Текст книги "Спортивный детектив"

Касаткин качнул головой: ни один человек в здравом уме на такое не осмелится.

– Попутку ловить – тоже можно попасться… Кхе! – Участковый кашлянул и прошелся по опушке. – А пехом по трассе еще хуже: далеко, парко, за версту видать. Вот и получается, он либо в поселке у корешей затаился, либо в лесу хоронится, ждет, когда стемнеет. Ночью выбраться куда как проще… – Он вгляделся в смятую траву под ногами. – Эх, жаль, за дубками след теряется! Там сухо, и мох…

Алексей молчал. Возражать по существу было нечего, отвечать он мог разве что одобрительным мычанием, но не стал выставлять себя болваном. Просто слушал.

Василий Станиславович, который ни в каких одобрениях и поддакиваниях не нуждался, вышел на середину опушки, снял фуражку и пригладил влажные волосы.

– Значит, так, – подвел он черту под своими суждениями. – Искать надо в поселке или тут. Поселковых мазуриков я знаю, нет среди них никого, кто бы прежде с Чубыкиным водился. Он залетный, в наших краях впервые. Приехал, грабанул и ходу… Но проверить, ясен перец, нужно. И все ж таки в лесу ему сподручнее. Таких бездельников, как вы, в будние дни мало бывает, они обычно на выходные прикатывают. Другими словами, стеречься ему некого, окромя медведей и волков…

Вот и настала пора Касаткину вмешаться. Он вынул из кармана заготовленный бумажный клочок и черкнул на нем: «Днем у реки кто-то был».

– Ну-ка, ну-ка! – встрепенулся Бареев. – Кто? Когда? Гони детали, да не пропускай!

Касаткин расписал все, как было. Собственно, деталей было с гулькин нос, но и они произвели на участкового впечатление. Он натянул фуражку, забегал по опушке, затараторил скороговоркой:

– Туточки он, голубь сизокрылый! В бору скрывается! Так я и думал… может быть, какой-нибудь грибник-ягодник на него наткнулся, отсюда и шум.

В представлении Касаткина возникла кровавая сцена: ковыляет себе по тропинке дедок с корзинкой, красноголовики высматривает. Глядь – а перед ним лысый нелюдь с мешком в одной руке и финкой в другой. Дедок кричит, клюкой отмахивается, а нелюдь его финкой – раз! – в живот. И нет старичка, лежит в кустах бездыханный, а рядом корзинка опрокинутая…

– Решаем так, – в голосе Василия Станиславовича послышались командирские нотки, – берем ваш драндулет и дуем в поселок. Оставаться вам тут на ночь глядя опасно… Доберемся, доложу по инстанциям. Пускай присылают подкрепление, оцепим лес, чтобы этот душегуб до утра не вышмыгнул. А как рассветет, прочешем. Никуда он не денется, ёрш твою клещ!

Он двинулся было по оставленной колесами легковушки колее, но остановился, захватил белую сумку.

– Сан Санычу передам, он без нее весь день сегодня горюет. Здесь у него лекарства подотчетные, за них и взыскать могут…

Алексей попинал спустившееся колесо «божьей коровки». Спросил безмолвно, одним взором: а как же машина?

– А куда она денется! Простояла часа три, если не больше, и еще постоит. Привезу на мотоцикле запаску, поменяем и возвратим собственнику в лучшем виде. Это уже не пропажа… А вот Немого с денежками трудно будет заарканить…

Бареев осекся, вытянул шею, как гусь.

– Слыхал? Чихнул кто-то… вон в той просеке…

Касаткин ничего не слышал, но участковый, бывалый следопыт, обладал лучшим слухом и чутьем, чем избалованный городской житель.

– Схожу, проверю. А ты к своим шагай, ждите на поляне.

Бареев выхватил пистолет и побежал в лес. Алексей послушал, как хрустят под его стопами сухие стебельки, и пошел к лагерю.

Белоногов и Ариадна, к счастью, никуда не пропали, но пребывали в неподдельном беспокойстве. Касаткин тоже ощущал щекотание в нервах, однако уже не такое, как раньше. Явление участкового немного успокоило его. Сразу видно, что Василий Станиславович – дядька основательный.

