Читать книгу "Яблочный снег"

Глава 17

– М-м… Шопен! – с восторгом восклицает Моцарт, когда мы входим в просторный холл, по которому плывет неспешная фортепианная мелодия. – Ноктюрн номер...

Он не заканчивает фразу, потому что нам навстречу выходит хозяйка. Даже дома она во всем великолепии: прическа, макияж, драгоценности, идеально выглаженный брючный костюм и лодочки на высоченной шпильке.

Хотя, может, наговариваю, и это мама так готовилась к приему гостей. Но, на мой взгляд, так встречают приглашенных на званый ужин, а не дочь с зятем, приехавших, как она сама выразилась, посидеть по-семейному.

– Инга, стоп! – командует мама системе «умного» дома, и музыка смолкает.

– Ну вот… – расстраивается Моцарт.

– Вернемся домой – включу тебе что-нибудь послушать, – обещаю ему вполголоса.

Кондрашов неодобрительно качает головой, но не комментирует. Для него призраки – это аномалия, которую необходимо убирать из нашего мира сразу по обнаружении. А моя дружба с Моцартом – нечто среднее между глупостью и блажью.

– Оленька! – Тем временем мама расплывается в радушной улыбке и, раскрыв объятия, движется к нам. Стучат каблучки по выложенному глянцевой плиткой полу. – Дорогая! Ммм... ммм... – Целует в обе щеки, обнимает, а потом отклоняется на длину вытянутых рук, чтобы получше меня рассмотреть. – Похорошела, посвежела!

– Спасибо, мам. – Пытаюсь одновременно ей улыбнуться и строго глянуть на Моцарта. Удумал тоже: маячит за ее плечом и закатывает глазки, без слов демонстрируя, что думает по поводу этих телячьих нежностей.

А мама-то без каких-то особых способностей, понятия не имеет, что мы приехали втроем. Не хватало еще, чтобы она начала беспокоиться не только по поводу моей внешности, но и из-за психического здоровья.

Благо госпожа Романовская не слишком наблюдательна и быстро переключается на зятя.

– Русланчик! – Снова «чмок-чмок». – А ты-то как исхудал, осунулся – все нервы себе поистрепал переживаниями!

– А вот это бестактно, – уже без кривляний на полном серьезе оценивает ее слова Моцарт. И на сей раз я с ним согласна.

Зато Кондрашова, кажется, все устраивает.

– Милена Вадимовна, – смущенно тянет он, аккуратно сжимая хрупкое тельце тещи в ответ, – бросьте, нормально все со мной. Сейчас главное – здоровье Оли.

Глубоко вздыхаю, обмениваемся с Моцартом красноречивыми взглядами.

– Ой, да и правда! – вторит зятю моя мама, наконец перестав виснуть у него на шее. – Сейчас главное – Оленька. А ты у нас мужик хоть куда, тебе и море по колено.

По-моему, это уже совсем перебор, но Руслан улыбается, принимая комплименты.

– Может, ему на маме твоей надо было жениться? – брякает Моцарт. – Смотри, как они в одну дуду.

– Не хами, – шиплю ему, почти не разжимая губ.

Он «невинно» разводит руками.

Вот только на сей раз мое поведение таки привлекает внимание мамы.

– Оленька, ты с кем? Что там говоришь?

Говорю, что кое-какому призраку пора научиться себя вести и не отсвечивать, когда не надо. Мысленно, конечно. Но, надеюсь, по моему взгляду он все понял.

– Ничего, мам, – улыбаюсь как можно шире. – Пойдемте уже обедать. Голодная с дороги – ужас.

К счастью, такой расклад маму более чем устраивает – обещала же меня откормить.

❆❆❆

Ну, что сказать? План откормить меня как можно скорее проваливается с треском. На столе: запеченная утка, паштеты, стейки из мраморной говядины и мидии в белом вине. У меня к горлу подкатывает от одного вида этого «великолепия», не то что от запаха.

– И с каких пор ты вегетарианка? – напряженно вглядываясь в мое лицо, спрашивает мама. Сама она тоже не съела ни крошки, с ужасом наблюдая за тем, как я жую лист салата, закусывая его помидорами черри, – больше на этом столе мне есть нечего.

Пожимаю плечом.

– С недавних.

– Но это же!.. – Кондрашов стреляет в нее глазами и покашливает в кулак, и мама сдает назад, заканчивает мягче и тише: – …совсем не полезно. Тебе нужны белки.

– Белок есть в бобовых.

– Да, Оля теперь любит фасоль, – поддерживает меня Руслан.

Поднимаю глаза и хочу его поблагодарить, но замираю: пользуясь тем, что я на них не смотрю, они с мамой многозначительно перемаргиваются.

– Думаете, я чокнулась? – спрашиваю прямо.

Пойманный с поличным, Кондрашов стыдливо румянится.

– Олюнь, ну, ты чего? Нет, конечно. Кушай свою фасоль. Ну, хочешь, я тебе целый ящик ее куплю? В томатном соусе, как ты любишь.

