Читать книгу "Яблочный снег"

Глава 10

От насильственного превращения в красавицу меня спасает очень своевременное появление Люси, которая мало того что запрещает мне полноценно мыть голову (под повязкой у меня, оказывается, несколько швов на затылке), так еще и сообщает, что скоро прибудет полиция для допроса о случившемся (главврач уже согласовала).

Мама ругается и вымещает разочарование на опять попавшей ей под горячую руку медсестре. А я выдыхаю с облегчением – экзекуция отменяется.

В итоге Люся сбегает, провожаемая обещанием, что работать ей здесь осталось недолго. А мама удовлетворяется тем, что помогает мне помыть лишь те волосы, которые грязными сосульками спускаются из-под повязки на плечи. Теперь они мокрые и вкусно пахнут, а еще, когда высохнут, должны стать послушными и шелковистыми, если верить надписи на этикетке шампуня.

– Мам, ты бы полегче с Люсей, – говорю, когда та, не слушая моих возражений, сама принимается просушивать мне волосы маленьким жестким полотенцем.

– Ну вот что им стоило фен и нормальные условия организовать... – Прерывается, смотрит на меня как на сумасшедшую. – В каком смысле полегче? Ты бы видела, как эта хамка вела себя со мной в первый день. А тут, глядите-ка, строит из себя саму любезность. Нет уж, я все помню. Пусть скажет спасибо, если отделается жалобой ее начальству и всего лишь увольнением, а не заявлением в прокуратуру и запретом на профессиональную деятельность.

Какие-то уж очень наполеоновские планы. И из-за чего? Из-за того, что существует регламент, по которому посещение пациентов в палате интенсивной терапии запрещено?

– Зачем? – Искренне не понимаю. – К чему затевать скандал?

– Чтобы проучить!

Второе «зачем» не повторяю, но мне неуютно и неприятно.

Я помню, как мама кричала тогда в коридоре и сыпала вокруг угрозами направо и налево. Да и сегодня обращалась вовсе не уважительно не только с ненавистной ей Люсей, но и с Тихоном Степановичем, который старше нее лет на двадцать. Зачем так себя вести, для чего? Она же сама лезет в бутылку, сама провоцирует на пустом месте, когда можно спокойно поговорить…

– Ой, Оленька, ты прямо как в детстве, – со вздохом качает головой мама, наконец отстав от меня с полотенцем. – Синичку жалко, воробушка жалко...

– А потом я выросла и перестала быть такой... жалостливой? – Смотрю на нее в упор.

– Ну конечно. – Мама все еще не понимает. – Да что с тобой, милая? С чего такое лицо?

И правда. Все ведь прекрасно, не так ли?

Дергаю плечом и отвожу взгляд.

– Ничего. Все нормально.

Мама же недовольно хмыкает, а потом вдруг протягивает руку и хватает меня за подбородок, вынуждая поднять голову.

– Нет, милая, так не пойдет. Ну-ка говори как есть, чего ты там еще удумала?

А меня внезапно накрывает до кровавой пелены перед глазами. Надменный тон, взгляд свысока, да еще и этот пренебрежительный жест…

Не спеша, словно в замедленной съемке, поднимаю руку и кладу ладонь на ее запястье. Сжимаю пальцы.

– Никогда больше так не делай, – говорю тихо, но предельно серьезно.

Мама ахает и отдергивает от меня руку, будто на нее плеснули кипятком. Смотрит обиженно.

– Оленька, я же любя. Я тебя не узнаю, милая.

– Какое совпадение, – бормочу себе под нос и разворачиваюсь, возвращаюсь обратно в палату.

За спиной гневно стучат острые каблучки.

– Ну уж нет, Ольга Викторовна, мы не закончили! – Вот как, значит? Слово против – и мы уже по имени-отчеству? Не оборачиваюсь. – Оля! Я с тобой разговариваю!

И я уже готова взорваться и наговорить действительно лишнего, как дверь, ведущая в коридор, вдруг открывается.

