Текст книги "Роддом, или Неотложное состояние. Кадры 48–61"
![](/books_files/covers/thumbs_240/roddom-ili-neotlozhnoe-sostoyanie-kadry-4861-117636.jpg)
Автор книги: Татьяна Соломатина
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Иногда заходила в детскую. Вести себя с Мусей не умела. Интересов её – не понимала. Улыбалась. Слова говорила правильные. Но дочь куда охотней льнула к папе. Казалось даже – считает его спасением от мамы. А маму рассматривает положенной необходимостью, которой не избегнуть ни единому человеку, будь этому человеку всего лишь год.
Вот сегодня этот самый год Марии Паниной и праздновали. С размахом. Который хочет и может себе позволить небедный мужчина, ставший весьма немолодым уже отцом долгожданной дочери от всю жизнь боготворимой женщины.
– Всё! Пошли!
– Аркаша! Но я прямо слышу их мысли! «Как такая красивая женщина могла настолько опуститься, так разожраться?!». Мне стыдно.
– Прекрасно! Уже какое-то чувство. Стыд – начало всех начал.
– И ещё – злоба. Я испытываю приливы злобы. От их радости, что я так… так выгляжу.
– Злоба – это вообще живительный коктейль. Что правда, злобу свою ты варишь сама. Никто из тех, кто любит, не испытывает радости, глядя нынче на тебя.
– Вот именно!
– Я знаю, что ты готова заниматься софистикой и риторикой ещё несколько часов кряду, лишь бы не идти к гостям. Но мы сейчас встанем. Ты пойдёшь к шкафу. И сменишь свой бесформенный балахон на более парадный бесформенный балахон. Я отвернусь.
– Ага! Отвернусь… Кто бы и когда раньше отворачивался, когда Танька Мальцева переодевается!
– Хорошо. Я буду смотреть. После тридцати лет в акушерстве – ты вряд ли меня поразишь необъятностью форм. Ну сколько сейчас в тебе кил? Семьдесят?
Татьяна Георгиевна уже подошла к шкафу.
– Семьдесят пять. Только никому не говори. Даже Панину. Особенно Панину! И – отвернись!
– Тебя не поймёшь! Так мне смотреть или отвернуться?
– Отвернись, но подглядывай. Что я тебя учу хорошим мужским манерам, как какого-то интерна…
Мальцева осеклась.
– Аркадий Петрович, его-то хоть там нет?
– С какого перепугу?! Сборище старое и статусное. Молодым врачам на дне рождения дочери замминистра – не место. Никаким боком. Всё, хорош резину тянуть!
Находись сторонний наблюдатель в подвале с друзьями, он бы и не понял, что там, наверху, наступает планетарный праздник. Важно ли для Планеты рождение Нового года или нового человека? Замечает ли сам человек рождённый в глубинах его новый эритроцит или отживший год эпителий? Что мы для тела Планеты? Важны? Не важны? Мы не замечаем рождённую или умершую отдельную клетку, но каждая клетка – важна для нас. Люди мечтают о бессмертии, а оно уже существует. Точнее – тихо сосуществует рядом с шумными смертными людьми. Клетка – бессмертна. Размножение – секрет бессмертия клеток. Что есть Муся, как не слияние клеток Мальцевой и Панина? Они умрут – но их клетки будут жить. Встречая клетки других. И, значит, ни они, ни другие – не умрут. Но как же тогда, что же тогда…
– Тань! Ты что на старости лет взялась читать всю эту муть?! – Пока Мальцева переодевалась, Святогорский стоял у книжной полки, выудив что-то из завалов и держа несколько брезгливо, чуть не двумя пальцами. – «Переселение душ: мифы и реальность». – Вслух прочитал он. – Этой хренью на дешёвой бумаге, копеечным архаичным методом высокой печати, развлекают себя разве одинокие старые девы, проехавшие в подростковом возрасте остановку «Кастанеда». Но ты! Ты! Интеллектуальная аристократка и успешная баба! Я могу простить человеку попытку всё завершить одним махом. Но ты не успела потерять столько крови, чтобы необратимо отупеть!
– Двумя.
Уже переодевшаяся Мальцева рассматривала своё отражение в небольшом зеркале на стенке шкафа. Делая «приветливое лицо», «радостную улыбку» и прочую мимическую тренировку на тему «изображаем гостеприимство».
