Текст книги "Пока мой труд не завершен"

В то пятничное утро детективы из отдела убийств дежурили в своей машине без опознавательных знаков на улице, где располагался посещенный мной оружейный магазин. Он открывался в десять утра, но парни прибыли на полчаса раньше. Сейчас они заняты были тем, что пили кофе и апатично глазели на все, что попадало в их поле зрения. Я же, на их заднем сиденье совершенно невидимый, подумал: «Неужто, по-вашему, я достаточно глуп, чтобы вернуться сюда и забрать свой заказ? Парни, вы – либо слишком щепетильные, либо крайне недалекие люди».

Но вот сказанное детективом Белоффом поставило меня на место:

– Ты же знаешь, что это просто пустая трата времени, не так ли?

– Конечно, – ответил детектив Чернофф. – Зуб даю, он не объявится.

– Знаешь, почему лейтенант приказал установить наблюдение, не так ли?

– Ага. Не похоже, что это в первый раз.

– Не в первый раз – полный облом.

– Ну ничего. Вот, съешь рогалик, – сказал детектив Чернофф, доставая бумажный пакет. Детектив Белофф взял угощение и вгрызся в него разъяренным псом. – Но нам бы сейчас, конечно, в другом месте быть. Надо допросить руководство компании. Неважно, в присутствии адвокатов или без.

– Лейтенант на такое добро не даст.

– Потому что ему сказали – не давать на такое добро. Знаешь, сколько людей из этой конторы вдруг перестало выходить на работу?

– Я знаю. Хотел бы поговорить с теми, кто еще остался, – сказал детектив Белофф с набитым ртом, упорно работая мощной челюстью. – Они ведь единственные, кто знает что происходит. Мне не нравится, когда люди говорят мне, что я не должен пытаться выяснить, что происходит на самом деле.

– Это большая компания, влиятельная. Сам понимаешь. То, что сейчас происходит, может дурно сказаться на их репутации.

– Одно дело – чья-то там репутация, другое – наши прямые обязанности.

– Твоя правда, Белофф.

– Люди должны знать, что за дерьмо в этом городе творится.

– Я бы и сам хотел быть в курсе. Но что тут поделаешь…

– Особо – ничего.

– Еще рогалик хочешь?

Детектив Белофф махнул на выпечку рукой и продолжил безучастно таращить глаза за лобовое стекло машины без опознавательных знаков.

* * *

– Итак, – сказал Ричард своим подчиненным, собравшимся в обычном месте встречи. Он уже пытался связаться с Титчем – звонил ему на домашний и на рабочий, – но похоже, его не смутило исчезновение молодого супервайзера. Да и что он мог сказать о его участи – или о судьбе пустых стульев, некогда занимаемых Шерри и Гарри? Давай, Ричард, выдай им на блюдечке все, что знаешь о причастности Домино к твоей игре! Расскажи заодно и мне, потаенному слушателю, что тебе известно. Я, как и детектив Белофф, хотел бы понять, что происходит.

Мэри и Кэрри сидели слева и справа от Ричарда, в то время как Барри расположился в дальнем конце стола.

– Почему бы тебе не придвинуться поближе, Барри, дружище? – спросил Ричард.

Прикрыв рот рукой, Мэри прошептала:

– От нашего здоровяка скверно пахнет. Мне кажется, он заболел.

– Мне, э-э, и здесь хорошо, – оправдался Барри. На том вопрос был исчерпан.

– Итак, каков наш дальнейший план, Рич? – спросила самоуверенная Кэрри.

Ричард уставился на нее, как на говорящую чихуахуа. Что-то собачье в ней и впрямь прослеживалось.

– Тебе, наверное, следует отнестись к этой ситуации серьезнее, – тихо заметил он.

– Я совершенно не боюсь Фрэнка. Вот даже хочется, чтобы этот говнюк попробовал напасть на меня! Я во всеоружии, – заявила Кэрри и выразительно похлопала по небольшой вещице в кармане спортивной куртки, которую носила с футболкой, джинсами и кедами для бега чуть ли не на ежедневной основе.

– Мне бы твою удаль, – кисло протянула Мэри. – Я могу спросить, что стало с Гарри и Шерри? Есть вообще смысл говорить о них?

– Смысла нет, Мэри, – отрезал Ричард деловито и категорично. – А как насчет тебя, Барри? Есть у тебя какие-то вопросы или опасения? Только давай сразу по существу.