– Ольга Викторовна, полиция приехала, – сообщает Люся и спешит ретироваться из поля зрения моей и без того разъяренной матери.

А в палату, совершенно для меня неожиданно, входят сразу четверо: Руслан, незнакомый мне темноволосый мужчина – примерно его ровесник, девушка с цветными дредами на голове и с пестрым букетом цветов в руках и… высокая тонкокостная женщина неопределенного, но точно не юного возраста, с иссиня-черными волосами и орлиным носом над ярко-алыми губами. Такая по уходу за собой способна дать фору даже моей маме. Только мама придерживается образа нежной принцессы (пока не начинает скандалить, ага), а эта скорее Злой королевы – прекрасной, но опасной, о чем говорят и ее резкие, чеканные черты лица, и цепкие темные глаза.

Должно быть, потому что женщина входит в палату первой, я смотрю на нее дольше и пристальнее, чем на остальных. А она – на меня. И не понять, враждебно или просто оценивающе. Потом уголки ее губ разочарованно ползут вниз. Что сказать? Это она меня еще до мытья волос не видела.

– Ой, сколько вас! – быстрее меня ориентируется мама, тут же позабыв о Люсе и расплывшись в самой что ни на есть любезной улыбке. – Здравствуйте! Добро пожаловать! Русланчик, дорогой, и ты здесь! – Сложно не заметить того, кто из-за своих внушительных габаритов еле протиснулся в дверной проем.

Однако «дорогой Русланчик» не то чтобы рад, что я оказалась в палате не одна.

– Милена Вадимовна, – кивает он теще без прежнего энтузиазма и весьма красноречиво скашивает глаза за Злую королеву.

Но мама то ли несильна в невербальных посылах, то ли просто предпочитает прикинуться дурочкой, когда ей это выгодно (предполагаю, второе), и остается на месте, продолжая улыбаться.

Правда, недолго.

Брюнетка одаривает ее равнодушным взглядом.

– Добрый день, госпожа Романовская…

– А мы с вами разве знако… – начинает мама, но закончить не успевает.

– …Капитан Кондрашов, проводите посторонних из палаты, будьте так любезны.

Мама от возмущения теряет дар речи. Руслан мучительно краснеет. А Моцарт начинает бессовестно ржать.

Тоже недолго.

Потому что черные глаза Королевы тут же останавливаются на нем, сужаясь в опасные щелки.

Глава 11

– Да нет его здесь, в коридор смотался, – сообщает все еще не знакомый мне мужчина, только что внимательно исследовавший подоконник.

– Ой, а тут и вазы нет, – расстроенно произносит девушка с дредами, все еще прижимая к себе букет.

– Анжелика Борисовна, зря вы так с Миленой Вадимовной, – в свою очередь переживает за тещу Руслан.

Но вся штука в том, что заговаривают все трое одновременно. И так же одновременно замолкают под укоризненным взглядом Злой королевы.

После чего темноволосый, пытающийся отыскать Моцарта, равнодушно пожимает плечами. Достает из кармана джинсов смартфон, опирается о подоконник бедрами и теряет к происходящему интерес, уткнувшись в гаджет.

Девушка опускает взгляд и печально гладит белые и оранжевые лепестки то ли гербер, то ли просто крупных ромашек.

Руслан вздыхает и закладывает руки за спину, проходясь взглядом по помещению с явным выражением «а я что, я ничего» на лице.

А Королева наконец устремляет свой хищный взгляд на меня.

– Привет, Оль. Правда ничего не помнишь? – спрашивает неожиданно мягко, совсем другим тоном, чем разговаривала с мамой.

– Привет... – неуверенно повторяю за ней. Что ни говори, такое панибратское обращение неожиданно. – Не помню. – Качаю головой.

Женщина хмурится, и я почти уверена, что услышу сейчас нечто неприятное, но она только вздыхает.

– Ну, значит, давай знакомиться, – провозглашает совершенно спокойно. – Рус, подай стул, будь любезен. Разговор будет долгим.