– Что – двумя? – Святогорский зашвырнул книжонку в мусорную корзину. – О! Попал!
– Двумя махами. По правому запястью. И по левому. Только не поперёк, как дилетанты. А вдоль.
Она подошла к корзине, вынула брошюрку, отряхнула её от пепла, и положила на стол. Без комментариев. Которых явно ожидал пристально уставившийся на неё старый товарищ.
– Ок. Не пристаю. В тебе уже проснулся милый профессиональный юморок на суицидальные темы. Можно считать положительным прогностическим признаком. Не всё сразу.
– Так что у нас там наверху?
– Тридцать первое декабря, моя дорогая. Тебя угораздило сделать дочери большой подарок – или подложить свинью, – как посмотреть. Родить её аккурат в тот день, когда все люди земли, как умалишённые, двадцать четыре часа подряд с трепетом ждут нового счастья. Но не все дожидаются даже нового года.
Дом действительно был украшен. В отличие от её подвала. Нет, никаких, что называется, Vegas trees. No Vegas in this house. Панин всё обустроил с большим вкусом. Никаких безобразных «дождиков», дешёвых блёсток. Никакого громадья разнокалиберных ёлочных украшений в немыслимых количествах. Хотя, возможно, именно этого и не хватало. Цыганщины, ярмарки. Всё было настолько безупречно стильно, – что хотелось китча. Вроде той неваляшки, производства Тамбовского порохового завода, что всё ещё жила у неё в кабинете… Чёрт! Не в её кабинете. В кабинете Родина. В рабочем кабинете, как бы временно занимаемом Сергеем Станиславовичем. Ну да ладно. Семён не лезет к ней. И она не будет ему портить праздник.
В роскошной студии, метров на пятьдесят, гулянка подбиралась к разгару. Вполне, впрочем, интеллигентному. Солировал Панин. Муся с его рук, похоже, не слезала.
– А вот и наша мамочка пришла!
Не получилось тихонечко проскользнуть с Аркашей за ручку, схватить стакан с подноса у… Панин даже нанял обслугу на праздник. Совсем прям барин.
Выглядел Семён Ильич безупречно. Фигура у него всегда была потрясающая – всё-таки пловец. Не распустившийся пловец. А позднее отцовство его необыкновенно омолодило. И ему невероятно шла Муська, разодетая, как кукла. Роскошная кукла. Безо всяких глупых рюшей и неуместных бантов. Шикарная пацанка, блондинка-очаровашка с богатейшей мимикой, которой она могла выразить всё, что угодно. Да она, собственно, уже и разговаривала. Точнее – попугайничала за Сёмой.
– Наша мамочка плишла! – нежнейшим эхом отозвалась Муся, улыбнувшись Мальцевой. Но ручек к ней не потянула. Напротив – крепко обхватила Семёна за мощную шею, поцеловала в щёку и ещё раз кокетливо улыбнулась маме. Эдакое «мы обоюдно соблюдаем приличия, но ты же понимаешь, чьи в лесу шишки!» Да ну, ерунда! Ей всего лишь год. Шимпанзе! Не выдумывай, Татьяна Георгиевна!
– Вы прекрасно выглядите, Татьяна Георгиевна!
Кто бы сомневался, что первой к ней подскочит именно профессор Денисенко.
– Здравствуйте, Елизавета Петровна. Вы тоже очень…
– Вы расцвели и, простите мне мою откровенность, – профессор понизила голос до игривого «конспиративного» шёпота. – Вы наконец-то стали похожи на женщину, а не на больного подростка! Ну куда уж в вашем возрасте всё под мальчика маскироваться. Кому интересен набор костей!
Судя по всему Елизавета Петровна уже щедро нахлебалась безлимитным спиртным. Лишь бы на здоровье!
Были и Родин с Поцелуевой. Предпочтительно с ними Татьяна Георгиевна и тусовалась – до боя курантов оставалось ещё несколько часов. Сёмины министерские. Которых она тоже очень неплохо знала. Ельский заехал поздравить. И, дождавшись Татьяны Георгиевны, обменявшись с ней парой-тройкой слов, – уехал. Всё-таки он совсем недавно стал отцом. Домой, назад, к сыну и молодой жене. Был даже Волков Иван Спиридонович! Господи, каким макаром он успел стать из претендентов на руку и сердце – другом семьи?! Кажется, очень много прошло мимо Татьяны Георгиевны. Хотя она во всём принимала участие. И не могла не замечать, что Иван – достаточно частый гость в доме. И, разумеется, Аркадий Петрович с супругой.
