Текст книги "Серебряные слезы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/serebryanye-slezy-23965.jpg)
Автор книги: Татьяна Тронина
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Дело заключалось в моей маме.
Очень давно, когда я была еще младенцем, она поссорилась с ним. Навсегда. К нам даже алименты не приходили, поскольку мама их и не требовала. Но он же был, тот человек, чью фамилию я официально носила… Интересно, жив ли он? И почему он не проявляет никакого интереса к моему существованию?
Наверное, он очень обиделся на маму, раз так и не появился в моей жизни. Мама не только умела обижаться, но с легкостью наносила смертельные обиды другим людям.
Я достала одну из ее ранних фотографий из альбома – на ней она была немного старше меня. Все говорили, что мы с ней были очень похожи – внешне по крайней мере. Та же худощавая миниатюрность, которая столь импонировала Саше, светло-серые глаза, длинные ресницы. Но на этом, пожалуй, сходство заканчивалось. У мамы были роскошные темно-русые волосы, которые не нуждались ни в каких укладках, потому что были пушистыми и вьющимися от природы, и большой рот с чуть приподнятыми уголками, отчего создавалось впечатление, будто она все время улыбается – надменно и капризно.
Я помнила всех ее подруг – толстую Киру Филимоновну, которая вечно бегала с авоськами; изысканную модель Тиану (работавшую тогда в известном доме моды, а теперь, она, наверное, уже на пенсии); секретаршу из какого-то скучного НИИ Любочку Гейзер, которая укладывала волосы наподобие каракулевой шерсти, в частые и мелкие завитки, отчего была больше похожа на овечку, чем на человека; еще какую-то Алису – с вечной сигаретой в мундштуке и рядами рябиновых бус на длинной шее…
Мама благополучно с ними рассталась, предварительно разругавшись в пух и прах. Просто так, тихо и без излишней аффектации она расходиться с людьми не умела. Маме был нужен только повод. Пусть самый малозначительный. Что же касается сильного пола, то тут мама действовала еще более решительно, чем с подругами. Словом, немудрено, что мой отец пропал навсегда, и оставалось только гадать, какой неосторожный жест или какое неудачное, не к месту, слово он мог себе позволить, оскорбив на веки вечные мою бедную маму. И в доме были запрещены любые разговоры о нем.
Хоть и говорят, что все мы повторяем характер и судьбу наших родителей, я же всю сознательную жизнь стремилась быть как можно менее похожей на мою маму. Я не ссорилась и не обижалась, я была снисходительна к людям, мне невыносимо и неприятно было выяснять с кем бы то ни было отношения… «Холодная кровь», – сказал мне один человек когда-то. Ну и пусть! Зато я не носила в своем сердце обид.
Словом, своего отца я не видела. И вот сейчас мне вдруг очень захотелось посмотреть на него. Именно сейчас, когда, казалось бы, моя жизнь была заполнена Сашей, обещавшим заменить мне всех родственников сразу.
«Почему нет? – подумала я. – Я хочу найти своего отца, и ничего странного в моем желании нет. Странным является то, что до сих пор эта мысль мне почему-то даже в голову не приходила!»
Своей мыслью я немедленно поделилась с Аглаей. Мы с ней сидели за столиком в институтской столовой, в закутке для преподавателей. За стеной, в общем зале, шумела студенческая братия, налегая на суп харчо и поджарку с рисом плюс компот из сухофруктов – на третье.
– Зачем это тебе? – удивилась Аглая.
– Ну как же так – я прожила почти половину жизни и ни разу не видела своего родителя…
– Ты, наверное, пересмотрела передачи «Жду тебя», тьфу ты, то есть «Найди меня». Там, конечно, есть очень драматические истории, но в основном люди с жиру бесятся. Любили бы тех, кто сейчас рядом с ними…
– Я ток-шоу не смотрю, особенно с тех пор, как в титрах передач стали мелькать фамилии наших учеников. Не знаю, как насчет той передачи, про которую ты говоришь, но во всех остальных драматические истории, которые призваны выжимать из домохозяек слезы, придуманы талантливыми выпускниками гуманитарных вузов. Что же касается меня, то тут, наверное, сработало обычное любопытство…
– Ну ладно… – пробормотала Аглая, поправляя указательным пальцем очки, сползшие к кончику носа, – против любопытства не попрешь. А как ты собираешься искать своего папашу?