❆❆❆

– Это Агата Зотова, – устроившись на стуле неподалеку от кровати, где сижу я, начинает Злая королева, она же Анжелика Борисовна. – Агата?

– А... Да... – Девушка, словно проснувшись, отрывает взгляд от букета, который все это время качает в руках, и вскидывает голову. – Привет, Оль. – И снова смотрит глазами, полными вселенской тоски, на цветы. – А если их куда-то в ванную? Жалко. Завянут же.

Кажется, для нее это важно.

– Конечно, – киваю. – Можешь зайти. Посмотри там...

Хочу сказать «что-нибудь подходящее», но не договариваю. Лицо Агаты тут же светлеет, и она, не дослушав, бросается в ванную. Только успевают мелькнуть в зазоре между косяком и дверью подол ее длинного вязаного платья да фиолетовые нити, вплетенные в дреды.

Вот это любовь к цветам!

Перевожу растерянный взгляд на Руслана как на того, с кем я знакома дольше всего. Но Кондрашов только пожимает могучим плечом, мол, она такая, это нормально.

Л-ладно…

– А это Павел Елагин, – продолжает Королева, тоже явно не впечатлившись порывистостью любительницы растений.

И я послушно поворачиваю голову к мужчине у окна. По сравнению с Русланом он просто миниатюрный, но на самом деле довольно высокий, просто больше жилистый, чем накачанный. Черные джинсы, черная же водолазка, короткая стрижка. Лет тридцать пять. Не урод, не красавец – обычный, можно сказать, ничем не примечательный и самый не привлекающий своей внешностью внимания из всего пришедшего по мою душу квартета.

Впрочем, он и сам не слишком внимателен к окружающим. Продолжает что-то лениво скроллить в телефоне и никак не реагирует на то, что его назвали по имени. Призрак интересовал его гораздо больше, чем я, к которой он, собственно, и пришел.

– Паша! – повышает тон Анжелика Борисовна.

Однако тот и не думает отвлекаться от своего занятия.

– Угу, – откликается коротко и, не глядя в нашу сторону, приподнимает руку ладонью от себя. Здоровается, значит.

– И тебе привет, – бормочу себе под нос и снова поворачиваюсь к своей, надо понимать, начальнице.

– А я, – продолжает она, видя, что вновь завладела моим вниманием, – Анжелика Борисовна Старолевская. Для своих – просто Анжелика.

Надо же, она даже умеет доброжелательно улыбаться. Но у меня все равно от нее мороз по коже. Сидит, покачивает лакированным ботильоном на металлической большущей, словно гигантский гвоздь, шпильке, а мне упорно кажется, что еще минута – и залепит мне этим каблуком промеж глаз.

– А я, – спрашиваю прямо, кое-как заставив себя не смотреть на покачивающийся «гвоздь», – «своя»?

Замечаю, как губы Елагина кривятся в сардонической усмешке.

– Конечно своя, Оль, – заверяет меня Руслан. Каким-то мистическим образом он умудрился подобраться ко мне поближе и теперь успокоительно кладет горячую ладонь на мое плечо.

Не успокаивает. Наоборот, мгновенно напрягаюсь, но не дергаюсь: просить собственного мужа не трогать меня – при свидетелях точно плохая идея.

– Своя, – подтверждает слова Руслана Анжелика, смотря на меня в упор. – Естественно, своя, Оль. Ты важная часть команды, одна из нас.

Звучит так, будто мы все члены какой-то секты, а не сослуживцы.

Анжелика смотрит на меня, явно ожидая какой-то реакции.

Руслан теперь не просто держит ладонь у меня на плече, но и ласково поглаживает по нему, чем невероятно отвлекает.

Агата еще в ванной, и теперь оттуда отчетливо слышен шум бегущей из крана воды.

Елагин – в телефоне.

Моцарт – до поры до времени схоронился где-то в коридоре.

И я решаюсь, спрашиваю в лоб:

– Вы не из полиции?

Анжелика прищуривается.

– Не «вы», а «мы». Из нее, но не совсем.

Понятнее не стало.