Милая компания. Ни больше, ни меньше. Ровно столько, сколько требуется для дружеско-семейного формата празднования смены предыдущего ежедневника на последующий.
Но, кажется, встречать Новый год в изоляторе обсервационного отделения было куда веселей. Наверное. Непонятно.
Татьяне Георгиевне многое было непонятно. Она с удивлением отмечала, что не она – центр внимания и душа компании. И с куда большим удивлением – что её это устраивает!
Мусю скоро уложили спать. Прежде не забыв принести маме – поцеловать в щёчку. Подарки от Деда Мороза? Утром, детка. Под ёлкой. Тебе уже всё папа рассказал, да. Зачем у меня спрашиваешь? Сверяешь показания? Неплохой навык для женщины.
Панин недовольно нахмурился. Святогорский ткнул друга локтём в бок.
Говорила-наблюдала – всё несколько отстранённо. И, кажется, никто её отстранённости, – кроме Аркаши, – и не замечал. Даже тонкие и чувствительные Оксана с Серёжей. Но у них – своё счастье. Никак друг другом не напьются, дай им бог…
Вот и куранты, слава яйцам! Шампанское, фейерверки, хлопушки. О чём они все говорят? О жизни, о любви… О! Вот уже и к политике с экономикой перешли. И очень хочется улизнуть в свой тихий уютный подвал, к непрочитанному письму…
– Друзья! Мы слишком заболтались! А, между тем, время вручать новогодние подарки! Всем присутствующим Дедушка Мороз кое-что оставил под нашей ёлочкой!
Панин наслаждался жизнью. Как будто всю предыдущую он не жил, а ждал. И дождался наконец. Только Мальцева потухла. Как будто до Панина ещё была надежда. На чудо… На что-нибудь. Она вернулась из чуда. Чудовищного невыносимого необъятного необъяснимого чуда. И хотела всё закончить. Потому что… Это никак не облечь в слова. Чуда не могло быть – но оно случилось. И это её раздавило. Она отрицала чудо. И хотела всё закончить. И теперь всё закончилось. Она вышла замуж за… за конец. Отныне – всё. Ничего в её жизни уже не случится. Это правильно. Она будет женой и матерью. Будет растить дочь. А потом просто умрёт. Как все порядочные люди.
Сёма раздавал подарки. Татьяна Георгиевна воспользовалась праздничной суетой и ускользнула в свою берлогу. Чтобы снова мучить себя. Кажется, всё закончить никак не удаётся. Попытка номер один: замуж за Панина. Попытка номер два: неудавшийся суицид. Нужна попытка номер три.
…Но Нью-Йорк ему не понравился. Они с супругой пересекают континент и обустраиваются в Сан-Франциско. Городе, напоминающим им родную Одессу. И ещё немного – любимый Неаполь. Город отстраивался заново – семь лет назад он был напрочь разрушен землетрясением. В крови у моих пращуров – отстраивать заново. Иначе им не была бы родной Одесса. Но было бы смешно пересказывать тебе историю твоей Родины. И хотя это и моя Родина. Но всё-таки моя Родина – Америка. Ибо здесь я и родился. А сердце моё – в России.
…Матвей Фёдорович и Екатерина Даниловна тоже родились здесь. Заново. В разрушенном природным катаклизмом Сан-Франциско, в строительство которого они внесли немалую лепту. Мой отец родился в Сан-Франциско. И я родился в Сан-Франциско. Мы родились в Сан-Франциско… Но я непозволительно забегаю вперёд. Маленькой Мусе было уже девять лет. И она одинаково хорошо говорила на русском, французском и английском языках. Именно благодаря моей бабушке я так хорошо – смею надеяться на это, – излагаю по-русски…
Татьяна Георгиевна слабо улыбнулась. Он действительно хорошо «излагал по-русски». На языке, оставленном в 1905 году. Она вспомнила все его «позвольте пригласить вас…» и все эти «тачечник», «классный наставник», «столовая», «портплед». Прям какая-то «Разбитая жизнь, Или Волшебный рог Оберона»[13]13
Книга Валентина Катаева, написанная на автобиографическом материале.