– Как? Да очень просто – где-то дома должны быть записаны его данные. Время и место рождения. Имя я его знаю – осталось только обратиться в Мосгорсправку.
– Не надо в Мосгорсправку, – вдруг важно произнесла Аглая. – У Леонида Ивановича есть доступ к базе данных. Позвони мне вечером…
И я ей позвонила. И сообщила все, что знала о своем отце: Аркадий Елисеевич Синицын, родился в Москве в тысяча девятьсот сорок седьмом году.
На следующий день ближе к последней паре Аглая прибежала ко мне на кафедру и сунула какую-то бумажку.
– Вот адрес… Мне сейчас некогда, мои лабораторную пишут… Нашелся твой родитель!
– Ты уверена, что это он? – с сомнением произнесла я. – Как быстро все…
– Он, он! В Москве только один Аркадий Елисеевич Синицын такого возраста. И он, кстати, живет совсем неподалеку.
– Да, минутах в пятнадцати ходьбы, – задумчиво произнесла я, глядя на адрес. – Я, пожалуй, прямо сейчас и зайду к нему.
– Может, хоть позвонишь сначала? Тут и телефон есть…
– Нет-нет, я лучше зайду. Сюрприз будет!
– Да уж… – неопределенно пробормотала Аглая. – Ладно, я побежала. Потом все расскажешь!
Улица Жарикова, дом семь… Неизвестно, что меня там ждет… Я хотела позвонить Саше, сказать, куда иду, но потом передумала – в конце концов дело касалось только меня.
Дошла я даже быстрее и оказалась в тихом московском дворе, засыпанном желтой листвой.
Старый сталинский дом с просторным гулким подъездом. Лифт был тоже старый, я уж и забыла, что бывают такие конструкции с открывающимися вручную дверями…
Подошла к квартире и позвонила – сердце сжалось от волнения и страха. А вдруг здесь живет не мой отец, а всего-навсего однофамилец? Нет, это не самое худшее. Гораздо неприятнее будет, если Аркадий Елисеевич не пожелает со мной разговаривать. Решит, например, что дочка, спустя почти тридцать лет явилась к нему выбивать наследство. А мне и не надо ничего, я просто хочу на него посмотреть…
Дверь открыл седоватый небритый мужчина в мятых брюках и футболке с изображением легендарной группы «Бони М».
– Вам чего? – хмуро спросил он.
«Он! – возликовало мое сердце. – И по возрасту подходит, и вообще… Как будто даже в лице что-то знакомое… Ну да, я же его дочка!»
– Вы – Аркадий Елисеевич Синицын, сорок седьмого года рождения…
– Я Аркадий Елисеевич… А вы кто? Из агитаторов, что ли? Имейте в виду, я ни за кого голосовать не собираюсь, я анархист по убеждениям!
– Нет, я по другому вопросу, – сказала я. – Вы знали когда-то… – И я назвала полное имя моей матери.
Мужчина вздрогнул, тень пробежала по его лицу.
«Точно, он!» – почти с уверенностью подумала я.
– Проходите, – с усилием произнес мужчина, отступая назад.
Он провел меня в большую неубранную комнату, в которой стоял застарелый запах табака. Нет, нельзя было сказать, что здесь живет опустившийся человек, просто – берлога старого холостяка.
– Садитесь, вот кресло… – пробормотал он. Но сам не сел, а стал ходить по комнате взад-вперед. – Вы, наверное, Елизавета… Ее дочь. Господи, я сразу мог догадаться, кто вы такая! Очень, очень похожи…
– Разве? Мне кажется, мы с мамой совсем не похожи. Аркадий Елисеевич, я…
– Что?
– Вас не удивляет, что я решила разыскать вас…
– Нет, не удивляет. – Он наконец остановился. Встал возле пыльного окна, сложив руки на груди, и начал пристальным, немигающим взглядом всматриваться в мое лицо. – Знаете, я как будто ждал чего-то такого… Знал, что рано или поздно она появится в моей жизни!
– Она не появится, – дрожащим голосом возразила я. – Ее уже нет… Мама умерла несколько лет назад.