Алексей достал карандаш и потянулся к тетради, чтобы в письменном виде передать своим приятелям разговор с Бареевым возле «божьей коровки», но едва грифель коснулся бумаги, как в лесных недрах раздалось подряд два выстрела. Они прозвучали в той стороне, куда ушел участковый.

Женька и Ариадна вскочили на ноги. Касаткин приложил палец к губам: тише! Они стали напряженно прислушиваться, но не уловили больше ничего, кроме надрывного стрекота вспугнутых сорок.

Алексей не сомневался, что к выстрелам причастен Василий Станиславович. Но он стрелял или в него? Вопрос повис, тягостный и безответный. Сей же миг к нему присоединился второй: как поступить в сложившихся обстоятельствах? Вполне возможно, под сенью леса участковый вступил в бой с безжалостным негодяем. Ладно, если справедливость восторжествовала, и Василий Станиславович убил или ранил бандита. А если все ровно наоборот: стрелял Чубыкин, и Бареев, пронзенный пулями, лежит сейчас в каком-нибудь брусничнике, истекает кровью?..

«Мы должны ему помочь!» – второпях накалякал Касаткин прямо на странице с наброском человеческого скелета.

Белоногов мотнул головой в сторону Ариадны и показал пустые руки. Алексей понял его так: бросить ее будет не по-джентльменски и оружия у нас нет. В общем и целом Женька был, безусловно, прав. И все же сидеть и бездействовать, когда, возможно, участковому требуется помощь, было непростительно.

Алексей покопался в машине и нашел разводной ключ. Взвесил его в руке, взметнул, как дубинку. Нормально, сойдет.

Белоногов следил за его приготовлениями и, видимо, испытывал моральные терзания. Встал, достал из багажника монтировку – небольшой ломик с загибом на конце. Теперь оба были вооружены, но Касаткин промычал товарищу, что пойдет на разведку один, а тот пусть стережет лагерь и Ариадну. Женька заупрямился, он тоже хотел выказать себя героем, тем более в глазах любимой девушки. Они бы, пожалуй, препирались долго, но в лесу что-то затрещало уже совсем близко.

– Мы-мы! – распорядился Касаткин. В смысле: «Сиди!»

Не дав Белоногову времени на возражения, он ринулся с гаечным ключом туда, где слышался треск.

Пробежал метров сто по пересеченной местности, еловые лапы больно хлестали по лицу. Выскочил на маленькую лужайку и увидел Василия Станиславовича – живого и на первый взгляд невредимого, разве что прихрамывавшего на правую ногу. Он вел перед собой высокого, плотно сбитого мужика в зеленой рубашке с коротким рукавом и серых помятых брюках. Мужик шел с заведенными за спину руками и с непокрытой головой, его лысый череп блестел под последними лучами почти зашедшего солнца.

Касаткин остановился как вкопанный, с ключом, зажатым в руке.

Бареев заметил его, заулыбался.

– А, хоккеист! Куда собрался?

«Вас выручать», – промолвил бы Алексей, если б имел возможность.

Лысый мужик проявлял строптивость, он не желал, чтобы его куда-то конвоировали, лягался и норовил, обернувшись, боднуть Василия Станиславовича сверкающей башкой. Но участковый смотрелся уверенно и подгонял его пистолетом, вдавливая ствол задержанному в ребра.

– Топай-топай! А то продырявлю и скажу, что убит при попытке к бегству. Вон хоккеист подтвердит. Правда, хоккеист?

Бареев балагурил и не был похож на человека, которому требуется подмога. Касаткин опустил ключ и почти внятно выговорил:

– Эм-мто ом-м?

– Он, он! – удостоверил Василий Станиславович. – Великий Немой собственной персоной.

Дуло «макара» поднялось и легонько ударило лысого по затылку. Задержанный, чьи руки были скованы наручниками, взревел, как оскорбленный мамонт, извернулся и ловко поддал участковому коленом в пах. Василий Станиславович охнул, согнулся пополам и выронил пистолет.

– Э-ы э-о! – выкрикнул Чубыкин и подсечкой сбил участкового с ног.

Василий Станиславович покатился по траве и бешено загорланил:

– Держи его! Уйдет!

