Текст книги "Ариадна Стим. Механический гений сыска"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ariadna-stim-mehanicheskiy-geniy-syska-287630.jpg)
Автор книги: Тимур Суворкин
Жанр: Боевая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
1110
Северный ядовитый океан. Шторм. Вдали тонет пароходофрегат. Спасшиеся на шлюпке матросы в ужасе смотрят на многометровую волну, зависшую прямо над ними. Сейчас я бы предпочел оказаться на их месте.
Я оторвал взгляд от картины в кабинете начальника сыска. Парослав бушевал.
– Четыре трупа. – Сыщик стукнул по столу своим кулачищем, и десяток ампул табачной настойки, лежащих в пепельнице, жалобно зазвенели. – А может, и пять, если врачи не вытащат Холодова.
– Виктор приказал мне делать абсолютно все, что я могу. Я имела право убивать согласно закону, – снова подала голос Ариадна.
– Ты могла их не убивать, вот что главное, а ты, Виктор, гусь ты хрустальный, ты чем думал? Ты избежать драки не мог?
– Слушайте, я все объясню.
– А не надо все объяснять. Ты расслабился! Расслабился ты, Виктор! С Ариадны-то какой спрос, она машина, а ты чем думал? Чем ты думал-то? Да ты понимаешь, что как только огласка наступит, Клекотов все наше отделение с дерьмом сровняет? Как же я вообще в это вписался-то, да еще и перед пенсией? Четыре трупа! А может, и пять, если врачи не вытащат Холодова!
Парослав продолжил бушевать по новому кругу.
Наконец, обессилев, он зло грохнул секретером и, вытащив графин с водой, мощными глотками осушил его до половины.
– В общем, – проговорил сыщик уже спокойным голосом. – Иди пиши отчет о случившемся в Инженерную коллегию.
– И что писать?
– Виктор, правду пиши. – Парослав замер надо мной. – Я не желаю, чтобы через пару лет управление заполнили невменяемые машины-потрошители. И я не желаю, чтобы через пару лет мы лишились надежных механических помощников. Так что пиши им правду. А я пока поеду к министру, может, удастся вытащить тебя из неприятностей.
Парослав покачал головой.
– Я очень тобой разочарован, Виктор. Очень разочарован.
Я вернулся в кабинет через час. Сперва успокаивал себе нервы прогулкой. Сев за стол, я собрался уже писать отчет в Инженерную коллегию, но внезапно обратил внимание, что на зеленом сукне было непривычно пусто.
С легким лязгом у себя за столом ожила Ариадна.
– Виктор, пока вас не было, я перебрала все неотсортированные документы. Кроме того, я отпечатала письма, до которых у вас не доходили руки.
– А это что? – Я уставился на стоящую рядом с письменными приборами коробку.
– Судя по надписи на упаковке, это «Знаменитая яблочная пастила фабрики Василия Кошкина». Учитывая, что коробка не несет следов вскрытия, я предполагаю, что название отвечает ее содержанию.
Я вздохнул.
– Что она делает на моем столе?
– Я осмотрела столы других сотрудников отделения в поисках того, что могло бы вам понравиться. Увидев ее, я предположила, что раз вы человек, то любите сладкое, как и все остальные люди. Этого же будет достаточно?
– Достаточно для чего?
– Чтобы вы, испытывая чувство благодарности мне, не написали негативного отзыва на меня в своем отчете Инженерной коллегии. Иначе они снова переберут мою вычислительную машину.
Я грустно покачал головой.
– Ариадна, ты убила четырех человек и даже не понимаешь, насколько это неправильно. Они не собирались меня убивать. Ты могла их разоружить.
– Но вы же запретили мне только калечить. Я просто пошла по наиболее простому пути обеспечения безопасности испытателя.
Ариадна посмотрела на меня своими светящимися глазами.
– Вы же не напишете негативный отзыв? Они снова будут меня разбирать.
– И, может быть, вправят мозги на место. Люди погибли, как ты этого не поймешь?