– Да? – Он дернулся точно от удара током и вдруг стал хохотать – громко, истерично и как будто немного театрально даже… Меня этот смех покоробил, хотя в душе я все время ждала подобной реакции. Я подозревала, что они с мамой расстались после какой-нибудь ужасной ссоры. Наверное, он до сих пор не может ей простить. – Она наконец в аду – боже, какое счастье!
Нет, такое было уж слишком!
– Перестаньте! – закричала я. – Что бы там ни было у вас с ней в прошлом, оно не имеет никакого значения, потому что это уже в прошлом! Осталась я, и я хотела бы…
– А при чем тут вы? – спросил Аркадий Елисеевич, мой потерянный и вновь найденный родитель.
– Как – при чем? – опешила я. – Я вроде как ваше имя ношу… Я ваша дочь.
– Дочь?! Ну да, дочь… – Он перестал смеяться, и его небритое лицо потемнело еще сильнее. – Дочь. Лизонька.
Аглая была права – незачем мне было сюда приходить. Сколь же глупы приступы сентиментальности, которые накатывают иногда на людей, особенно на женщин. Нельзя рассчитывать на то, что окружающие откликнутся на них. Вот этот человек передо мной, мой отец… С щетиной на щеках, в майке, посреди запущенной комнаты… Только безумцу пришла бы в голову мысль, что он сейчас расплачется и бросится мне на шею со словами: «Доченька, наконец я тебя увидел…» Он же сто лет меня не видел, почему я вдруг решила, что он обрадуется мне?!
– Ладно, я пойду, – сказала я и встала с кресла.
– Нет уж, погоди… доченька. – Он почти силой заставил меня сесть обратно. – Столько лет прошло… Свиделись наконец-то!
«Да, здорово он на маму обиделся, – мелькнуло у меня в голове. – Но не убьет же он меня! Я вроде как ни в чем перед ним не виновата… А вдруг он просто сумасшедший?» Мне стало совсем страшно.
– Мне ничего от вас не надо, – твердо произнесла я. – Я просто хотела вас увидеть. Хотя бы один раз. Это нормально…
– Ну да, очень нормально. А что, дорогая доченька… – вдруг ехидно прищурился он. – Мама тебе ничего не рассказывала обо мне?
– Ничего. Она не хотела…
– Как это похоже на нее! – воскликнул Аркадий Елисеевич словно про себя. – Как похоже… Я мог бы сразу догадаться, что она оставила тебя, Лизонька, в полном неведении!
Я постепенно стала успокаиваться, но тут этот человек совершил нечто странное. То есть сначала мне все показалось очень даже естественным и нормальным. Он подошел ко мне и погладил по голове.
– Девочка моя… Конечно, прическа другая, а так это ты, ты…
«Папа!» – хотела крикнуть я и броситься ему на шею. Но он неожиданно положил ладонь мне… на грудь. Жест совершенно не отцовский! Меня пронзила невероятность, чудовищность происходящего…
– Псих! – прошептала я и отбросила его руки от себя. – Ты самый настоящий псих…
Я вскочила и отшвырнула журнальный столик ему под ноги. Он чертыхнулся и упал.
Я бросилась в коридор, стала открывать дверь, но у меня так дрожали руки, что я никак не могла этого сделать.
– Стой… куда ты, мы еще не договорили… – раздалось позади.
Судя по всему, он сумел подняться и бросился за мной, роняя на ходу еще какую-то мебель. Я поняла, что еще несколько мгновений – и он настигнет меня. Что тогда произойдет, можно только догадываться, но одно точно – если это произойдет, я повешусь. Так оно и будет! Родной отец…
Я бросилась в другую дверь – это оказалась ванная – и задвинула щеколду. В ванной было темно и пахло каким-то мерзким одеколоном.
– Открой! Слышишь – открой! – забарабанил он в дверь что было сил.
Я села на холодный пол и тихо заплакала. Мне было так страшно и противно, что действительно не хотелось жить. Кто бы мог подумать, что мой папаша окажется сумасшедшим. Или он не сумасшедший? Но тогда он злодей, самый настоящий злодей…
Он ломился в ванную, но, видимо, все в этом старом сталинском доме было сработано на совесть – дверь просто так не выломаешь.