Касаткин замахнулся разводным ключом, но ударить не смог. Такой массивной железякой недолго и голову пробить. К тому же бандит был скован, и Алексей решил, что совладает с ним без всякого оружия. Обхватил руками, стал оттаскивать от упавшего Бареева.

В Чубыкине обнаружилась недюжинная силища, он брыкался, напрягал стальные мышцы и едва не вырвался из цепких объятий. Но Касаткин сумел сдержать его, дав участковому время подняться и подобрать пистолет. Великий Немой получил от Василия Станиславовича в солнечное сплетение, поперхнулся воздухом и ослаб. Алексей отпустил его.

– Видал, какой кабан! – Бареев тыльной стороной ладони вытер пот со лба. – Ты не гляди, что он в браслетах. Такой и без рук кого хошь завалит…

Касаткин смотрел на участкового с уважением и одновременно вопрошающе.

– Спрашиваешь, как я его взял? Почти чудом, брат… Подфартило мне. Шел, вдруг слышу, шебуршит кто-то в орешнике. Я туда! Прокрался на цыпочках, вижу, этот фрукт по лесу чешет. Я за ним. Приказываю: стоять! Он развернулся, нож вытащил, пырнул меня, ёрш твою клещ… – Василий Станиславович показал на брючину, на которой виднелся порез и запеклось темное пятно. – Мне б его пристрелить, но решил: живым сцапаю. По кумполу пистолетом шарахнул и, пока он в отключке валялся, грабли ему сковал. Любой другой на этом бы утихомирился, но хрен тебе! Очнулся он, подпрыгнул, как черт, бодаться начал… Пришлось для острастки пару раз выпалить и еще разок его по баклушке приложить…

На голове лысого Чубыкина отчетливо виднелись две кровавые ссадины. Заглушая участкового, он неумолчно выл:

– А-а э-э а-а ы-ы!

«Добро пожаловать в клуб бессловесных», – подумал Касаткин и пошелестел подушечками пальцев, словно пересчитывал купюры.

– Что? – переспросил Василий Станиславович. – А, нет… Ни денег, ни волыны при нем не было. Сто процентов, схрон устроил… Ладно, ёрш твою клещ, пойдем к вашим, обмозгуем, как нам теперича быть…

Белоногов и Ариадна с вытаращенными гляделками наблюдали, как Бареев выводит из леса уголовника, о котором они наслышались столько жути. Касаткин с разводным ключом шествовал рядом. Ему хотелось, чтобы друзья знали: без него доблестный участковый мог и упустить этого упыря. Может, даже грамоту выпишут за содействие советской милиции…

Василий Станиславович приказал Чубыкину сесть. Великий Немой подчинился не сразу, провыл еще что-то нечленораздельное. Потом все-таки опустился на траву возле костра. Кандалы на руках мешали ему, он потерял равновесие, опрокинулся набок.

Участковый пересказал Женьке и его невесте все то же, что перед тем сообщил Касаткину, только вдвое короче.

– Недосуг нам, граждане, съезд советов устраивать. Надобно ехать прямиком в поселок и вызывать наряд.

Белоногов, который тоже не прочь был пособить родной милиции и заработать грамоту, предложил довезти участкового вместе с задержанным до любого места в Стрельне. Но Василий Станиславович это предложение забраковал.

– Пусть он пока тут побудет. Нам схрон его нужен. Мало ли кто на оружие в лесу набредет и на деньги… Чем скорее их найдем, тем лучше. Но одному мне этого головореза не расколоть. Вот приедут спецы из города, они найдут подход… А то и собаку пустят, она по его следам разыщет, куда он добычу припрятал.

«Как же тогда???» – написал Алексей в тетради и поставил три вопросительных знака.

– По уму я бы кого-нибудь из вас в поселок отправил, чтоб позвонили. Но у вас же ни у кого голоса нет, да и заблудитесь в потемках. А значица, выход один – ехать мне самому. Пешкодралом не дойду – нога подгибается, долго буду ковылять. Так что одолжу вашего ушастого. Я не заплутаю, выберусь быстро, звякну и вернусь к вам. Но вот не знаю, как вас с этим зубром оставлять. На него и пятерых охранников не хватит, а вас, если девку не считать, только двое…

«Мы спортсмены!!!» – напомнил Касаткин и поставил три восклицательных знака. Для убедительности.