[Закрыть].
Вошёл Панин – и она свернула окно.
– Не хочешь побыть с гостями?
– Нет.
– А со мной?
Она медлила с ответом.
– Прежняя Танька сказала бы «нет!»
– Я стала мудрее.
– Нет.
– Мне кажется, тебе пора возвращаться на работу.
– Я должна похудеть.
– Ты никому ничего не должна. И вообще – что за глупость?! Худеть – не худеть. Ты – та же самая Танька Мальцева, которую я встретил…
Она развернулась и пристально посмотрела на него без тени улыбки или кокетства.
– Сёма, оставь это для баб-дур. Это им нравятся истории про «ты – это всегда ты». Никто не любит толстых баб. И никогда бы ты. Или…
– Матвей?
Она даже не дёрнулась. Хотя раньше любое упоминание покойного мужа вызывало острейший приступ фантомной боли. Продолжила ровно:
– Или Матвей. Никто бы из тех мужчин, кто нравится мне, не обратил бы внимание на неопрятную толстуху.
– Вот и выходи на работу. Это приказ. Не просьба обожающего тебя мужа, но приказ министра здравоохранения.
– Ты всего лишь заместитель министра по материнству и детству. Да и Сергей Станиславович отлично справляется с обязанностями начмеда по акушерству и гинекологии.
Панин бросил на неё ироничный взгляд.
– Вот точно ты тут тупеешь, в своём подвале. Потому и сказал, что не просьба обожающего тебя мужа. Приказом министра ты назначена на должность главного врача больницы.
У Мальцевой разве челюсть не отвисла. Она уставилась на Панина. Он лишь пожал плечами.
– Семён!.. Но это же кабинетная должность. Скорее административная, чем лечебная. Я…
– Ты отлично справишься.
– Ты этому поспособствовал?!
– Ни в коем случае! – Панин усмехнулся, покачав головой. – Напротив. Я этому сопротивлялся. Я настаивал на том, что ты вздорная баба, самодур.
– Самодура! – Мальцева хихикнула.
– Вот именно. Но министр верит в тебя. Не знаю уж, по каким таким причинам. Но наши министры… Ты же знаешь!
Панин повертел у виска указательным пальцем, сопроводив жест характерным присвистом. Мальцева молчала.
– Я так и вижу, как крутятся твои шестерёнки. Но ты – умная женщина. И сказать: «но у меня совсем не останется времени на семью!» – тебе не позволят честь и совесть.
Мальцева прыснула.
– Это больше похоже на правду!
Он подошёл к ней и обнял.
– С Новым годом, любимая!
Она попыталась выкрутиться из его объятий.
– Я знаю это твоё глупое странное смущение. И в который раз говорю тебе: ни одно ожирение не заставит меня разлюбить тебя. Даже если полюбил я тощую кошку… Ничего! На новой должности так навалится, что не успеешь оглянуться…
Возможно, это попытка номер три. И, возможно же – именно она будет удачной. Бог любит Троицу, но прежде всего God loves us[14]14
Бог любит нас! (англ.)
[Закрыть]!
Кадр пятьдесят первый
Не успела оглянуться
Не успела Татьяна Георгиевна оглянуться, как наступил её первый официальный рабочий день в должности главного врача огромной многопрофильной больницы, куда некогда – вроде как очень давно, или будто бы вчера, – она пришла интерном. Жизнь имеет две взаимоисключающие тенденции: очень долго тянуться и слишком быстро проходить. Нет, конечно же, ещё не прошла. Время, так сказать, зрелых свершений. Но осталось-то меньше пройденного. Или столько же – если вы из рода потомственных долгожителей. Или – как карта ляжет. Если по одной линии – все умирали строго около семидесяти, зато по другой – катили колесо Сансары под и за стольник. Как карта ляжет, как карта ляжет…
Родин официально был утверждён в должности начмеда по акушерству и гинекологии, а Мальцева стала главным врачом больницы.
Мальцева поймала себя на том, что уже пять минут смотрит на пожизненную секретаршу прежнего главного врача. Главному врачу положена секретарша. О, боги! Зачем?!