– Это вы мне приказали! Пожалуйста, не дайте им снова меня разбирать. Я не виновата в случившемся. Я лишь интерпретировала ситуацию под ваши инструкции. Я обещаю исправить эту недоработку. – Ариадна выдвинула ящик, доставая набор прихотливых серебряных инструментов. – Я сейчас внесу коррективы в свою логическую машину.
Зло посмотрев на безумный механизм, я указал на дверь. Оставшись один, я взял чистый лист и со вздохом принялся писать отчет.
Над отделением сгущались тучи. Клекотов уже начал поднимать своих друзей из Промышленного совета. Последнее, что нас спасало, – забастовка уже семи тысяч человек на музыкальной фабрике барона, что сильно отвлекала Клекотова-старшего.
Флакон экстракта сибирского кофейного корня, лежащий у меня в столе, стремительно пустел – я почти не спал, пытаясь успеть вычислить убийцу, до того как Промышленный совет вмешается в дело. Увы, ни новых улик, ни новых показаний получить так и не удалось. Агенты сбились с ног, отчеты, выписки и письма из Екатеринозаводска, пришедшие в ответ на мои запросы, заполнили стол, но толка не было.
Сыскной механизм все это время сидел в углу кабинета. В ее голове, точно цикады, стрекотали вычислительные машины. Она тоже пыталась найти преступника до того, как ее заберут на переделку. Со мной Ариадна почти не говорила, и лишь когда я отвлекался, она норовила подкрасться к моему столу и подбросить в чай несколько лишних сахарных кусков.
Я так привык к этому ее поведению, что даже на секунду растерялся, когда на третье утро после убийства Ариадну в своем кабинете не обнаружил. Спешно пройдя по отделению, я нашел машину сидящей в кабинете Парослава Котельникова.
Начальник столичного сыска был странно весел, и это на фоне последних событий пугало. Его роскошный мундир валялся смятым на ковре. Сейчас сыщик был одет в не слишком чистую косоворотку и черные брюки самого дешевого сукна. Со вкусом напевая запрещенную цензурой рабочую песню, он достал из специального шкафа грубо сшитый пиджак и картуз с лаковым козырьком.
– Парослав Симеонович, вы куда в таком виде?
– Как куда? А тебя, видно, Ариадна в известность не поставила? Идейка у нее возникла. Сегодня меня не ждите. Буду, так сказать, вливаться в рабочее движение. И подготовьтесь, вечером пришлю курьера – и сразу после поедете к барону. Будете приносить извинения за убитых слуг и пытаться сгладить произошедшее. И попробуйте только не проявить революционной рабочей сознательности в этом вопросе!
С сожалением отложив свою сверкающую медью и золотом трубку, Парослав вытащил плитку дешевого жевательного табака, с ходу откусывая чуть ли не половину. Довольно жуя, он вышел из кабинета, тяжело ступая по вощеному паркету шикарными, со скрыпом, сапогами.
Шеф ушел, и на все мои вопросы в течение дня Ариадна отвечала исключительно молчанием. Молчала она до самого вечера, когда курьер передал ей конверт от Парослава.
– Что, это все? – Я с сомнением посмотрел на сыскную машину. – Тогда отправляемся к барону. Только учти, теперь никаких эксцессов. Ты ничего не делаешь, пока я не скажу. Говорить можешь, но не более. Никаких действий, повторяю, без моего приказа. Ясно? Да? Поехали тогда.
Не на шутку задетый всей этой странной игрой, я, тем не менее, закончил все на своих условиях.
1111
Над стеклянной крышей собиралась гроза. Был вечер. Мы сидели на третьем этаже дома Клекотовых. Под раскаты грома плыла мелодия вальса. Орфей Клекотов музицировал на странном стальном инструменте, похожем на пианино, утонувшее в паутине из тысячи струн. Дворец под нами темен и пуст. Клекотов-старший еще не вернулся с фабрики, и мы были вынуждены его ожидать.