Барри тупо смотрел перед собой, ни на чем, похоже, не фокусируясь, – как пациент психиатрической клиники после лоботомии. Наконец он шмыгнул носом – прозвучало это скорее как хрюк, – и неловким движением почесал подмышку. У него сегодня явно имелись какие-то трудности с концентрацией. Ваш покорный слуга – то есть я, – мог авторитетно заявить, что этот Барри мало походил на Барри-умницу, Барри Светлую Голову из не столь давнего прошлого.

– Зачем мы вообще сегодня собрались? – спросила Мэри. Пот градом катился по ее лицу, портя макияж. – Все наши наметки на будущее… все это коту под хвост, так ведь?

– Сдаваться рано, – осадил ее Ричард. – Главное – соблюдать приличия. Нам всем здесь нечего стыдиться. И нечего скрывать.

– Да ладно тебе, – сказала Кэрри. – Фрэнк расправляется с нами по очереди только потому, что мы слишком его задавили. Мы сами подбросили дров в этот костер.

– Никакого насилия мы, заметь, к нему не применили, – сказал Ричард. – Нам просто нужен был его проект.

– И как только мы это получим – что сделаем? Ты же у нас Умник, Ричард. Мы знаем, что за этим прозвищем стоит.

Ричард вздохнул с выражением бесконечной скуки на лице.

– Кто-нибудь здесь собирается поддержать Кэрри в ее обвинениях?

Мэри прикусила нижнюю губу, запачкав верхние зубы слоем губной помады. Барри продолжал чесаться и хрюкать. Я все еще хотел, чтобы Ричард рассказал им все, что знал о Домино, но уже было ясно – не бывать тому. Весь смысл этой встречи заключался в том, чтобы свести ущерб к минимуму для Ричарда. И он, как и я, знал – гайки пока не закручены до конца. Нынешняя ситуация – цветочки; ягодки все еще впереди.

Склонность к гротеску отнюдь не являлась врожденной или долгоживущей чертой моей личности. Скорее, я развил ее в период времени, охватываемый данным документом – моим окончательным заявлением всему миру.

В ту пятницу – последнюю пятницу октября – склонность вызрела до состояния, не будет преувеличением сказать, нужды. Я алчно жаждал неслыханных ужасов и безумств самого болезненного, лихорадочного рода – казней, прописанных в кошмарных снах того насквозь неправильного толка, ускользающих от понимания и выветривающихся из памяти почти сразу после пробуждения.

Позвольте мне показать вам, всем вам, что я сделал в тот день. Все началось с…

Барри

Учитывая, что именно этот шаркун выступал главным орудием Ричарда в миссии по выдворению меня из компании, я рассматривал Барри, а не Перри, на роль первой жертвы. Однако здравый смысл все же взял верх над слепой жаждой мести, и я предпочел сначала попрактиковаться на Мистере Джазофиле – чье устранение в сопоставлении с проделанной впоследствии работой теперь казалось делом до ужаса плевым. Ныне я достиг пика своих чудовищных сил. Тем не менее Барри с самого начала оставался для меня сайд-проектом. Его тугодумие и исходящая от тела крепкая вонь на встрече в пятницу служили лишь поверхностными признаками того, что эта свинка была готова к выбросу на рынок.

Барри ушел из офиса задолго до обеда. Он больше не чувствовал себя комфортно в таком структурированном – исправленном, перестроенном – окружении. Все, чего он хотел, – вернуться в свой кирпичный дом (у этого поросенка не было дома из соломы или глины), где все представлялось именно таким, каковым ему нравилось.

Когда он вел свою машину по извилистым городским улицам – он больше не был способен справляться с высокими скоростями и не обладал быстротой мышления, нужной для маневрирования на скоростной магистрали, – единственными мыслями в его голове оставались думы о доме. Дом, если описывать его с минимумом грязных подробностей, неслабо так походил на самый натуральный хлев. Образы дома, заполнявшие звериный ум Барри сверху донизу, жидкой грязью скользили по его распрямившимся извилинам – его способность мыслить словами и понятиями почти полностью атрофировалась. И грязь уже не казалась чем-то противным – наоборот, в ней хотелось побарахтаться подольше, взять ее в обе руки и равномерно размазать по телу; и пусть само тело при этом производит грязь – так даже лучше. Кирпичное бунгало Барри было настоящим раем для свиней, и он едва мог дождаться, когда снимет свою человеческую одежду и будет валять дряблую обнаженную плоть в помоях, фыркая и повизгивая.

Но разум Барри еще не был настолько ослаблен интеллектуально, чтобы он не смог сделать несколько остановок у витрин пары-тройки заведений быстрого питания по дороге домой и заполнить переднее и заднее сиденья своей машины пакетами с бургерами, тако и хрустящей жареной курочкой. Именно на своей последней остановке, у бара-гриль, Барри уловил запах чего-то еще, что привлекло его внимание… и это было не что-то, что хотелось бы съесть.