«Как её зовут?! Я же знаю! Что-то очень… Железобетонное что-то! Смешное, родное и… ужасное».
– Татьяна Георгиевна. Вы хотите кофе? Чай?
– Да я сама…
Она осмотрела свой новый кабинет. Очень непривычно. Огромный «твой» стол. К нему – приставной. Покруче профессорского. Шкафы с безликими файловыми папками. Бесчисленное количество разнообразных приказов, которые ей теперь предстоит изучать. Приказы, слава богу, у нас штампуют по любому поводу и вовсе без оного.
Секретарша, которая годилась Мальцевой в матери – безо всяких натяжек, – ласково приобняла её за плечи и повела к рабочему месту.
– Да вы сама садитесь, обустраивайтесь. Привыкайте. Врачи вас любят. Вы всю больницу знаете. Справитесь! Никто не справится лучше вас! Никто не хотел человека со стороны. Вот… – Она уже подвела и усадила. – Это ваше место, Татьяна Георгиевна. Так всё-таки кофе, да?
Татьяна Георгиевна кивнула.
– С коньяком. – Скорее констатировала, нежели вопросила секретарша.
Мальцевой оставалось ещё раз кивнуть.
– Вы не переживайте, Татьяна Георгиевна. Вы же знаете должностную инструкцию главного врача?
И Мальцева снова кивнула. Китайский болванчик, а не главный врач!
– Ну и вот! – Бодрым голосом продолжила секретарша. – Не успеете и кофе допить, как…
На столе зазвонил внутренний телефон. Татьяна Георгиевна испуганно уставилась на него. Секретарша взяла трубку и, по-хулигански подмигнув Мальцевой, произнесла с непоколебимой начальственной интонацией:
– Кабинет главного врача!
«Её зовут Людмила Прокофьевна!»
Мальцева еле удержала смешок внутри.
Первый рабочий день никаких ужасов не принёс. Семь ножевых в приёмном покое. («Счастливое число!» – мелькнула у Мальцевой идиотская мысль.) Ей совсем не обязательно было нестись в приёмный покой. Но она зачем-то бежала. Каждый раз. На один из случаев нельзя было, конечно, не полюбоваться. Чистый Тарантино. Мужики поспорили на бабки. Один из них воткнул себе в грудную клетку нож. Не задев жизненно важных органов. Знал куда и как. Был фельдшером в Афгане. А теперь вот взрослые, состоявшиеся и состоятельные мужики, приняв достаточно спиртного, поспорили на немалые деньги. И – вуаля! Просто дикая история!..Но это была не её «веселуха». Это была незамутнённая радость заведующего приёмным покоем главного корпуса. Почему так тянуло в приёмный покой? Потому что кабинет главного врача на первом этаже? Ещё, конечно, было совещание заведующих. Она всех их знала. И все они – знали её. И ещё одно совещание – с начмедами по хирургии, терапии и акушерству-гинекологии. И их она всех знала. С хирургом – вместе немало соли съедено. С начмедом по терапии Панин как-то даже спал. Очень забавно. Ну а Родин – он и в Африке Родин. Что он ей мог рассказать о роддоме такого, чего бы она сама не знала? В гастрохирургии лопнула отопительная труба. В ургентной операционной – прорвало канализацию. Этим занимались заведующие. Но она должна была стать тем, кто любую беду… Кажется, более всего деятельность главврача походит на деятельность завхоза, сантехника, снабженца… Но никак – не на лечебную работу.
Выручил Родин.
– Татьяна Георгиевна, в роддоме сложная девочка. Учитывая, что главный врач у нас теперь – акушер-гинеколог, я вправе запросить консультацию.
– Спасибо! – Обессилено прошептала Мальцева одними губами.
Пошли подвалом.
– Серый, я все халаты и пижамы новые купила. В старые не лезу. Я – жирная корова?
– Таня! Заколебала! Или похудей – или не ной. Впрочем, конечно же конечно, ты и так прекрасная. И удивительная ещё.
– Всё бы тебе хаханьки. … А как там… интерн?
– Он уже не интерн. И не там – а тут, у тебя, в гинекологии.
– У тебя в гинекологии.
– Ну да. – Коротко согласился Родин.
– Ну, а это… Есть у него кто-нибудь?