– Вы рисковый человек, Виктор. Напрашиваться к нам в гости после всего, что вы устроили. Кстати, когда ваше отделение разъяснит ситуацию с нападением на наших бедных слуг? Отец готовится поднять на вас весь Промышленный совет. Ой, Виктор, как вы сразу напряглись. Да бросьте. Я же просто шучу, мне вообще нет до этого никакого дела. Холодов живой остался – и то хорошо. Просто забавно на вас смотреть.
Клекотов-младший закончил игру странной, почти невыносимой чистоты мелодией и разочарованно вздохнул:
– И этот образец плох. Нет отзывчивости. Как редко встретишь инструмент с по-настоящему живым звуком.
Покачав головой, он сел напротив. Перед нами на легком резном столике громоздились легкие закуски и темные бутылки вина.
– За музыку! – Я поднял бокал, и мы выпили.
– Да, музыка – это самое прекрасное, что есть на Земле, – улыбнулся Орфей, откидываясь в кресле и смотря в стеклянный потолок. – А может, и не только на Земле.
Сидящая рядом Ариадна внезапно прервала нас.
– Я хотела бы задать еще один вопрос о вашем учителе музыки, господине Меликове. Меня интересуют его отношения с покойной женой барона.
– А… Они тайно встречались. Были влюблены друг в друга. Я же уже все вам с Виктором рассказал.
– Именно. Влюбленность. Я часто сталкивалась с этим словом в словарях. Орфей, вы человек тонкого чувства. Может, вы сможете дать мне определение того, что это?
– Ты хочешь знать, что такое влюбленность? – Клекотов-младший задумчиво помедлил. – Она для каждого разная. Для меня влюбленность – это страсть. Как можно объяснить то, что чувствуешь, касаясь желанной женщины? Когда целуешь ее. Как она откликается на прикосновение? Как пальцы творят мелодию на ней? Ее дрожь в ответ… Ты играешь музыку на другом человеке, разве это не чудо?
– Однако досье говорит, что вы почти не интересуетесь женщинами. Почему? Вам чужда влюбленность? Или вы просто предпочитаете играть на людях свою музыку иначе?
– Что? Я не понимаю. – Клекотов-младший инстинктивно отодвинулся, вжавшись в спинку кресла.
– Проанализировав дело, я поняла, что все жертвы обладали хорошими голосовыми данными. Актриса театра, учитель музыки, супруги-историки, певшие на музыкальных вечерах. А еще раны ваших жертв. Для обычной пытки они лежат слишком… Ритмично. Будто одержимый душегуб не только мучил их, но и хотел добиться… музыки их криков. Звучания от своего живого инструмента. Наверное, именно поэтому многие раны нанесены пилой. Поскольку именно она напрашивалась в таком деле, как аналог смычка.
– Да что вы себе позволяете…
– Был ли Меликов первой жертвой? Поставлю это под сомнение. Но вы помогали ему встречаться с женой барона. Когда Меликова выставили из поместья, было очень просто составить от имени жены барона записку с просьбой о встрече и заманить все еще влюбленного учителя туда, где вы мучили своих жертв.
Вы держали его там долго, пытая и наслаждаясь криками, пока однажды он не смог сбежать. В испуге вы убили еще трех несчастных, которых мучили вместе с учителем, и попытались их спрятать. Неудачно. Впрочем, Меликов не думал о мести, он боялся вас и власти вашей семьи. А потому бежал, решившись укрыться в Петрополисе. В самом большом городе нашей империи.
На этом история бы закончилась, если бы в Петрополис не переехали вы. Ваш отец встретил Меликова на балу, но не узнал его. Это было ясно по его реакции в разговоре с нами. Зато учителя узнал Крестопадский. Это и объясняет, почему убийца пришел к опасному свидетелю лишь через неделю. Преступник узнал о появлении Меликова на балу, но не сразу. Вы встретились с Крестопадским только через шесть дней после бала за игрой в карты. И там Крестопадский не мог не упомянуть о том, что внезапно встретил в Петрополисе Меликова, вашего давнего знакомца из Екатеринозаводска.