А Королева поднимает глаза к Руслану и кивает в мою сторону.

– Покажи ей удостоверение.

Свое она, что ли, не носит? Но спросить ничего не успеваю: мне на колени ложится красная корочка.

«МВД России»… Открываю. «Капитан полиции Руслан Евгеньевич Кондрашов, оперуполномоченный, ОБЭП».

Аббревиатура смутно знакома.

– Э-э... Экономические преступления? – Кажется, что-то припоминаю.

– Почти. – Губы Анжелики трогает ироничная улыбка. – Сейчас так называется только один отдел – отдел по борьбе с эзотерическими преступлениями. Но, да, прежнее название «экономистов» служит нам неплохим прикрытием.

– Э-э... – очень «умно» повторяю я. – Какими преступлениями?

– Эзотерическими, – бесстрастно повторяет Злая королева, которая таки решила добить меня словами, а не шпилькой ботинка. – В нем служат люди с особыми способностями. Такие, как ты.

В этот момент дверь ванной комнаты распахивается, и на пороге появляется довольная Агата.

– Я шампунь вылила, ничего? – Демонстрирует мне флакон со срезанным горлышком, в котором теперь красуется ее букет. – Тебя ведь выпишут скоро, а они завянут.

Первая мысль: маму хватит удар. Вторая: как бы от таких новостей удар не хватил меня.

– Ничего, – отвечаю с заминкой.

Шампунь мне точно не жалко.

Глава 12

– Моцарт, – зову, выглядывая в коридор.

– Девушка, у нас не предусмотрена музыка, – буркает проходящая мимо медсестра, и мне приходится смущенно поджать губы и кивнуть.

– Моцарт, зайди в палату, – на сей раз заговариваю, только убедившись, что сотрудница учреждения отошла достаточно далеко.

– Да щас, – фыркает мой призрачный друг. Он стоит, подпирая стену и обиженно скрестив руки на груди, и смотрит на меня как на предательницу. – Я слышал, о чем вы говорили. Они хотят меня развеять без суда и следствия.

Хотели. Потому что неупокоенные души – это опасно, и при обнаружении их надо «зачищать». Но потом мы выяснили, что все, кроме меня, видят призраков как нечто мутное и бесформенное, то ли сгусток тумана, то ли облако, а некоторые вообще просто чувствуют, что неживое где-то рядом.

Качаю головой.

– А сейчас они хотят поговорить. Я не должна тебя видеть, но вижу. Это странно. – И еще страннее, что раньше, до травмы и потери памяти, у меня каких-то особенных способностей не наблюдалось. – И двухметровая привязка к живому тоже.

– Пф-ф, – закатывает глаза Моцарт и не двигается с места.

– Ты хочешь выяснить, как умер, или нет? – понижаю голос до шепота, когда в конце коридора появляется мужчина в белом халате. Кошу глаза в его сторону. – Или поговорим еще – и вместе поедем в дурку?

– Это называется психоневрологический диспансер.

– Поумничай еще, – уже шиплю, почти не разжимая губ. – Тоже мне, музыкант-психиатр.

Щурится, смотрит недоверчиво.

– Ну же! – От нетерпения топаю босой ногой по полу.

– У вас там все в порядке?! – Идущий в нашу сторону доктор ускоряет шаг.

Дарю ему извиняющуюся улыбку и скрываюсь в палате.

К счастью, Моцарт летит за мной.

❆❆❆

– Ничего необычного не вижу. – Наконец расставшийся со своим телефоном Елагин обходит Моцарта, который стоит посреди помещения, по кругу. – Обычный дух. Довольно сильный, плотность высокая.

– И я не вижу, – бросает через плечо Агата.

Цветы категорически отказываются стоять вертикально, и флакон из-под шампуня постоянно заваливается на бок под их весом. Поэтому девушка присела на корточки возле прикроватной тумбы и уже минут пятнадцать безуспешно борется с гравитацией. – Обычная тучка. Но незлая.

– Еще какая уже злая, – ворчит Моцарт, тем не менее стоя на одном месте и позволяя себя рассматривать.