Кажется, уже не люблю…

– Спасибо, я как-нибудь сама, – огрызаюсь, откладывая нож и вилку, при помощи которых последние несколько минут пилила салат.

Мне становится тесно и душно – невыносимо. Я сама не понимаю, почему мой организм больше не хочет есть мясо и рыбу и воспринимает их как нечто мертвое и давно пропавшее. Да, это странно. Да, это не соответствует моим прежним привычкам. Но это же не преступление. Вот такая я теперь – кому от этого плохо?

– Извините… – произношу придушенно и отодвигаю от стола стул, намереваясь встать. Вот и посидели – по-семейному.

Но не тут-то было.

– Ольга! – ахает мама. – Ты что же такое творишь? Немедленно сядь!

– Ого, – удивляется за моим плечом Моцарт.

А я – сама не понимаю, как это происходит, – действительно опускаюсь на сиденье, с которого успела приподняться. Что это? Рефлекс, как у собаки Павлова?

– Милена Вадимовна, – пытается воззвать к здравомыслию тещи Руслан. – Не принимайте все так близко к сердцу.

Или НЕ пытается. Он что же, на ее стороне?

Смотрю на него, должно быть, по-совиному круглыми глазами и на полном серьезе не понимаю, как себя вести. Обидеться и уйти? Куда? В заснеженные поля, которые отделяют этот поселок от города? Я даже не помню, как водить машину, хотя, как утверждает Кондрашов, у меня есть водительские права. Или, может, гордо удалиться в холл? В гостиную? В свою детскую комнату, которая до сих пор осталась за мной на втором этаже коттеджа, как успела обмолвиться мама? Что правильно и что повлечет за собой еще больший скандал, ведь мне совершенно не хочется ссориться? Но и терпеть нравоучения тоже нет никаких сил.

Так и не успеваю принять решение.

Мама вдруг всхлипывает и закрывает лицо руками.

– Ох, Русланчик… – Ее хрупкие плечи вздрагивают. – Я ведь так готовилась, ждала вас целую неделю... Марину гоняла с этой уткой… А она недавно у меня работает, рецепта не знает… Кое-как нашла… Я так хотела Оленьку порадовать…

– Она манипулирует тобой, пытаясь вызвать у тебя чувство вины, – неожиданно по-взрослому произносит за моей спиной Моцарт.

И он прав, черт возьми!

А у нее получается…

– Ты ждала, а мы приехали, – глубоко вздыхаю, а потом заговариваю так спокойно, как только могу: – Просто я не хочу утку – только и всего. Все хорошо.

Руслан одобрительно мне улыбается, потом поворачивается к теще.

– Милена Вадимовна, мы вас очень любим, не расстраивайтесь.

Мамины плечи тут же перестают трястись.

– Ох. – Убирает руки от лица, вздергивает нос кверху и аккуратно промокает салфеткой под глазами, при этом приоткрыв рот и часто моргая. – Да и правда, Русланчик. Прости меня, Оленька. Что-то я расчувствовалась.

Кондрашов делает мне большие глаза. Да поняла я уже…

– Я тоже переборщила, – выдавливаю из себя улыбку.

– Ну, вот и хорошо. – Мама отражает ее, как зеркало. – А давай мы тогда с тобой что-нибудь испечем? – предлагает, вмиг преисполнившись энтузиазма. – Как в детстве, а? Без всяких Марин и Дуняш. Что-нибудь такое, простое, но вкусное, раз уж ты не ешь эту дурацкую утку.

– И вовсе она не дурацкая, – ворчит Моцарт, который в призрачном состоянии способен только пожирать пищу голодными глазами.

– Отличная идея! – поддерживает выдумку Руслан.

А я… Я вдруг со всей отчетливостью вспоминаю тот момент, когда чуть не умерла: мокрый снег, холодный жесткий асфальт – и единственная связная мысль…

– «Яблочный снег»!

– Эм… Что? – Мамина идеальная бровь выгибается ломанной.

– «Яблочный снег», – повторяю, чувствуя, как улыбка на моих губах наконец-то становится настоящей – искренней, а все обиды отходят на второй план. Там, уверенная, что умираю, единственное, что я помнила, о чем думала, это были моя мама и лакомство, которое мы с ней готовили. – Такой десерт. Яблоки, взбитые белки… – продолжаю восторженно, уже чуть ли не ощущая вкус «Яблочного снега» на языке. А мамино лицо вытягивается все сильнее с каждым моим словом. – Ну ты что? – В запале хлопаю ладонью по скатерти. – Мы готовили его с тобой, когда я была маленькой!

Я даже до сих пор помню рецепт: яблоки нужно очистить, покрошить на мелкие кусочки и варить в сладкой воде, затем размять вилкой, дать остыть и добавить взбитый яичный белок. И белую шапку «снега» над граненым стаканом тоже помню. И…

– Милая… – мама говорит негромко и осторожно, очень мягко, будто общается с кем-то больным или буйным. – Мы никогда не готовили с тобой этот «Яблочный снег». Мы пекли овсяное печенье.

У меня чувство, что весь мой мир разбивается вдребезги прямо в эту секунду.

И летит острыми осколками мне в лицо.

Гла