Итак, Меликов, увидев на балу отца своего мучителя, понимает, что вы, возможно, тоже в городе. У него начинается горячка. Между тем вы узнаете об опасном свидетеле от Крестопадского и, наведя справки, отправляетесь к нему домой. Мне неизвестно, решили ли вы устранить опасного свидетеля или вернуть его в свою коллекцию. Однако когда вы сумели проникнуть в комнаты Меликова, тот, увидев вас, скончался от разрыва сердца.
Однако для вас он не был человеком. Лишь музыкальным инструментом, на котором вы играли свои мелодии. Но инструментом, который вы очень и очень ценили. И потому как только Меликов замолк навсегда, вы не бросили его на полу, тело вы бережно убрали в увиденный в комнате футляр. Ведь вы отдавали дань инструменту, на котором так много играли в юности. Чьими криками вы наслаждались.
– Музыка не только в криках. – Клекотов-младший покачал головой. – Музыка еще и в том, как отзовется тело. В напряжениях каждой жилы. Если бы вы знали, какой это восторг – чувствовать, как отзывается инструмент на малейшее движение пилы. Какую музыку рождают в его нутре ножевые аккорды.
Сын барона блаженно заулыбался и вдруг пожал плечами:
– Возможно, так сказал бы я, если бы был вашим искомым душегубом.
Клекотов облегченно откинулся в кресле и продолжил:
– У вас нет ни единого доказательства. Те тела нашли много лет назад. Все поросло быльем. Даже если вы докажете, что я приходил к Меликову, это вообще никак не повлияет. Умер-то он сам. Конечно, были у меня и помощники, люди достаточно знающие. Но вы же сами убили их в Симеоновом саду. Незадача. Так что вы будете делать дальше? Обыски? Ни один суд никогда не позволит обыскивать дворец Клекотовых. Тем более без улик.
– Я сомневаюсь, что остальных жертв вы мучаете здесь. Особенно когда у вас в городе есть фабрики.
Клекотов пожал плечами.
– Без улик вы не сможете заставить суд обыскать и их. Разве что проникнете туда сами? Двадцать цехов, квадратные километры складов и мастерских. Не хватит и тысячи человек, чтобы хоть что-то найти.
– Виктор, разрешите мне достать и вскрыть конверт?
Дождавшись кивка, Ариадна рывком дернула руку, и по столу зазвенели пластины камеры-обскуры.
Они падали на венецианское стекло и устрицы, десятки тяжелых пластин. Искаженные лица. Иссеченные тела. Длинные ряды инструментов.
– Тысячи не хватит. Семь тысяч сумели с этим справиться. Этим утром начальник сыскного отделения Петрополиса Парослав Котельников сугубо неофициально проник на территорию вашей бастующей фабрики и рассказал рабочим про то, что может быть спрятано на ее территории. Почти весь день рабочие ломали перекрытия, простукивали полы и изучали схемы зданий. Этим вечером тайник, где вы держали привезенных во время переезда из Екатеринозаводска жертв, был найден. И некоторые из них еще не утратили разум и смогут дать показания. Вам конец. Думаю, вас казнят. Позорно повесят, и никакие связи отца вам не помогут. Я бы арестовала вас, но, к сожалению, я не имею права даже пошевелиться без приказа Виктора.
– Ариадна, с удовольствием приказываю вам… – Я не договорил.
Мир разлетелся на множество хрустальных осколков.
Клекотов вдруг резко швырнул графин со стола. Толстое стекло вбилось мне в голову, и я рухнул на пол. Лицо залило что-то липкое. Почти вслепую я успел вытащить револьвер, но удар ноги Клекотова выбил его из моих рук, и наследник барона прыгнул на меня.
– Ариадна… – прохрипел я, но его руки тут же обхватили мне горло.
Ариадна стояла над нами, сжимая и разжимая руки, бессильная что-то сделать без моих приказов.