– Знаю… – Бареев колебался. – Лады, уговорили. Только глаз с него не спускать. Помнишь, хоккеист, какой он буйный? Начнет вскакивать, голосить – дайте ему по чайнику без разговоров. Ничего, хлопцы, прорвемся!

Снабдив добровольных помощников ободряющим напутствием, Василий Станиславович взял у Белоногова ключи от «Запорожца», сел за руль и выехал с поляны, аккуратно вписавшись в проем между двумя соснами.

Касаткин смотрел ему вслед и все больше восхищался этим бойцом правоохранительного фронта. Надо же, в одиночку поймал преступника, за которым милиция всей страны столько лет гоняется! И ведь простой провинциал, никакой не гений сыска…

А преступник сидел у костра, куда Белоногов только что подбросил хворост, раскачивался туда-сюда и выл как помешанный:

– У-а-ы! Ы-ы-о-ы!

– Кря-кри! – одернул его Белоногов и погрозил монтировкой.

А Касаткин сурово прибавил:

– Ум-м-м-мы!

Но на лысого Чубыкина их окрики не подействовали, он все так же раскачивался и выл. Потом взгляд его упал на тетрадь и вложенный в нее карандаш.

– А! Э! – произнес он раздельно и перестал походить на безумца; в его глазах, доселе полных отчаяния, зажглась надежда.

Касаткин помнил предостережение участкового: с этим волчарой надо держать ухо востро. Зачем ему карандаш и бумага? Надеется, что ему под этим предлогом раскуют руки? Шиш тебе, Чубыкин! Простаков здесь нет.

Алексей сжал пальцы в щепоть, а потом сложил их в кукиш. Хотел донести до рецидивиста: если б у них и был ключ от наручников, фиг бы они поддались на такую примитивную провокацию.

Но Великий Немой не успокоился, все тянулся и тянулся к тетради.

Касаткин и Белоногов, не сводя с него глаз, организовали совет. Ну как совет… Помычали, покрякали и сошлись во мнении, что карандаш и бумагу можно дать. Замок ими не откроешь и железные кольца не перепилишь. Любопытно же посмотреть, что этот субчик собирается делать.

Получив разрешение, Чубыкин повернулся спиной, изогнулся, сцапал карандаш заскорузлыми пальцами, сдавил его и, не глядя, начал выводить на обложке тетради кривобокие буквы. Ему было страсть как неудобно, он постанывал, хрустя суставами, пыхтел и сопел. Окончив свой титанический труд (при этом Алексей и остальные изнывали от нетерпения), он отпихнул от себя тетрадь: читайте!

Касаткин схватил ее. Начертанные литеры были ужасающе безобразны, наползали одна на другую. Прочитать их стоило громадных усилий, но Алексей разобрал.

На обложке значилось: «Я не Чубыкин. Я участковый Бареев».

Касаткин изумленно гыгыкнул, передал тетрадь Белоногову и Ариадне, которые тянули к нему шеи, силясь разглядеть написанное.

Ознакомившись с текстом, Белоногов хрипло расхохотался и покрутил пальцем у виска. Алексей истолковал это следующим образом: «Неужели думает, что мы тупые?»

Касаткин не ждал от профессионала-грабителя столь детской выходки. Написал под кривыми строчками: «Участкового Бареева мы знаем. Он сейчас приедет с другими милиционерами и отправит тебя в тюрьму».

Лысый затряс головой, вытребовал карандаш и косо вывел: «Он не приедет. Это Чубыкин».

Вот же наглость! Алексей даже растерялся, не придумал с ходу, как отреагировать. При наличии голоса можно было бы и прикрикнуть, и поиронизировать. В конце концов, довести до сведения этого остолопа, что приметы уехавшего участкового никоим образом не совпадают с внешностью преступника, ограбившего почту в Стрельне. Он и не лысый, и одет иначе…

Хотя стоп! Одежду несложно поменять, а про лысину они узнали как раз со слов Василия Станиславовича. Но это все пустяки. Главная примета – немота. О ней и кличка свидетельствует. Поэтому Касаткин не стал разводить длинную писанину, ограничился короткой отповедью: «Ты – Великий Немой и нас не надуешь».

Лысый зло сплюнул в траву и высоко задрал голову. Затянул на низкой ноте:

– Ы-ы-ы!