Он долго барабанил в дверь и орал что-то неразборчивое. Можно было не надеяться, что соседи этот шум услышат, по той же причине – очень толстые стены. Я, конечно, и не думала открывать.
Я сидела на холодном полу и плакала… Зачем я пришла сюда?!
Потом этому извергу надоело шуметь, и он затих.
– Слышь, ты, Лизавета… – вдруг произнес он за дверью. – Выходи. Я больше не буду. Это на меня так, нашло.
– Ничего себе нашло! – закричала я, зарыдав в голос. – Ты же мне отец родной, как ты мог…
За дверью опять воцарилась тишина, а потом он сказал:
– Я не твой отец.
– Что?
– То что слышала. Я не твой отец.
– А кто вы?
– Разгадай загадку – я муж твоей матери, но я не твой отец…
В этом мире ничего не изменилось, но мне неожиданно стало так легко, что я сразу перестала плакать. И даже засмеялась.
– Отчим?
– Нет, и не отчим даже… Я тебе совсем никто.
Человек за дверью, похоже, окончательно образумился и теперь говорил усталым, скучным голосом. Интересно, обманывает или нет?
– А вы не ошибаетесь? – осторожно произнесла я.
– Нет.
– Но почему? Многие мужчины думают, что они не являются отцами, но на самом деле очень даже являются. Только полноценная генетическая экспертиза может подтвердить…
– К лешему экспертизу… – буркнул он. – Мы расстались с твоей матерью за два года до твоего рождения. Ну не могла же она два года ходить беременной!
– А почему же у меня отчество и фамилия ваши?
– Потому что официально развелись мы позже. Она записала тебя на меня…
– А почему вы ей это позволили?
– Я сначала ничего и не знал. Потом подумал – ну и ладно, алименты же с меня не требуют. Если б она с меня деньги требовала, я бы тогда, конечно, такое затеял…
– Мама не говорила мне об этом…
– А то ты не знала свою мамашу!
Сказанное было чистой правдой – я ее совершенно не знала. И вообще, похоже, этот Аркадий Елисеевич не врал – только моя мама могла довести человека так, что даже спустя тридцать лет он мог взбеситься от одного ее имени.
– Я выйду? – после некоторой паузы, осторожно спросила я.
– Выходи. Не век же тебе там сидеть!.. – крикнул он откуда-то издалека.
Я отодвинула щеколду и вышла. Аркадий Елисеевич Синицын уже сидел за кухонным столом и с интересом рассматривал початую бутылку водки.
– Вот, нашел, – буркнул он, не глядя на меня. – Ты не бойся, садись. Поговорим…
– Может, будет лучше…
– Да ничего не будет! – с досадой воскликнул он. – Ты, если подумать, тоже жертва. У меня к тебе никаких претензий…
– Чья жертва? – спросила я, недоверчиво усаживаясь на краешек табуретки.
– Ее, – произнес он с особым выражением, разливая водку по стопкам.
– Вы, я так понимаю, о моей маме говорите, – сказала я, невольно принюхиваясь к водке – пахло отвратительно. – Только напрасно вы так… Она была очень хорошей, и я очень ее любила.
– А куда тебе было деваться? – усмехнулся Аркадий Елисеевич. – Ладно, помянем. Я и не знал, что ее уже нет. Да не нюхай ты стакан, ради бога!
– Я не люблю водку, – честно призналась я, но все-таки отпила из стакана.
– А что ты любишь?
– Мартини, «Токайское»…
– Мартини! «Токайское»! – с гримасой отвращения передразнил он. – Никакого патриотизма. Впрочем, чего можно ожидать от человека, которого воспитала она.
Стол, за которым мы сидели, был не очень чистым, и я сразу же прилипла к нему локтями. Стараясь не заострять на этом внимание, я осторожно отклеилась и больше уж не клала руки на его поверхность.
– Мы познакомились с ней в начале семидесятых. Ей было восемнадцать, и она была очень хорошенькая. Бабетта на голове, юбка мини, туфельки на платформе… Ты хоть знаешь, что такое бабетта? Откуда тебе знать… Глянула тогда на нее – ангел, как есть ангел. Я был у нее первым. Сразу предложил расписаться…
Мне очень хотелось сбежать из этого дома, но я не могла – сидела не шевелясь, точно сиденье у табурета тоже было намазано какой-то липкой дрянью, и слушала человека, который был мне совсем чужим. Он рассказывал о моей матери то, о чем я даже не подозревала. Он сказал правду – я действительно ее не знала.