Случилось так, что дорога домой провела Барри мимо ярмарочных площадей штата, где сейчас в самом разгаре была осенняя выставка – ряд киосков, ломящихся от корн-догов и сахарной ваты, амфитеатр, наполнявший воздух музыкой кантри, выставка хозяйственной техники… скотный двор. Для Барри – и для меня, что уж там, – настал поистине счастливый день. Недолго думая, или даже ни разу не задумавшись, Барри загнал машину на парковку ярмарочной площади и, наскоро закусив, окунулся в праздник. Он следовал за манящим, всепоглощающим запахом и в своих слепых поисках растворился в толпе… канув навсегда.

Единственным намеком на то, что могло случиться с Барри Эдвинсом, стала статья, появившаяся на следующий день в ведущей городской газете и перепечатанная различными листовками в провинции. Факты были таковы:

– одна женщина сообщила копам, следившим за порядком на ярмарке, о присутствии обнаженного мужчины, пытающегося спариться с премиальной свиньей на выставке скота;

– когда копы пришли на выставку, от этого голого и отвратительного мужчины не осталось и следа – свинью, впрочем, и впрямь изнасиловали, вот только сделало это другое животное, упитанный хрячок отменной породы;

– не нашлось никого, кто претендовал бы на право собственности на хрячка, и старый фермер указал, что гениталии животного, хотя и довольно маленькие, все еще целы, – что противоречит премиальным стандартам, принятым на выставке;

– получив от полиции (в обмен на владение этим прекрасным образцом) разрешение, старый фермер немедленно кастрировал хрячка и пообещал, что в будущем тот попадет на «толковую скотобойню».

В ознаменование такого поворота событий я направил на компьютер Ричарда – увы! – электронное сообщение с уже привычной припиской-темой ТРУД НЕ ЗАВЕРШЕН. Но мне было отказано в удовольствии увидеть, что Ричард прочитал это сообщение. Более того, мне показалось, что я вообще утратил способность определять его местонахождение. Это не могло не испугать меня, ибо было только одно место, где он мог спрятаться от моего взгляда. Ричард каким-то образом угодил в область тьмы, но я не мог точно сказать, почему и как это произошло. Разве мне не всегда давали свободу действий прежде? «Неважно, – утешил я себя, – есть и другая работа, которую нужно сделать». А вот и она…

Мэри

Беспорядок, обнаруженный уборщиками в офисе Шерри Мерсер, убедил Мэри как можно меньше времени проводить на том этаже… да и в целом в здании компании. Сейчас она шла по тротуарам центра на высоких каблуках – с намерением пообедать в любимом месте: там наверняка было людно, а среди людей она чувствовала бы себя, в конце концов, в большей безопасности.

Однако (не по счастливой случайности, но по моей воле) Мэри прошла мимо места назначения и продолжила идти к окраине делового района города, мимо злачных местечек и многих некогда любимых мною заброшенных зданий. Опьяненный жаждой крови, я вел свою ничего не подозревающую жертву все дальше и дальше, в запутанный лабиринт не самых благополучных улиц, какой-то частью души надеясь, что в этих местах подыщется какой-нибудь более приземленный в сравнении со мной хищник, который охотно выполнил бы мою работу за меня. Но халтурить в войне с Гномами было нельзя, и поэтому стараниями моими Мэри очутилась в Музее Зловещей Долины.

Этот номинальный «музей» располагался в квартале заброшенных домов недалеко от железнодорожной эстакады и через дорогу от свалки старых диванов и кресел, сдутых шин, просроченных автомобильных аптечек и любых других предметов с истекшим сроком годности, которые только идут на ум. Экспонаты музея всецело состояли из старых кукол и манекенов или различных их частей. Эти поддельные пластиковые люди населяли как внутренние помещения каждого заброшенного дома, так и их передние дворы. За любым окном, часто разбитым вдребезги, в домах вдоль этого участка улицы можно было увидеть целого манекена – иногда одетого или частично одетого, а иногда и голого, – или хотя бы часть манекена, например, предплечье и кисть, удерживаемые на месте при помощи клея, лески или бог знает чего. В одном окне был виден манекен, подвешенный за шею, будто на виселице, в еще одном – только кукольная голова в ярком парике, болтающаяся на конце жесткой проволоки.