Кулак Клекотова вбился мне в горло, и я захрипел, не в состоянии сказать и слова. Я вцепился в барона, но тот, подхватив с пола кусок стекла, разрезая собственные пальцы, ударил меня по руке. Я не смог сдержать крик.
– Какой голос. Какой прекрасный голос. – Клекотов резанул меня снова, но я сумел вывернуть его руку.
– Ариадна…
Орфей извернулся и, не дав мне договорить, с бешеной силой снова сжал мое горло. В ушах застучала кровь. Нет, не в ушах… Кто-то ломал закрытую дверь. Голос… Голос слуги барона.
– Ломай! Я здесь! – Орфей прижал меня к полу, продолжая душить. – Нет, не надо звать свою механическую канарейку. Не кричи, побереги силы. Сбежав из Петрополиса, я обновлю свою коллекцию. Виктор, ты будешь первым и самым совершенным инструментом в ней.
Дверь слетела с петель, и в кабинет ворвался слуга с пистолетом. На секунду он замер, пытаясь понять происходящее, и Клекотов мотнул головой на меня:
– Бросай ты оружие, вяжи его! Первым делом заткнуть рот! Что стоишь?
Орфей вдруг резко приник к моему уху. На меня пахнуло вином, мятными пастилками и его абсолютным безумием.
– У тебя такой голос. Знаешь, едва я впервые услышал тебя, как уже не мог забыть. Виктор, как же ты будешь звучать, когда я буду играть на тебе Шопена хирургической пилой, снова и снова, снова и снова…
– На похоронах ты своего Шопена услышишь. – Я, наконец, высвободил двуствольный пистолет Парослава и, приставив его к животу Клекотова-младшего, нажал на спуск.
Больше я не успел сделать ничего: подскочивший слуга со всей силы врезал мне по голове.
Когда я пришел в себя, Орфей Клекотов с разорванным картечью нутром еще скреб ногами ковер. Он даже не мог зажать рану. Его руки полностью погрузились в красное кровавое месиво.
Слуга барона валялся рядом. Ариадна стояла надо мной на коленях, бинтуя разрезанную руку.
– Слуга. Ты его убила?
– Нет. Только оглушила. Вы же сами попросили меня не убивать людей без надобности.
Я благодарно улыбнулся.
– Но как ты смогла действовать… – Я закашлялся.
– Виктор, я же механизм стоимостью сто сорок четыре тысячи золотых царских рублей. Ну неужели вы думаете, что у меня в программах была заложена возможность беспрекословного подчинения человеку, находящемуся в десятом классе табели о рангах? Но раз вы приказали, то я, конечно, не стала вмешиваться. – Ариадна улыбнулась, затягивая повязку чуть сильнее, чем надо. – Иначе вдруг, когда вас резал Клекотов, я бы опять сделала что-то не так?
– Он мог меня убить. Вскрыть горло тем стеклом.
– И что с того? Ладно вам. Да и он все равно не ударил бы вас по шее. Он не хотел портить вашего голоса. Вы что, опять недовольны моим поведением? Право, Виктор, не будьте таким букой.
Она помогла мне подняться. Мы вышли на балкон, подальше от запаха крови и развороченных внутренностей.
– Да и какая разница, что я сделала. Вы все равно уже отчитались в Инженерную коллегию. Скоро они опять переберут мне мозг. Виктор, когда они за мной приедут?
– Утром. – Я вздохнул, отворачиваясь.
– Что ж… Я могу попросить не увозить меня отсюда хотя бы до рассвета? Гроза скоро кончится, и тучи рассеиваются… Верите, я никогда не видела звезд. Дайте мне посмотреть на них, пока я еще осталась собой…
Часть вторая. Кошкин дом
0001
«Над Фабричной стороной неба нет. Вместо него над головой днем и ночью кипят потоки черного дыма, рвущегося из тысяч заводских труб. Здесь всегда темно. Только висящие на перекрестках прожекторы могут указать путь. Здесь всегда невозможно дышать. Только в часовнях, что стоят у краснокирпичных фабричных стен, можно прийти в себя, на несколько минут стащив с лица респиратор.