– Она согласилась. Расписались мы очень быстро – у меня знакомая была в ЗАГСе, материна подруга. Думал – ну вот, я в раю – такая девушка, такая девушка…
– Что же произошло? – с мрачным нетерпением спросила я.
– В том-то и дело, что ничего такого не произошло. Внешне, по крайней мере. Суть в том, что она была не такой, за какую я ее сначала принял. Она была… она была… настоящей сатаной!
С этого момента я перестала всерьез относиться к откровениям Аркадия Елисеевича. Моя мама, конечно, была сложным человеком, но сатаной ее никак нельзя было назвать. Наверное, он так и не смог ей простить, что она его разлюбила, а в том, что она очень скоро его разлюбила, можно было не сомневаться.
– Сначала все было ничего. Только ей нужны были ахи и охи, романтические прогулки под луной, серенады всякие, а я человек простой, стихов читать не умею.
– Может быть, она была слишком молода для семейной жизни? – осторожно предположила я. – Знаете, еще не до конца оформился характер, не устоялись представления о мире…
– Ерунда! Она могла бы и потерпеть, ведь я все делал для того, чтобы понравиться ей. Рано или поздно я бы все-таки приблизился к ее идеалу. Но нужен был ей тот идеал, как собаке пятая нога! Она не для того замуж выходила. Она хотела вынуть из меня душу, ей нужна была жертва! – возвысил он голос. – А все остальное – только повод.
– Вы уверены…
– Нет, ты не перебивай меня, Лизавета, – с досадой отмахнулся он. – Сиди и молчи, пока старшие говорят. Она мне сказала, что я не образован, и я пошел учиться на вечернее. Уставал как собака, но что поделаешь – деньги-то тоже были нужны. Потом она обиделась, что я совсем не уделяю ей внимания – а какое внимание, когда я вечером, как выжатый лимон! Хотя, если честно, я к тому времени выучил два стихотворения из Пушкина – про Мадонну и где он к Анне Петровне Керн обращается: «Я помню чудное мгновенье…» и все такое…
Я непроизвольно улыбнулась – вспомнила недавний разговор с Сашей.
– Вот ты смеешься… – с горечью произнес Аркадий Елисеевич. – И она тоже засмеялась. Сказала, что Пушкин, конечно, солнце русской поэзии, но в лирические моменты нужно читать что-нибудь другое, не избитое. А еще лучше – самому сочинить.
– Правда, так и сказала – самому сочинить?
– Клянусь. – Он полез в холодильник, достал открытую банку маринованных огурцов и прямо рукой достал один. – Хочешь? Ну, дело твое… Я, конечно, не сдержался, сказал ей кое-что… Я те стихи две ночи зубрил, устал как собака, а она обиделась!
– Лучше бы вы промолчали, – задумчиво пробормотала я и отпила последний глоток. – Ее нельзя было обижать. У вас есть сигареты? Я вообще-то не курю, но иногда хочется…
Он молча подвинул ко мне пачку «Беломора».
– А что, такие сигареты еще существуют? – спросила я.
– Самые хорошие. – Аркадий Елисеевич захрустел вторым огурцом, с сожалением и жалостью глядя на меня. – Эх, ты, Лизавета, ничего-то ты не понимаешь… Это ж натуральный продукт, он для здоровья полезнее, чем вирджинии всякие американские, в которых одна химия.
– Да, правда, – кивнула я. – Что-то читала про это…
Я закурила, но тут же пожалела об этом – вкус был совершенно особый, не для избалованных цивилизацией людей, к тому же табачная крошка все время сыпалась в рот… Я сделала вид, что затягиваюсь.