Что он хочет сказать? Алексей непонимающе посмотрел на Белоногова, но тот лишь плечом дернул: пес его знает…

Неожиданно Ариадна сорвалась с места, подбежала к арестанту и принялась что-то высматривать у него под подбородком. Женька рванулся к ней, отдернул.

– Кру-кра?..

«Куда лезешь, глупая?» – перевел про себя Алексей.

Но Ариадна оттолкнула жениха, схватила свою книжку. Страницы взметнулись веером. Ариадна раскрыла учебник посередине, и в сполохах костра Касаткин прочел название главы, набранное жирным шрифтом: «Виды наркоза и способы его применения».

Наркоз? В мозгу у Алексея щелкнуло, он придвинулся к лысому, который так и сидел, запрокинув голову. Выше кадыка, среди коротких щетинок, обозначилась красная точка – след от укола.

Касаткину вспомнилось, как участковый забрал из «божьей коровки» медицинскую сумку, а вернулся уже без нее. Куда она подевалась?

Алексей вскочил на ноги и дернул лысого за рубашку: вставай и веди!

Тот не собирался спорить, с натугой поднялся и, размахивая скованными кистями рук из стороны в сторону, побежал к краю поляны. Касаткин последовал за ним, на бегу подобрал монтировку и промычал Белоногову, чтобы оставался с Ариадной в лагере.

Бежали минут десять. Темнота сгущалась, солнце уже зашло, на тускнеющем небе проклюнулись звезды. Но лысый не сбавлял темпа, он, судя по всему, прекрасно знал этот лес и направление, куда бежать.

Перед ними открылся заросший жухлым бурьяном овражек. Лысый, разогнавшись, не устоял на ногах, скатился в него, но тут же встал и носком кроссовки выковырнул из сорняков знакомую Касаткину сумку.

Алексей поднял ее, раскрыл. Так и есть: в упаковке с надписью «Новокаин» недоставало одной ампулы. А вот и она – блеснула на земле в угасающем свете. Касаткин поднял ее. Пустая. Здесь же валяется шприц, тоже порожний.

…Не меньше получаса потребовалось двум спортсменам, чтобы при помощи монтировки и разводного ключа (других инструментов у них не оказалось) разъединить наручники и снять их с запястий пленника. Все эти полчаса Алексей ругал себя в мыслях на все корки. А ведь на полном серьезе считал себя сообразительным и проницательным! Надо же попасться на такую простую удочку… Ладно, сумка. Но можно же было заглянуть в удостоверение, которое лже-Бареев достал из кармана при встрече. Нарочно, сволочь, не раскрыл, показал только корочку. Там, в этой книжице, была фотография настоящего Василия Станиславовича. Того, который, освободившись от оков, массирует сейчас затекшие предплечья и постепенно обретает дар речи.

– Дур-рилки ф-фан… нерные! – вымолвил он, как заржавевший робот. – Уп… пустили!

Заикаясь и разбивая слова на слоги, он рассказывал о том, что с ним произошло.

А случилось вот что. После ограбления почты он выследил Чубыкина по отпечатавшимся протекторам «божьей коровки» и настиг его в лесу, когда тот с сердитым видом осматривал пробитое колесо. Участковый взял бандита на мушку, однако недооценил его прыть. Чубыкин неплохо владел приемами карате и выбил пистолет из руки Василия Станиславовича. Завязалась борьба, Великий Немой одолел участкового и выключил его, ударив головой об осину.

Когда Бареев пришел в себя, он обнаружил, что лежит в одной майке и трусах, скованный собственными наручниками. А чертов грабитель, облаченный в милицейскую форму, затягивает на поясе кожаный ремень и прилаживает кобуру с табельным «макаровым».

– К… комплекция у нас п… почти один-наковая, – с горечью произнес участковый. – Мои шм…мотки на него ид-деально сели.

Но это было только начало злоключений незадачливого Василия Станиславовича. Чубыкин увел его подальше от опушки, привязал веревкой к дереву, заклеил рот изолентой и ушел, прихватив с собой тяжелый мешок, который достал из машины фельдшера. В нем, как несложно было определить, лежали пачки денег, похищенные из почтового отделения.