– Ай-яй-яй! Главврач! Замужем за замминистра! А ведёшь себя…
Мальцева покраснела.
– У Оксанки спросишь. Я за половыми похождениями мужиков не слежу. Пришли. – Он нажал на кнопку вызова лифта. Двери раскрылись. – Прошу!
В лифте стало вдруг легко и просто. Как бывает только когда возвращаешься к себе. Из долгого путешествия. Или из больницы.
В палате обсервации на койке лежала женщина, выглядевшая как ровесница Мальцевой. За руку её держал парень возраста уже-не-интерна Денисова. И взгляд, которым он пялился на неё, никак нельзя было назвать сыновним.
– Беременная Яковлева. Поступила сегодня по Скорой. Недообследована. Беременность первая, тридцать недель, двойня. – Докладывавшая Тыдыбыр перешла на конспиративный шёпот. – Была дезориентирована. Подозрение на алкогольную интоксикацию.
– Да не пьёт она! – Взорвался парень. – Я уже сколько раз всем говорил: не пьёт! Вообще!
– Андрей, успокойся. Это врачи. Они нам только добра желают. – Ласково попросила его беременная Яковлева.
И он стал послушным ягнёнком. Присел на кровать и стал вдруг таким несчастным.
– Так! – сказала Мальцева, оглядывая персонал. – Давайте начнём с начала. С самого начала. С анамнеза.
* * *
Самым началом анамнеза традиционно является анамнез жизни. В случае беременности, в которой всё ещё традиционно – в большинстве случаев, – принимают участие мужчина и женщина – анамнез жизни, собственно, и мужчины и женщины. Анамнез жизни и любви. Последняя всё реже является необходимым условием беременности. Но не в этом случае.
Жил-был хороший парень Андрей Яковлев из хорошей семьи. Даже так: прекрасный парень из прекрасной семьи. И было ему на момент начала этой истории (анамнеза, как это и переводится с латыни) двадцать пять лет. Из окна его комнаты в великолепной родительской квартире была площадь Красная видна. А из окошка его будущей жены было видно только улицы немножко. Где-то на очень дальней окраине, которая в приличных домах и Москвой-то не считается.
Андрей слыл циником и сибаритом, ни в чём себе не отказывающим мажором. Любил гульнуть с размахом. Предпочитая не обременять себя долгосрочными отношениями. Окончил МГИМО и собирался делать карьеру по дипломатической линии. Родители были счастливы и довольны. И даже подарили ему на вручении диплома ключи от квартиры. С привычным ему видом из окна.
И вот однажды забежал он в сетевую ресторацию поесть между делами. Он предпочитал пафосные кабаки или хотя бы претенциозные арт-кафе, но всем иногда хочется просто пожрать. Официантка принесла ему меню – и он остолбенел. Пропал. Влюбился.
Ничего особенного в ней не было. Ни безупречных черт лица. Ни потрясающей гривы волос. Ни тонких нежных рук. Ни ног от ушей. Это была самая обыкновенная провинциалка, которых тьмы в нашем столичном молохе. Выглядела она усталой и безразличной. И была далеко не юна. Невозможно объяснить, чем она так поразила начинающего международника, но факт остаётся фактом: его пробила дрожь, у него резко пропал вот только что присутствовавший волчий аппетит, и всё, что он смог сказать деревянным голосом (это он-то! балагур с глубоким драматическим баритоном!):
– Девушка, когда вы заканчиваете?
И меню ходуном заходило в его руках. Он аккуратно положил его на столик, как будто опасаясь, что оно сбежит.
Девушка скользнула по нему равнодушно-презрительным взглядом, который вырабатывается у официанток и спросила:
– Заказывать будете или ещё подумаете?
И ушла.
Еле выкарабкавшись из-за столика – внезапно он стал мокрым как полевая мышь после майской грозы, – Андрей вышел на улицу. Прийти в себя, прогуляться, проветриться. Но не смог сделать ни шагу, так и простояв сусликом под дверями заведения до окончания её рабочего дня. Его важные дела полетели сегодня в тартарары.
Вышедшая из дверей официантка заметила его. Впрочем, не было никого из работников, кто бы его не заметил. Она подошла к нему, оглядела с ног до головы его модный дорогой прикид. И посмотрела прямо в глаза. Сердце его бешено колотилось.