Я останавливаю локомобиль на набережной канала и распахиваю дверь. Нестерпимый запах угольной пыли и жженой резины, серы и ржавчины пробивается даже сквозь новые фильтры.
Городовой уже ожидает меня, фонарем указывает вперед, и я иду следом. Все кругом тонет в дымном мареве. Циклопические цеха над нами плывут словно миражи. Дым скрадывает звуки, стук шестерен огромных кранов слышится, словно сквозь вату, слабеют удары паровых молотов, становится все неяснее тяжелый гул стоящих на берегу канала фабрик, жадно хлещущих трубами стылую осеннюю воду и тут же испражняющихся в нее своими отходами. Единственные звуки, что доносятся четко, – скрип измазанной мазутом щебенки под нашими сапогами да доносящийся издалека рев сирен, перекликающихся в дымной темноте грузовых барж.
Наконец, мы у цели. Прокладывая себе путь лучом ацетиленового фонаря, я иду через смог, туда, где на глинистом берегу канала черным плевком лежит выловленный из воды труп. Мертвец страшен. Искаженное лицо покрывает оплывшая, уродливая маска. Меня передергивает, я понимаю, что с ним сделали – кто-то окунул голову бедолаги в кипящую смолу, и та залила его лицо, заполнила раскрытый в ужасе рот, скрыла глаза, уши и нос. Той же смолой убийца залил все раны на теле, и даже ниже пояса видны все те же застывшие черные пятна.
Я смотрю на мертвеца. Кто мог сотворить с ним такое? Сумасшедший? Сектант Тараканьего бога? Выходец из диких племен, что населяют земли по ту сторону реки Обь? Нет… Похоже, загадка будет куда сложнее. Из рук обнаружившего труп городового я получаю размокшее удостоверение, найденное в кармане мертвеца. Имя мне знакомо: похоже, перед нами частный детектив, что месяц назад был прислан из Альбиона по одному очень деликатному делу.
Начинается дождь. Порывы ветра швыряют мне в лицо едкие капли, но я уже не обращаю на это внимания. Я лихорадочно думаю, не отвлекаясь ни на что вокруг. В голове начинает стремительно формироваться логическая цепочка. Если каждое отверстие на теле сброшенного в воду канала детектива надежно запечатано смолой, это означает…
Городовой вздрагивает, когда я резко выхватываю блокнот.
– Парослав Симеонович, неужто догадки есть? – бубнит он в респиратор.
Я отмахиваюсь. Какие тут догадки? Догадки будут позже! Сейчас у меня есть кое-что куда более важное, у меня есть название для этого дела! И я назову его…»
– «Герметичный детектив»? Серьезно? Вы назвали это дело «Герметичный детектив»?!
Я закашлялся, едва не выронив рукопись сыщика.
Парослав Симеонович посмотрел на меня вопросительно, явно не понимая, в чем проблема.
– Ну, хорошо же вышло, Виктор, внезапно и с интригою. Да лещ на горох так клевать не будет, как читатель на такое название! На, держи следующий лист. Ох, что за сочинение я приготовил, Виктор, что за сочинение! У меня там и внезапный поворот в сюжете будет, и перестрелка со всех стволов, и драка с главным мерзавцем в конце. И притом какая драка! Эпичнее, чем поединок Ахилла с Гектором! Там негодяй сперва как сиганет на меня исподтишка, как начнет меня одолевать, как примется тумаками кормить, и вот когда я напропускаю уже столько ударов, что читатель подумает, все – спекся Парослав, тогда в самый распоследний момент я как извернусь щучкой из хватки злодея, как кастетом ему в висок суну, так он все мозги наружу и вывалит! Вот поверишь, столько лет прошло с того расследования, а как сейчас это помню! – Парослав Симеонович азартно хлопнул своими ручищами, наглядно демонстрируя, как выбивал когда-то мозги напавшему на него негодяю. – Ах, Виктор, ну какие ж времена были при покойном-то императоре, какие ж были расследования. Какие преступники! Наполеоны настоящие! Дело иметь приятно! Вот тебе доводилось когда-нибудь пресветлому князю, да по устам его сахарным, да кастетом железным? А мне доводилось, Виктор. Ах, прекрасное, чудеснейшее время… Такого, как сейчас, тогда не творилось.