Бареев оказался в плачевном положении: руки в кандалах, привязь прочная, позвать на помощь невозможно. Он кое-как поднялся на ноги и стал ходить вокруг дерева, надеясь, что треклятая веревка как-нибудь перетрется о шершавую кору. Бегать без обуви в одном нижнем белье было больно и неудобно – в ступни кололи лежавшие в траве веточки и сосновые шишки, одолевала мошкара. Но другого выхода из создавшейся ситуации он не находил.

Где-то на отдалении слышались громкие звуки радио, там, очевидно, отдыхали туристы, но Бареев не имел возможности докричаться до них, мешала изолента.

Когда веревка уже почти перетерлась, он услыхал приближающиеся шаги. Воспрял духом, подумал, кто-то из туристов идет в его сторону. Каково же было разочарование, когда из молодой березовой поросли вывалился все тот же ненавистный Чубыкин в форме милиционера.

Участковый замер. Ему подумалось, лиходей вернулся, чтобы его прикончить, пока не появились свидетели. Однако намерения у Чубыкина были несколько иные. Он наставил на Бареева пистолет и приказал надеть лежавшие здесь же серые брюки, кроссовки и зеленую рубашку. Участковый не сразу смикитил, зачем это нужно. Даже вздохнул с облегчением: можно будет одеться и обуться, прикрывшись тем самым от комариных атак, поэтому не очень-то возражал. Чубыкин снял с него наручники, позволил облачиться, а потом снова сковал ему руки, но привязывать к дереву не стал. Василий Станиславович на протяжении всей этой процедуры примеривался, как бы половчее отправить врага в нокаут. Но Чубыкин был настороже, не выпускал пистолета.

– Кабы я сам п-по себе жил, я б поп… пробовал, – оправдывался участковый. – А у меня с… семья: ж… жена, теща, д-детишек т… т… трое… Если уб… бьют меня, к-кто их к-кормить б… будет?

Он не стал лезть на рожон, ждал, что будет дальше. А случилось совсем негаданное. Чубыкин вынес из-за кустов фельдшерскую сумку и извлек из нее шприц с ампулой, потребовал поднять голову. Тут уже Василий Станиславович вконец разволновался. Не иначе супостат и вправду решил отправить его на тот свет, только не посредством огнестрельного оружия, что вызвало бы суматоху в лагере туристов, а при помощи какой-нибудь отравы. Зарычал, задергался, исхитрился поддать Чубыкину коленом, но получил по макушке и вторично отключился.

Когда снова пришел в сознание, первое, что почувствовал, – онемение всей нижней половины лица. Изоленты на губах уже не было, но язык и челюсти не слушались. Он попробовал крикнуть – из уст вырвался собачий вой. Сложить звуки в слова не получалось, органы речи бездействовали, выведенные из строя наркозом. А Чубыкин, чтоб ему сдохнуть, стоял в двух шагах от него, по-ковбойски вертел на пальце пистолет и скалился.

– Ори-ори! – сказал он снисходительно. – Все равно никто не поймет… Я тебе такую дозу вколол, что часа на четыре хватит. А когда оклемаешься, я уже смоюсь.

До участкового начал доходить смысл дьявольского плана, разработанного этим гаденышем, которого в преступном мире сравнивали с киношным Фантомасом. Но как было ему противостоять? Василий Станиславович враз сделался игрушкой в его руках.

– Теперь я – это ты, а ты – это я, – подтвердил догадку Чубыкин, перестал скалиться, вскинул пистолет и повелел: – Идем!

Остальное происходило на глазах ленинградцев, которые теперь горько жалели о своем желании слиться с природой. Сидели бы себе дома, лечились каждый от своей хвори и тогда бы не вляпались в столь гнусную историю.

«Очень профессиональный укол, – написала в тетради Ариадна, рассматривавшая происшествие не столько с криминальной, сколько с медицинской точки зрения. – Снизу в подбородок и прямо в язык. Дилетант бы так не сумел».

– А он и не д-дилетант, – ответил Василий Станиславович (его речь с каждой минутой делалась стройнее, он все реже запинался и заикался – действие наркоза заканчивалось). – В медицинском учился, в Свердловске. Чет-тыре к-курса прошел, с пятого отчислили за аморальное п-поведение. Но соображалка у него – дай бог всякому!