– Вы маньяк или извращенец? – строго спросила она.
Он лишь бессильно помотал головой. Казалось, она сейчас отвалится.
– Я всего лишь официантка. У меня нет высшего образования. Я была замужем. После развода в родном маленьком городке оставаться не было никакой возможности. Я снимаю крохотную квартирку в ебенях на паях с ещё четырьмя такими же неудачницами, как я. Мне – тридцать лет. Это чтобы не оставалось ни малейшей недоговорённости! – Всё так же строго и даже зло сказала официантка.
– Андрей Яковлев, – всё, что смог выдавить из себя парень.
Официантка взяла его под руку – и они пошли.
Никогда ему ещё не было так легко и хорошо. Андрей Яковлев был совершенно законченно счастлив.
В отличие от его родителей. Которые, конечно же, хотели, чтобы сын женился. Но не на этом же! Ах, как быстро с интеллигентных людей слетает шелуха. Как шустро они сливаются со столь нелюбимым ими народом (точнее сказать: с тем народом, который они отрицают и который существует исключительно и только в их воображении – отрицать собственное воображение!..), коль скоро речь заходит об их благе. Или о воображаемом благе.
Вот родителям любви всей жизни Андрея Яковлева было абсолютно всё равно. Отца у неё отродясь не было. А мама умерла несколько лет назад от цирроза печени, возникшего вследствие застарелого алкоголизма.
Все интеллигенты поняли, каким злом показалась богатым столичным родителям мажора Андрея Яковлева безродная нищая престарелая официантка? То-то же! Так держать! В борьбе интеллигенции с быдлом все средства хороши!
Сперва родители Андрея Яковлева отобрали у него квартиру – точнее и модно сказать: лофт, – с видом на Красную площадь, справедливо полагая, что это сработает. Мальчик привык к золотым ложечкам, фарфоровым чашечкам и льняным простыням. Но несправедливость восторжествовала. Хотя сперва в Андрее играло ретивое интеллигентское: документики-то на его имя, де юре помещеньице его. Но «старое быдло» (а иначе уже его родители не называли возлюбленную сына) посмотрела на него чистыми голубыми глазами и сказала:
– Отдай. Всё отдай.
Вместе с документами на квартиру Андрей вернул родителям и документы на машину. И ключи от того и другого. Запарковав свой новенький мажорский BMW у них во дворе.
Сходили в загс. И Елена Штанько (какая плебейская фамилия!) стала Еленой Яковлевой. И устроилась официанткой ещё в один ресторан. Андрей пустил под откос карьеру дипломата. Как минимум – отложил. Нужны были деньги. С подружками жить новобрачным было не комильфо. Самостоятельная квартира стоила шальных денег. Которые прежде казались Андрею Яковлеву пустышкой. Он раньше мог за ночь такую сумму просадить в ночном клубе, заказывая шампанское для всех. Он был прикреплён к родительским дебитовым и кредитным карточкам. И потому никогда не задумывался. Они открепили его. Но и это его не сломило. Оказалось, что он очень мужественный парень – если считать мужеством ответственность за самого себя и любимую. Он пошёл учителем английского в школу. И набрал учеников частным порядком. Худо-бедно хватало.
Отец отрёкся от него. Мать легла в больницу.
Жена забеременела.
Андрей Яковлев был на седьмом небе от счастья. Не из-за отца с матерью, конечно же. А из-за того, что он сам скоро станет отцом, а его обожаемая Лена – матерью. А уж когда выяснилось, что они станут родителями двойни – Андрея чуть удар не хватил. От счастья, конечно же. Никакой иронии!
Да вот только и без того худосочная Елена вместо того, чтобы набирать вес – стала его терять. При этом никаких симптомов раннего гестоза у неё не наблюдалось. Она отлично себя чувствовала. Её не тошнило, она не обнимала по утрам унитаз… Отлично всё! Ну, возможно, не слишком и отлично. Но по крайней мере – вполне пристойно. Разве что слабость. Но если беременная работает официанткой в две смены – эта слабость вполне объяснима.
Муж умолял Лену бросить работу. Хотя бы одну! Но она была непреклонна. Зарплата. Плюс чаевые. Двое детей – вдвое больше денег необходимо.