– Руслан? – Анжелика как главный судья переводит взгляд на Кондрашова.

Тот пожимает плечами.

– Только колебания. Как обычно. Вот сейчас сильнее.

– Он заговорил, – подсказываю, но на меня, сидящую на кровати, никто не обращает внимания.

– Я тоже, – выносит вердикт начальница, и я не понимаю, с кем из высказавшихся она соглашается. – Но опасности не чувствую. Безобидный.

– Ну спасибо!

– Моцарт, – шикаю на него. Он что, не понимает, что эти люди на самом деле способны его развеять в любой момент?

А взгляды присутствующих останавливаются на мне. Правда, Елагина недолго.

– Я свое мнение сказал: можно оставить пока, – говорит Павел и вновь отходит к окну, достает телефон.

– Зайка, а почему Моцарт? – недоумевает Кондрашов.

– Потому что Бетховеном уже назвали собаку! – огрызается призрак.

Я прыскаю от смеха, но тут же становлюсь серьезной под озадаченными взглядами Анжелики и Руслана.

– Мы думаем, он музыкант.

– Был, – буркает Моцарт.

– Был музыкантом, – повторяю за ним.

Переглядываются, на лицах сомнение.

– Я не сошла сума, – считаю своим долгом прояснить. – Я действительно его вижу и разговариваю с ним. Это парень, лет восемнадцать-двадцать, натуральный блондин, волосы ниже плеч...

– Паш, запиши, – приказывает Анжелика.

– Уже пишу, – откликается Елагин, не меняя позы, и не поймешь, правда он записывает мои слова или общается с кем-то в мессенджере.

На всякий случай повторяю:

– Волосы ниже плеч, прямые, светлые. Нос прямой, глаза серые, губы тонкие, бледные, лицо узкое, удлиненное. Одет в бордовый свитер, серое пальто и голубые драные джинсы. На шее шарф. На ногах – кеды. Обычные летние, черные с белой подошвой.

– Записал. – Видимо, Павел все-таки слушал. – Спрошу у убойного.

– И в списках пропавших без вести! – вытягивает в его сторону шею Моцарт.

– Думаю, они разберутся, – говорю.

– Надеюсь, – вздыхает призрак.

– А пока что? – вмешивается Руслан. – Я, конечно, вижу, что оно безвредное...

– Сам ты «оно», – обижается Моцарт.

– ...но Ольку выпишут только через несколько дней. А если ничего не сделаем, то мы и домой с ним поедем. Как-то не нравится мне, что с ней так долго будет это.

– Давай хотя бы звать его Моцартом, – прошу, заметив, как призрак морщится от использованного в его адрес слова.

– Зай, он мертвый, – осторожно, как дурочке, мягко-мягко.

– Я знаю.

– Анжелика? – Руслан переводит взгляд на начальницу, явно прося его поддержать.

– Паша? – та в свою очередь переадресует вопрос.

– Без разницы. Поискать по описанию и так сможем.

– А если Моцарт сам что-нибудь вспомнит? – возражаю.

Елагин пожимает плечом.

– Тогда он сильно облегчит нам жизнь.

– Я против его уничтожения, – настаиваю.

– Зай, это не уничтожение, а... э-э... экспресс-доставка в мир иной. – Руслан пытается меня приобнять, но я отшатываюсь.

– Я – против, – повторяю упрямо. – Если мы найдем его убийцу, он сам уйдет. Ведь так?

Кондрашов трет в затылке.

– Ну-у, да. По идее.

– Если он тут застрял не из-за какого-то невыполненного дела, – равнодушно вставляет Павел.

Анжелика опасно прищуривается, словно рентгеном просвечивая место, где стоит Моцарт. А тот замолчал, напрягся, втянул голову в плечи, будто ожидает обещанную экспресс-доставку в любой момент.

Честно говоря, я тоже, и мне это не нравится.

– Давайте не торопиться, – прошу.