Алексей с последним утверждением Бареева согласился. Только незаурядная личность способна придумать хитрейший обман за кратчайшее время. Ход мыслей Чубыкина был ясен. Оставив участкового привязанным к дереву, он с добычей намеревался выйти из леса, но повстречал на поляне приезжих из города. Пообщавшись с ними под видом милиционера, обнаружил, что а) они не в силах произнести ни слова и б) они не знают точного описания грабителя, которого ищут по всей Стрельне и за ее пределами. Зато у них есть машина, на которой проще простого вырваться из опасной зоны, поскольку ни в каких ориентировках она не значится.

Дело оставалось за малым – завладеть этой машиной так, чтобы трое олухов ничего не заподозрили и продолжали сидеть в лесу. Чубыкин возвратился к участковому, заставил его переодеться и привел на поляну. По дороге пострелял из пистолета, шумнул, сыграв маленький спектакль под названием «Задержание преступника». Лишенный способности говорить, Бареев не смог сразу объяснить доверчивым походникам, как их провели. А настоящий преступник сел в Женькин «Запорожец» и уехал, захватив припрятанный мешок с деньгами.

– Где… же… он теперь? – вытолкнул из себя вместе с приступами кашля Белоногов, думая, конечно же, о том, что скажет отец, когда узнает о пропаже машины.

– Сколько твоя к-карета выжимает? Больше сотни? Тогда уж он в-верст за полт-тораста отсюда. А мы и не ведаем, в какой бок он поехал. В К-карелию? В Прибалтику? В Ленинград? Ищи вет-тра в поле…

Они приуныли. Да что там говорить – впали в ипохондрию. Не способствовала поднятию настроения и чернота, окутавшая лес. Надо бы идти, действовать, но куда двинешься в таком сумраке?

– Я выведу, – заверил участковый. – Все т-тропки здесь знаю, с завязанными г-глазами дойду. Идемте скорее, нельзя время терять!

Белоногов обвел рукой поляну: котелок, покрывало, рюкзак с остатками еды.

– Бросай! – скомандовал Василий Станиславович. – Утром в-вернешься, подберешь… Нам сейчас пулей надо в п-поселок! Авось успеем еще п-посты на дорогах известить, п-передадим номер машины, где-нибудь да зад-держат…

Никто не протестовал. Бросили на поляне все свое имущество и побежали за Бареевым в чащобу, которая в ночной темени казалась еще гуще.

Строго говоря, выбрались бы и без провожатого. Ориентироваться помогали оставленные «Запорожцем» полосы на траве и на мягкой почве. Скорость набрали приличную, тренированным Касаткину и Белоногову она давалась без труда, Бареев тоже отмахивал сажень за саженью легко и без одышки, как породистый конь. А вот бедная Ариадна совсем измучилась, с каждым метром теряла силы и под конец уже еле плелась в арьергарде. Если б не она, достигли бы трассы гораздо быстрее.

Когда выбежали из перелеска, было уже за полночь. Луна сияла в небе, как начищенная золотая монета.

– До поселка три километра, – известил Василий Станиславович уже ровно, без заикания. – Сдюжите?

Алексей и Женька были готовы хоть марафон пробежать, тем более дневная жара спала, сменившись приятной прохладцей. Но Ариадна села на поваленную ольху на обочине и уронила голову. Она не в состоянии была сделать больше ни шагу.

– Оставайтесь с ней, – распорядился участковый. – Отдышитесь, а там, может, какую попутку поймаете… А мне ждать некогда. В поселке встретимся!

Он припустил трусцой по пустынному шоссе. Минут через десять его коренастая фигура скрылась из вида.

Касаткин и Белоногов присели на ольху рядом с выдохшейся Ариадной. Молчали, осмысливая произошедшее. Алексей не знал, о чем думают его товарищи, но лично ему было до ужаса совестно за проявленное легкомыслие. Герой, твою налево… Еще на грамоту рот разинул! Такому дурню вместо грамоты срок за соучастие полагается. Спасибо Барееву, гуманность проявил, а ведь имел право и привлечь…

На трассе показалась машина, ее фары выхватили из мрака мокрые от росы листья деревьев, стоявших вдоль дороги.

