто-то из женщин: чья именно это мать, они так и не разобрали.

– Погоди, – ухватил Миша за руку брата, который уже готов был побежать назад, – гляди.

Он указал вперед, туда, где стояли лошади: из-за угла на земле виднелись ноги.

– Батя! – закричал Васька и бросился вперед, но, как только он добежал до ног отца, то закричал еще громче, чем за его спиной все еще раздавался крик то ли его матери, то ли его родной тетки, матери Мишки. – Батя! – повторил он, после чего отвернулся, и его вырвало.

Миша медленно подошел к ногам отца своего кузена, заглянул за угол, и его самого чуть не стошнило: от рыжего клоуна остались лишь его ноги, а все, что было выше пояса, отсутствовало.

– Пойдем отсюда, – негромко сказал Мишка и, видя, что никакой реакции от его брата не последовало, ухватил его за шкирку и вытолкал из этого шатра. Васька стоял перед ним, заливаясь слезами, лицо же его конопатое было перепачкано еще непереваренным ужином. – Мамы, – только и сказал Миша, как Васька тут же утерся рукавом и молча последовал за двоюродным братом.

Женский крик, что шел, как оказалось, из повозки, в которой находились мать и сестра Васи, прекратился.

– Стой, – сказал брату Миша. – Я сам.

– Вася… – раздался тихий стон из повозки.

Васька оттолкнул брата и приоткрыл накидку, все еще держа огарок свечи. То, что он там увидел, повергло парнишку в шок: вся одежда, вся постель, все, что находилось внутри повозки, было в крови. Сразу он и не понял, где его мать, но, когда увидел ее, пожалел о том, что увидел.

– Мама, – снова зарыдал Васька, не решаясь забраться в повозку.

– У него голова твоего отца… – только и смогла вымолвить женщина, как тут же испустила дух. За ее распоротым телом Василий увидел что-то, что напоминало куклу, но он понял: это была вовсе не кукла – то было тело его младшей сестры.

Васька заорал так громко, как только мог. Он ринулся куда-то в сторону, но Мишка схватил брата и силой притянул к себе.

– Мой отец силач, – тихо сказал Миша Ваське, – он справится с ним.

– Ты видел их? – дрожащим голосом, не прекращая плакать, спросил Мишку брат. – Ты видел мою маму? Он убил ее. Убил отца. Убил их всех.

– Надобно моих отыскать поскорее… И бежать.

– Куда бежать? – продолжил реветь Василий. – Там дождь льет, как из ведра, а во всей округе не единой живой души. Кроме него…

Мишка понимал, что его брат прав. Но и бездействовать, опустив руки, он не мог.

Дождь, барабаня по крышам шатров, заглушал многие шумы. Он заглушил тихие стоны умирающих, которым вспарывали брюхо, отрывали головы, разрубали пополам. Белого клоуна постигла участь Рыжего, но лишь частично: рыжая, кудрявая шевелюра так пришлась по душе душегубу, что он решил оставить ее себе. Он срезал скальп с оторванной им головы Васькиного отца, натянул скальп на свою голову, нашел клоунские белила и измазал ими лицо.

Андрей по прозвищу Самсон был примерно одной комплекции с убийцей, но мощные мускулы не спасли и его: он не услышал, как злодей подобрался сзади, потому что тот стоял за шатром. Что-то холодное и очень острое вошло в спину Андрея, аккурат пробив его хребет. Ноги вмиг отнялись, и мускулистый Самсон, во время каждого выступления поднимавший на своих плечах лошадь, тут же упал навзничь. Он выл от бессилия, не имея возможности помочь своей жене, когда видел, как жестоко с ней разделывался тот, что нацепил на свою голову скальп Рыжего клоуна. Андрей выл, пытался ползти, но не мог. Ноги отнялись, а кровь, выливаясь, уже напитала рубаху и сено, которое было настелено поверх травы и грязи. Его сознание угасало, но, увы, его хватило ровно на то, чтобы Андрей увидел, как обезглавили его жену. Последняя мысль, что промелькнула в умирающем мозге, была: «Мишка…».

Миша нашел своих родителей и других членов труппы. Голова его матери лежала рядом с телом отца, из которого был полностью вырван хребет и брошен рядом. Тут же в клетке бушевала Дымка, ревя и пытаясь вырваться.

– Миш, – плакал Васька. – Что ж это такое, а? Почему они все лежат? Так ведь не должно быть. Они же не могли все умереть!

Но Миша молчал. Он смотрел по сторонам исподлобья взглядом дикого зверя, которого загнали в угол и тычут в него со всех сторон длинными и острыми копьями. Он словно выбирал, на кого же сперва броситься, чтобы не быть поверженным сразу, а успеть захватить с собой на тот свет как можно больше врагов. Он видел голову матери, он видел тело отца, он видел тела других своих близких, с кем прожил бок о бок всю свою недолгую жизнь. Его ноздри расширились, сердце билось с бешеной скоростью, кулаки сжались.

– Дымка, – только и сказал он. – Выпустим Дымку.

Братья направились к клетке с медведицей, но услышали какую-то мелодию: кто-то за их спинами насвистывал детскую песенку.

– Открывай замок, – шепотом скомандовал Миша брату, зная, что у того при себе всегда есть ключ от клетки Дымки, – открывай, а я войду туда вместе с ним.

Васька бросился к клетке, но перепуганная медведица чуть не сшибла парнишку, пытаясь ударить его лапой, просунутой через прутья.

– Эй, Дымка! Ты чего? Это же я! – раздраженно и даже злобно закричал на нее Вася, стараясь быстро справиться с замком, что висел на клетке.

– Решили спрятаться от меня у медведя? – прохрипел уже знакомый голос.

Он вышел из-за одной из повозок: высокие сапоги, темные штаны и рубаха, которая теперь вся была перепачкана кровью. На замазанное белилами лицо натекла и уже высохла кровь отца Васьки – Рыжего клоуна, чьи кудри теперь свисали с чужой головы.

Мишка думал быстро, насколько у него это выходило, но он не мог решить, что же будет надежнее: выпустить Дымку и надеяться, что она нападет на этого душегуба, или же самим спрятаться в ее клетке, и будь что будет. Но за него уже сделал выбор Васька: тот отбросил замок в сторону и распахнул дверцу в клетке огромной медведицы.

– Теперь я Рыжий клоун, – смеясь, хриплым голосом проговорил убийца и принялся плясать и кривляться перед животным, что уже покидало свою клетку.