– Можно поискать информацию о таких случаях общения с духами, – предлагает Агата, наконец заканчивая бой с букетом, привалив его к стене. – Ну и сами можем внести вклад в исследования. Это интересно.

– Я против, – машет головой Руслан.

– Мне по барабану, – Елагин.

– Жалко, если он разумный. И может быть полезно, – опять Агата.

Остается дело за Анжеликой.

Та все еще смотрит на притихшего Моцарта, клоня голову с боку на бок.

– Хотела бы я сказать: «Оля, под твою ответственность». Но какая у тебя пока ответственность...

– Если что-то пойдет не так, я скажу, – обещаю и, чувствуя, что проигрываю, делаю ход конем: – Руслан, пожалуйста, для меня это важно. – Поднимаю глаза на мужа и строю жалобную рожицу.

– Ну-у, – ожидаемо начинает сомневаться Кондрашов. – Я не знаю... Зай, зачем рисковать?

А зачем сразу уничтожать то, что непонятно?

– Никакого риска. Я сразу же тебе скажу, если что-то пойдет не так. Да и ты сам почувствуешь.

– Хорошо, не будем торопиться, – внезапно встает на нашу с Моцартом сторону Анжелика. – Рус, присмотри. Агата – информация. Паша...

– Убойный отдел, – заканчивает за нее Елагин. – Понял уже. Поехали, что ли?

Глава 13

Мне кажется, я помню этот город: еще совсем новые стеклянные высотки и тут же – старинные приземистые здания, трехполосные широкие дороги, сменяющиеся узкими односторонками. Яркие вывески, рекламные баннеры...

Мне даже чудится, что вон то кафе, которое мы только что проехали, раньше называлось «Мармеладка», а вовсе не «Ешь и иди», как сейчас. Помню запах выпечки и вкус клубничного лимонада…

– Как-как? – переспрашивает Руслан, когда я озвучиваю свои мысли. – «Мармеладка»? Не знаю, зай, никогда там не был.

А я? А я была? Или это игры воображения, и не было никакого лимонада?

Больше ничего не спрашиваю, складываю руки поверх пересекающего грудь ремня безопасности и вновь поворачиваюсь к окну. Город продолжает проноситься мимо.

Кондрашов – хороший водитель: никаких резких движений или неожиданных перестроений, скорость не низкая, но и без превышения, выбоины и искусственные неровности проходим мягко. С ним приятно ехать, и я почти расслабляюсь. Снова «почти».

Я рада наконец покинуть больницу, ставшую мне домом на целую неделю. Но вот-вот мне предстоит увидеть свой настоящий дом, и это вызывает во мне коктейль из слишком противоречивых чувств: с одной стороны, неизвестное волнует и пугает, а с другой – дает ощущение щемящего сердце ожидания, как в детстве, когда разворачиваешь новогодний подарок.

Говорят, дома и стены лечат. Так, может быть, там я что-то вспомню? Смогу стать прежней?

Или нет... Но не попробуешь – не узнаешь.

– Ты чего притихла, зай? – осторожно спрашивает Руслан.

Надо отдать ему должное, он в принципе со мной осторожен и очень терпелив. Навещал каждый день, не давил и ни к чему не принуждал – просто заботился и был рядом.

Я же все эти дни честно пыталась к нему привыкнуть. Пока успех незначительный, но я над этим работаю.

А еще мне не хочется его расстраивать – он ведь старается.

Поэтому отворачиваюсь от проносящегося мимо пейзажа и улыбаюсь. Кондрашов, оторвавший взгляд от лобового стекла, тут же зеркалит мою улыбку. Да что там, от того, что я ему улыбаюсь, он разве что не светится изнутри.

– На дорогу смотри, – говорю мягко. – Со мной все хорошо, просто задумалась.

Руслан кивает и отворачивается, но уголки его губ все еще приподняты, а от глаз веером расходятся веселые мимические морщинки.

– Ты же видишь, что он от тебя без ума, да? – подает голос с заднего сиденья Моцарт.

В ответ только чуть смежаю веки, соглашаясь, – Кондрашов нервничает, когда я при нем общаюсь с тем, кого он не видит и не слышит.