– И с этого момента начался ад, – вдруг произнес Аркадий Елисеевич, уставившись на какую-то точку на стене. – Я не думал, что молодая, хорошенькая женщина способна на такие издевательства. Моральные, конечно, но лучше б она меня сковородкой по голове била или там скалкой… все человечнее было бы. Короче, в один прекрасный день, вернее вечер, я не выдержал, напился, прибившись к какой-то компании, – «стекляшка» была напротив. Я вообще-то не пил, но тут так припекло… А компания та еще попалась! Короче, рядом со «стекляшкой» ларек стоял, и он оказался ограбленным. Меня посадили. На два года. А я даже не помню тот вечер – я, наверное, просто в кустах лежал рядом, в полной отключке, пока компания эта его грабила. Только она сказала, что всегда от меня ожидала чего-нибудь такого. Типа я подлец и негодяй.
Я смотрела на этого человека и думала, что мама напрасно согласилась за него выйти. Они были не парой. Ее вина только в том, что она согласилась…
– Она мне даже письмишка не написала. А когда я вышел, у нее уже ты родилась. От кого, как – я без понятия, только к тому моменту она была одна. А я все еще любил ее! И предложил ей – давай сойдемся. А она засмеялась нехорошо и поставила мне условие, чтобы я закончил образование и чтобы места хорошего добился. «Тогда, – говорит, – приходи. А сейчас ты гол как сокол. И наколки свои сведи – это очень неэстетично…»
Аркадий Елисеевич протянул мне свои руки. Они были в старых рубцах.
– Вот, кислотой сводил. Чего мне стоило опять в институт устроиться – не скажу, страшное дело… Прихожу к ней через некоторое время – ты уже бегала вовсю. Говорю – вот, все как ты хотела. А она засмеялась. Недобро так, издевательски. И заявила, что, типа, пошутила она тогда. «Ты, – говорит, – мне задаром не нужен. Я, – говорит, – еще с ума не сошла, чтобы с уголовником свою жизнь связывать. У меня дочь растет, ей хороший отчим нужен, а не такое быдло, как ты». Ну, насчет быдла я не уверен, может, она и не произносила этого слова, но смысл был точно такой. И как же мне обидно тогда стало, Лизавета! Я от нее вышел и – не вру, честное слово! – заплакал настоящими слезами.
Мне и самой было очень жаль этого человека, хотя возможно, что, если бы ту же историю мне когда-то рассказала мама, она рассказала бы ее по-другому. У каждого своя правда…
– Иду, а навстречу мне интеллигент какой-то прет. В очках, с тросточкой, и трубка в зубах. Толкнул меня и, не глядя, дальше пошел. Тут такая злость меня разобрала… Подумал – вот этакого-то она быдлом бы не назвала, хотя он и есть самая настоящая свинья! Я его разворачиваю и требую, чтобы он извинился – за то, что толкнул, значит. А он трубкой своей пыхнул и заявил – «Миль пардон». А что такое это «Миль пардон»? Нет, я понимаю, что он вроде как извинения попросил, но зачем же еще издеваться? И тогда я его ударил… В общем, нанесение тяжких телесных повреждений, вторая судимость, и загремел я на сей раз на пять лет. Мамаша моя без меня умерла…
– Мне очень жаль! – произнесла я совершенно искренне. – Но все это лишь ужасное стечение обстоятельств…
– Да брось ты! – отмахнулся он. – Это все она виновата. Хоть и не говорят о мертвых плохо, но она мне всю жизнь сломала. Кто я? Жалкий слесарь при ЖЭКе, живу от чекушки до пол-литры… А мог бы быть непьющим, с образованием, с семьей и детьми. В костюме и с сотовым. Может быть, директором какой-нибудь фирмы. Эх, да что говорить…
– Знаете, я, пожалуй, пойду, – сказала я.
– Нет, ты погоди, я ж тебе главного не сказал, – остановил меня мой ненастоящий отец. – Тебе лет семь-восемь было, я тогда к вам заходил. Злые слова в душе нес, думал, хотя бы пощечину ей дать, как в каком-нибудь фильме, все бы легче стало. Но не смог. Она мне в глаза посмотрела – сразу все поняла. «Жалкий ты человек», – сказала, и дверь передо мной захлопнула. И ведь что обидно – я всю последующую свою жизнь себя жалким человеком и чувствовал. Ну как заговорила она меня!
Он был совсем пьян и плакал. Я тихонько поднялась и стала пробираться к выходу. Я ничем не могла помочь Аркадию Елисеевичу, чужому человеку, чье имя я носила.
Вдруг он появился за моей спиной.