Сыщик закурил и, подняв железные жалюзи, мечтательно посмотрел на город. За окном кабинета медленно падали сквозь дым пушистые хлопья черного снега. Снегопад шел с утра, город почти исчез в угольной тьме, и только прожекторы на куполах церквей разрывали черноту своим золотым светом.
В другое время я бы, как обычно, улыбнулся привычному ворчанию Парослава, но сейчас только тяжело покачал головой. Наконец я попытался снова погрузиться в чтение. Получалось плохо. Мысли были слишком далеко от истории Парослава. Взгляд постоянно срывался с бумаги на город за окном. Сюжет рассказа ускользал, разваливаясь на несвязные отрывки. Когда я понял, что уже в пятый раз перечитываю один и тот же абзац, то вздохнул и поднялся с кресла.
– Простите, Парослав Симеонович. Не могу. Позвольте дочитать немного позже.
Сыщик не стал ничего говорить и, сразу все поняв, кивнул. Он дернул рычаг, и жалюзи со стуком закрыли окно. Город исчез, но перед моими глазами все стоял и стоял сияющий прожекторами храм Спаса на Крови, за которым даже через снегопад угадывался мрачный силуэт башни Инженерной коллегии.
Расположившись в своем кабинете, я убрал мемуары Парослава в ящик стола. Заварив кофе и кинув туда целых пять кусочков пиленого сахара, я попытался отвлечься написанием отчетов. Впрочем, и это дело пошло из рук вон плохо. Стук печатной машинки слишком напоминал о былом перезвоне металлических пальцев по клавишам. Глаза постоянно возвращались то к опустевшему столу Ариадны, на котором все еще сиротливо лежал позабытый ящичек с ее инструментами, то к стоящей в шкафу золоченой картонной коробочке со знаменитой яблочной пастилой фабрики Василия Кошкина.
Кофе горчил, несмотря на весь сахар.
Отложив бумаги, я отошел к окну. Ветер с Мертвого залива ослаб, и башня Инженерной коллегии куталась в черную клубящуюся пелену. Мне не хотелось, до боли не хотелось думать о том, что там сейчас происходит, но мысли вновь и вновь возвращались лишь к этому.
От грохота входной двери я пролил кофе. Что-то свалилось со стола, а в шкафах жалобно зазвенели стекла. В кабинет, как всегда радостный и полный жизни, ввалился Бедов.
– Виктор, будешь? – Он ловко извлек из-под мундира стеклянную, оплетенную медью фляжку и, проигнорировав мое отрицание, быстро отобрал у меня кружку. Вылив кофе в кадку с чайным деревом, поручик налил мне красиво-золотистый, но, судя по запаху, явно не самый дорогой напиток.
– Пей, Виктор, до дна! Знаешь машинисточку из министерства, с которой я амур кручу? Сегодня в промежутках между делами плотского толка она мне сообщила, что в канцелярии на тебя уже бумага оформлена. За подписью министра бумага! Виктор, да пей ты, не понял, что ли? За задержание Клекотова тебя к ордену представляют!
– Я в курсе, Парослав утром сказал. – Я отставил кружку прочь.
– В курсе? – на лице Бедова появилось недоумение. – Тогда что ты смурной-то такой? Тебя же святой Анной награждать будут, а ты сидишь несчастный, словно гимназистка неразвращенная.
Бедов возмущенно насупился и опустошил фляжку.
– Эх, Виктор, не умеешь ты ценить то, что по-настоящему важно. Что, о кукле своей механической все думаешь? Так, сам знаешь, скоро ее обратно доставят. Давай взбодрись. Первый орден только раз в жизни получают!
Я отвернулся от радостного поручика. На душе было мерзко.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?