Касаткин встал, шагнул на шоссе, засемафорил руками.

Машина остановилась. Это был «Запорожец», очень похожий на Женькин. Скрежетнула дверца, из автомобиля вышел человек, и ошеломленный Алексей услышал знакомый баритон:

– Хоккеист? Ты что тут делаешь?

Касаткин прикипел подошвами к асфальтовому покрытию. Чубыкин! Великий Немой! Не в Карелии, не в Прибалтике, не в Ленинграде, а здесь, в двух километрах от Стрельны, которую он, по всем расчетам, должен был покинуть…

Вот и шанс исправиться! Касаткин замычал раненым быком, призывая Белоногова, и храбро ринулся со сжатыми кулаками на подлого оборотня.

Прошла неделя. Скула у Алексея обрела прежние формы и привычный размер, вместе с тем возвратилась и способность изъясняться по-человечески. У Белоногова горло тоже прошло, он перестал крякать, хотя от небольшой хрипотцы все еще не избавился.

Их вместе с Ариадной вызвали на допрос в отделение милиции. Хвала небесам, не как обвиняемых. Смягчило вину то обстоятельство, что в лесу, который добросовестно прочесал присланный из города отряд, отыскался мешок с ворованными деньгами. Не пропало ни рубля. Преступник, видя, что на кону стоит его свобода, не стал возвращаться к схрону и забирать добычу, рассудив, что там его ждет засада. Однако его самого так и не нашли. На трассе он наверняка поймал какую-нибудь машину и уехал подальше от мест, где на него объявили облаву.

Касаткину лучше было сквозь землю провалиться, чем отвечать на вопросы следователя. Как получилось, что не выполнили приказ участкового Бареева и не караулили задержанного Чубыкина до приезда опергруппы? Почему расковали преступника и позволили ему бежать? Не находились ли с ним в сговоре?

На счастье, за них заступился сам Василий Станиславович. Покряхтел, молвил смущенно:

– Это я сплоховал… Нечего было салагам такого стреляного воробья доверять. Не воробья – коршуна! Ему ребятню объегорить – плевое дело, ёрш твою клещ…

– Но вы говорили, что он немой, – робко произнес Касаткин. – А он заговорил! Вот мы и поверили…

– В Ленинграде сутки спустя его сообщника взяли, – пояснил следователь. – Он сказал, что Чубыкин еще год назад от немоты излечился. Ему знакомый гипнотизер помог. Но милиция, к сожалению, была не в курсе. А Чубыкин, когда грабил почту, притворялся, будто все еще немой, требования на бумажке заранее написал.

– Зачем такие сложности? – удивился Белоногов.

– Да понятно же… – проговорил с кислой миной Василий Станиславович. – Немота – его главная примета. По ней его и шукают. А он идет себе и языком мелет, дамочкам комплименты отгружает. Все и думают: не тот! Хитрозадый, одно слово…

– А как же укол? – пискнула Ариадна, у которой голос тоже на днях прорезался. – Мы же видели след от инъекции…

– Да какой след! Это он подбородком на сучок напоролся, когда я его по тыкве угостил.

– А шприц в траве? Ампула?

– Это я себе в ногу вколол. Нас учили на курсах. Видели же, как он меня покалечил… По сию пору болит, между прочим. Еле шкандыбаю. Мне бюллетень предлагали, но работать некому, отказался.

Дотошный Касаткин хотел еще спросить, почему участковый бросил в овраге фельдшерскую сумку, но промолчал. Какая, к чертям, сумка, когда попался не кто-нибудь, а Великий Немой!

– Кстати, – усмехнулся следователь, словно угадав Лешины мысли, – как мы выяснили, кличку свою он не только из-за немоты получил. Уж очень артистичный, паскудник… Ему бы во МХАТе играть. Сам бы Станиславский сказал: верю.

– Ему бы на зоне сидеть, – хмуро заметил Бареев. – Там его место. Ну да что теперь скулить, прозевали и прозевали… Где-нибудь всплывет, поймаем. – И, растянув губы в улыбке, он подмигнул пригорюнившемуся Касаткину: – Не журись, хоккеист! Звезданул ты меня знатно, вон какой фингал под глазом… Так и по шайбе лупи. «Аврора», вперед, ёрш твою клещ!