– Вправо крути, – подсказал он, когда я потянулась к замку, чтобы открыть дверь. – Это хитрый замок, сам ставил…
– Что? А, спасибо…
Я наконец справилась с замком.
– Прощай, Лизавета.
– До свидания, – сказала я, стоя в дверях. – Знаете, что… вы не расстраивайтесь. Все будет хорошо!
При всем своем литературном образовании я ничего другого не могла сказать ему.
– Еще минутку подожди… – торопливо заговорил Аркадий Елисеевич, – я тебя напугал сначала, прости. Но ты так на нее похожа… Послушай, ведь я не старый человек, мы бы с тобой могли…
И он опять понес околесицу, выносить которую не было никаких сил. Я закрыла уши руками и побежала вниз по лестнице. На душе было тяжело и муторно, словно меня заставили наблюдать за смертной казнью. «Права была Аглая, тысячу раз права… Не надо было мне сюда приходить!»
Через полчаса после того, как я вернулась домой, появился Саша. С неизменной розой в руках.
– Душа моя, весь день я ждал момента, когда увижу тебя… Боже мой, что это за запах? Такое впечатление, будто ты пила водку и курила «Беломор»!
– Так оно и было, – вздохнула я. – Пила и курила, да еще в компании слесаря из ЖЭКа.
Саша молчал минуту, а потом вдруг улыбнулся так светло, что и у меня на душе стало светлее, и сказал легкомысленным голосом:
– А что, всякое бывает в жизни!
Он был так мил и так далек от всей той грязи, которая, к сожалению, присутствует в нашей жизни, что я не стала рассказывать ему о сегодняшнем происшествии. Наврала какую-то ерунду – благо, фантазией меня бог не обделил.
На следующее утро, когда история с Аркадием Елисеевичем уже не казалась мне столь трагической, Саша сказал:
– Вот что… Когда ты придешь к нам в клуб? Я уже всем про тебя рассказал… Тебе будет заказан отдельный столик. И ты ведь еще ни разу не слышала, как я пою. Конечно, если тебе интереснее пить водку со слесарями…
– Хорошо, приду, – неуверенно ответила я. – Так ты говоришь «Дель Арт»? Может быть, немного расскажешь о том, что меня там ожидает?
– Ни за что на свете! Вот придешь и сама увидишь.
Наверное, моя теперешняя боязнь ресторанов шла из прошлого. Был в моей жизни период, когда меня довольно часто водили в подобные заведения. Правда, каждый такой поход превращался в пытку – потому что меня немедленно начинали засовывать в тесные рамки и оценивали слишком строго. «Послушай, в этот кабак нельзя надевать вечернее платье – туда хватит и джинсов… Лис, ты сошла с ума – сейчас же сними этот балахон и надень платье для коктейлей – мы идем в очень стильное заведение, я буду в смокинге… Вот тебе деньги – сбегай в салон и попроси быстренько сделать себе прическу. Что-нибудь строгое, классическое… Господи, какой вычурный пучок, надо было с тобой идти, эти парикмахерши – такие дуры! Лис, сейчас же сними эти серьги – это совсем не твой стиль… Лис, мы приглашены на новогодний маскарад – немедленно по магазинам, надо найти костюм и маску. Знаешь, я видел на карнавале в Венеции… Говоришь, тебе трудно дышать? Но, милая Лис, не капризничай – тебе так идет этот корсет! Талия – сорок сантиметров, какой восторг! Ну ладно, можешь немного ослабить шнуровку… Ты – моя Коломбина, Лис!»
А я и забыла, что в прошлой жизни я называлась претенциозным именем Лис, производным от Елизаветы, и меня заставляли вести скучную светскую жизнь. Тот, прошлый, определял беготню по презентациям, коктейлям, приемам именно «светской жизнью», хотя по мне это были обычные тусовки, где всякий хотел выпендриться.
Лис давно умерла. Лис с ее рыжими кудрями до середины спины, оранжевой помадой и черными ресницами… Родилась Лиза с короткой стрижкой и почти не тронутым косметикой лицом.
– Послушай, мне, наверное, как-нибудь особенно одеться, да? – промямлила я. – Ну, и потом, я не знаю, успею ли я забежать в парикмахерскую…
Саша посмотрел на меня с удивлением:
– Нет, ничего не надо. Приходи, как тебе удобно… Сегодня, да?