Однажды она упала в обморок. Прямо с подносом. Менеджер вычел стоимость заказа из её зарплаты, а врач женской консультации обнаружил железодефицитную анемию. Но не такой степени, чтобы чувств лишаться. Тем не менее, Андрей стал скармливать жене телячью печень. Свежайшую. Он как раз занимался английским с сынишкой мясника одного из блатнейших рынков Москвы.
Тем временем Елене Яковлевой становилось всё хуже. Стали дрожать руки. И она начала промахиваться. Однажды поставила чашку кофе не на стол, а прямо на белоснежную рубашку, обтягивающую солидный живот клиента. Скандал, крики, вопли. Вычли из зарплаты.
Как-то метрдотель заметил, что Лена шатается. В разные стороны. И подписи на чеках ставит какие-то уж очень кривые. При её-то круглом почерке отличницы! Не иначе, пьяная! Елене делают предупреждение – она отрицает. На следующей смене она снова шатается – и её с треском увольняют, списав на неё недостачу в баре. И не выплатив зарплату. На одну работу становится меньше. Андрей рад – и берёт ещё учеников. Елене он верит бесконечно. Его жена совсем не пьёт. Она очень боится «алкоголического» гена и помнит, что её мать умерла от цирроза печени. Лена никогда не пила и пить не собирается. Но ей становится всё хуже.
Андрей Яковлев идёт к матери. Исключительно потому, что у той огромное количество знакомых прекрасных врачей. Раз врачи женской консультации не понимают что к чему – надо искать других врачей. Мать соглашается с ним встретиться – материнское сердце не камень! – и внимательно его выслушивает. После чего выдаёт гневную тираду, что она так и знала! Так и знала, что это нищее старое быдло – алкоголичка. И что дети у неё будут – уроды. И что она готова дать денег на аборт (у неё есть специалисты, которые сделают в любом сроке). Пусть он разведётся, пока не поздно, алкоголичка пусть идёт на все четыре стороны в ту огромную жопу, из которой вылезла.
Встреча матери и сына никому из них радости не доставила. Свекровь люто ненавидела невестку и не хотела внуков «от неё». Андрей, напротив, ещё сильней возлюбил жену и возжаждал детей. Любить её он собирался вечно. Даже если она окажется алкоголичкой. Тем более ему самому начинало казаться, как будто жена всё время слегка навеселе. Да и кофейные зёрна в рот жменями закидывает и хрустит, что твоя кофемолка. Может – такая у неё беременная блажь, как она сама уверяет. А может и бухло закусывает, чтобы запаха никто не почуял. Он даже тихонечко перерыл квартиру в поисках нычек. Ничего. Ерунда! Он бы почуял и через кофейные зёрна. Они же спят вместе. В обнимку. И вообще, если знаешь человека – ему надо доверять всегда, а не только в исключительных случаях. Так нас учит классика кинематографа – и она права.
Да и как он мог подумать такое о своей Лене, когда она так обожает их детишек. Разнополых двойняшек Ивана-да-Марью.
Доктор женской консультации продолжал разводить руками на всё происходящее с Еленой Яковлевой. Поставил ей вегето-сосудистую дистонию – давно отживший своё глупейший синдромальный диагноз, который нынче ни один уважающий себя врач не заставит себя же письменно зафиксировать, засмеют! И порекомендовал есть мясо, овощи и фрукты и подольше бывать на свежем воздухе. Но Лена продолжала худеть, несмотря на мясо и овощи. Продолжала раскачиваться и падать, невзирая на то, что Алексей старательно вывозил её в Подмосковный лес в редкие часы, свободные от занятий. Да и вообще, стала оглушённая и невнятная. Если не сказать – заторможенная. И доктор женской консультации, когда она упала прямо у него на приёме, вызвал Скорую. Она сюда Елену Яковлеву и привезла.
– Вы не смотрите, какая она сейчас! – сказал Алексей, окончив рассказ. Сказал шёпотом, потому что Елена уснула. Уснула в присутствии толпы докторов. У женщины действительно был серьёзный упадок сил. – Не смотрите и не думайте! Она очень красивая! – И он с неизбывной нежностью посмотрел на лицо жены. Хотя на красавицу измождённая Лена Яковлева сейчас была похожа как Мальцева – на балерину.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?