Впрочем, то, что мой муж влюблен в меня по уши, понимаю и без подсказки. Хорошо бы и мне вспомнить былые чувства, иначе несправедливо – нечестно, и все.

– Дом, милый дом! – в этот момент провозглашает Руслан, проезжая под поднявшимся перед нашим автомобилем шлагбаумом. – Добро пожаловать, как говорится!

Моцарт сзади присвистывает:

– А вы хорошо устроились!

И я снова улыбаюсь, но на сей раз скорее вымученно, чем радостно, и смотрю на явно элитный жилой комплекс, который, по ощущениям, вижу впервые в жизни.

❆❆❆

Закрытая территория, огромная парковочная зона, ухоженные лужайки и выложенные цветной плиткой дорожки, приветливая консьержка, зеркальный просторный лифт...

Мы живем на пятнадцатом этаже, и пока поднимаемся, мне стоит большого труда не рассматривать себя в зеркальной панели. Вид у меня болезненный, синяки под глазами никуда не делись, скулы заострились, а лицо осунулось. Мама обещала быстро меня откормить, а Руслан, придя этим утром в мою палату, сказал, что без бинта на голове я и так просто красавица. Но мое отражение меня пугает. И вовсе не из-за перечисленной «красоты», а потому что я все еще не могу привыкнуть к собственной внешности.

– Почти приехали, – шепчет Кондрашов мне на ухо, опаляя кожу дыханием. – Потерпи.

И я терплю, хотя меня так и тянет от него отстраниться.

Ну что за ерунда? Мне бы обнять его и спрятаться от пугающих зеркал на широкой груди. Но всякий раз, стоит ему приблизиться, мне становится неуютно, а потом стыдно – за неадекватную реакцию на собственного мужа.

Господи, пусть я поскорее все вспомню!

❆❆❆

Дурные мысли оставляют только тогда, когда мы входим в квартиру. Потому что она...

– Классная! – восхищенно восклицает Моцарт, обгоняя меня в прихожей и первым врываясь внутрь.

Классная, да. Не огромная, но точно не тесная и очень уютная. Помня о любви мамы пускать пыль в глаза, да и насмотревшись на территорию ЖК, я опасалась найти тут... даже не знаю... античные вазы и позолоченные унитазы? Но нет, все очень стильно и одновременно просто. Или здесь поработал талантливый дизайнер, или у нас с мужем отличный вкус.

– Нравится? – спрашивает замерший за моим плечом Руслан.

– Очень, – отвечаю искренне.

А он усмехается.

– Это ты все выбирала, – с гордостью. За меня.

Губы сами собой растягиваются в улыбке. Тут и правда здорово – светло и просторно. Так, как я всегда будто и хотела. А я, получается, и хотела, и сделала!

Сбросив обувь, в полном восторге прохожусь по кухне-гостиной, выполненной в бежевых нейтральных тонах, веду пальцем по нагретой солнцем каменной столешнице...

– Наконец-то ты по-настоящему улыбаешься, – Кондрашов сам расплывается в улыбке от уха до уха. Подходит и обнимает меня.

Мгновенно напрягаюсь, но, прикусив губу, так, чтобы он не заметил, давлю в себе это чувство. Я привыкну, привыкну...

– Оль, ты чего? – Руслан убирает волосы от моего лица, чтобы заглянуть в глаза. Аккуратно заправляет их за ухо. – Все же хорошо? – Наклоняется, чтобы получше меня рассмотреть.

– Хорошо. – Выдавливаю из себя улыбку, а потом, как перед прыжком в холодную воду, выдыхаю и обнимаю мужа в ответ, прижимаюсь щекой к теплой груди. Слышу, как громко колотится его сердце. – Спасибо, что забрал из больницы и привез сюда. И вообще…

Крепкие руки мягко сжимаются на моей спине, а губы касаются макушки.

– Зай, это твой дом – наш, – твердо говорит Руслан.

И я почти уверена, что так оно и есть. Почти.