– Хорошо, сегодня.
Но после института я все равно забежала домой. Не знаю почему, но меня вдруг взволновал вопрос, понравлюсь ли я Сашиным друзьям. Неужели покойная Лис решила вернуться?
– Что-нибудь скромненькое и со вкусом… – пробормотала я, рывком открывая платяной шкаф. Нет, длинное вечернее платье не годится – хотя бы потому, что отправлюсь я в Сашин клуб на своих двоих. Можно, конечно, поймать такси, но в час пик есть вероятность надолго застрять в пробках – в том районе, в центре, они не редкость, это я хорошо знала. Так что придется воспользоваться метро, родным московским метро, которое всегда выручало… – Тогда, может быть, вот это?
Костюм бледно-персикового цвета, свободный, чем-то смахивающий на пижаму, появился на свет божий из недр шкафа.
– Нет, я в нем похожа на идиотку…
Другой костюм, фиолетовый, был с золотыми пуговицами. Сто лет я не обращала внимания на эти пуговицы, но сейчас они вдруг показались ужасными – ну просто как у купчихи!
А вот скромная черная юбка и белая блузка… Я в них часто ходила на лекции. Нет, слишком скромно, несмотря даже на то, что юбка была от известного модельера, а блузка досталась мне на одной из распродаж в главном универмаге города.
Одним словом, я перебрала все свои вещи и пришла к выводу, что мне решительно нечего надеть. Господи, совершенно я себя запустила!
Я села на диван и едва не расплакалась. Можно было, конечно, сбегать к какой-нибудь подруге и взять подходящий наряд напрокат. Но все дело в том, что у меня слишком маленький размер. Настолько маленький, что продавщицы, утомленные поиском подходящей мне вещи, не раз предлагали мне одеваться в «Детском мире»… И потом – разве та же Аглая смогла бы предложить мне что-нибудь стильное? Ей Леонид Иванович запретил покупать дорогие вещи, и она одевалась в вещи от китайско-турецких модельеров, изделия которых продавались на ближайшей барахолке. Однажды тот, из прошлого, увидел Аглаю и ужаснулся – «Господи, ну и чучело с бантом!». «Зато она очень хороший человек», – возразила я. «А ты все еще живешь по меркам, где содержание важнее формы? Милая Лис, сейчас все изменилось…»
После приступа отчаяния я все-таки нашла то, что показалось мне вполне пригодным для сегодняшнего вечера. Это был брючный костюм темно-синего цвета с тонким белым кантом по горловине и рукавам. Довольно широкий, он все же не казался мешковатым, а кроме того, мне нравился состав ткани: шелк и вискоза – сочетание, приятное для кожи. Я оделась в костюм, и его скользящая прохлада сразу меня успокоила.
Тонкая нитка искусственного жемчуга, две жемчужные сережки в ушах – надо же было себя как-то украсить. А с прической я решила особо не мудрствовать – вылила на голову пузырек геля и взлохматила волосы. Получилось неожиданно хорошо – этакий небрежный беспорядок, как будто я вымыла голову и забыла причесаться…
Плащ, зонтик под мышку, словно огромный градусник… На улице было уже совсем темно, когда я выбежала из дома. Я ловила свое отражение в сверкающих витринах – хорошенькая девушка, которая спешит на свидание. Сто лет я не была на свиданиях…
В переулках Солянки я сначала немного запуталась, а потом как-то сразу наткнулась на вывеску – «Дель Арт». Клоун в белом балахоне, больше похожий на Каспера-привидение, подмигнул мне неоновым глазом. Коломбина бежит на свидание к Пьеро…
Швейцар распахнул передо мной стеклянную дверь, и я оказалась в мраморном вестибюле.
– Добрый вечер! – Вышел навстречу гардеробщик, пожилой мужчина в фуражке. – Вам заказано?
– Кажется…
– А то у нас сегодня полный аншлаг, все столики заняты… – вежливо произнес он, принимая у меня плащ и зонтик.
– Я к Александру Фадеевичу.
– К кому? – поднял брови гардеробщик.
– Он поет у вас, – растерянно произнесла я. Может быть, я не туда попала и на этом московском холме есть еще один клуб «Дель Арт»?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?