Не меньше их, этих поддельных пластиковых людей, было на деревянных верандах и ступеньках, ведущих к тем верандам, и парочку можно было даже обнаружить в открытых канализационных люках у нескольких оставленных жильцами жилищ. Наибольший, как по мне, интерес представляли куклы и манекены, усаженные на старые стулья или диваны, взятые со свалки через дорогу. Куклы криво сидели на стульях, неизменно слишком для них больших, в то время как манекены лежали в скрюченных позах на диванах без подушек. Никто никогда не ставил себе в заслугу создание этого «музея», обретшего скромную славу как в местных изданиях, так и в общенациональных художественных журналах. И никого ответственного за его создание так и не нашли; многие энтузиасты пытались расширить экспозицию, заполнив дома и дворы еще большим количеством кукол и манекенов, заменяя тех, что были слишком повреждены вандалами или стихией.

Итак, Мэри Дреллер, выйдя из офиса на ланч, направилась в район Музея Зловещей Долины. Никто в компании не заметил, что она не выключила свой компьютер, – на самом деле, предполагалось, что, подобно Барри Эдвинсу, в ту пятницу она ушла с работы чуть пораньше. Только через несколько часов, поздно вечером, муж сообщил о ее исчезновении в полицию. Полиция, конечно, больше Мэри так и не нашла, но я скажу вам – кем бы вы ни были, кем бы ни воображали себя, – кто ее нашел и где.

Через пару часов после захода солнца по летнему времени двое бездомных мужчин, пьяных и невменяемых, прошли мимо Музея Зловещей Долины. Им этот район был хорошо знаком, и причудливость здешних экспозиций никогда не казалась им чем-то из ряда вон. Мужики задержались перед домом, из слухового окна которого высовывалась кукольная голова, и устроились – один справа, другой слева, – на трухлявом диванчике у тротуара. Между ними грациозно восседал, за исключением откинутой на спинку головы, полностью одетый манекен. Из всех манекенов, которые эти бедные бездомные парни видели, этот, пожалуй, сильнее прочих походил на свой человеческий прообраз.

– Должно быть, новый, – заметил первый бродяга.

– Ага, – поддакнул второй. – А рожа-то какая стремная.

Какими бы пьяными и злыми парни ни были, от них не ускользнуло то, что у нового экспоната музея имелся изъян: на лице пластиковой женщины не читалось привычного для всех манекенов нейтрального или дружелюбного выражения. Напротив, ее пластмассовые черты искажал дикий ужас – будто когда-то она была человеком, а потом нечто, застигшее ее в миг паники, некая Медуза Горгона современности, взглянуло на нее и мигом обратило в пластик.

– Бьюсь об заклад, всю эту одежку можно толкнуть в комиссионный, – сказал первый бродяга, водя грязными руками вверх и вниз по телу манекена. – Тут даже колготки есть.

– Давай разденем ее, – предложил ему товарищ.

Взявшись за дело, парни с удивлением обнаружили, что на манекене имелось даже нижнее белье. Первый бродяга заговорил с куклой, называя ее «Дейзи», а затем к этой игре присоединился второй. Одно повлекло за собой другое, и, полностью раздев фальшивую даму, парни уложили ее поперек дивана и стали делать вид, что сношают ее. В ту ночь над Музеем сияла полная луна, а бродяги, очевидно, были в настроении чуть-чуть пошалить. Объектом их вожделения был всего лишь манекен, хотя в сумерках пластиковая женщина могла сойти за живую – как оно и было с Мэри в течение многих лет.

Но вот один из бродяг внезапно спрыгнул с манекена и, спотыкаясь, попятился назад со спущенными до лодыжек штанами.

– Ее глаза, – прохрипел он. – Она… она посмотрела на меня.

Второй подтянул портки и, подойдя к созданию на трухлявом диване без подушек, громко и тонко вскрикнул:

– Господи!

Столкнув манекен на тротуар, бездомные принялись топтаться на пластиковом лице и бить по телу обрезком металлической трубы, подобранным поблизости. То, что нашлось внутри манекена, шокировало их даже больше, чем перекошенное выражение лица и глаза, обращенные к их собственным. Пластиковое тело содержало в себе анатомически точный набор внутренних органов – тоже, похоже, сделанных из синтетических материалов. Будь эти парни не под мухой, они наверняка нашли бы способ успокоить себя – предположили бы, например, что куклу выбросил медицинский колледж, где ее пользовали как наглядное пособие для обучающихся… более того, медколледж неподалеку, в нескольких километрах от Музея, взаправду имелся. Но сейчас, обуянные пьяным страхом, они только и могли, что обрушивать на искусственное тело удар за ударом, чаще всего – на голову, покуда от этой зловещей подделки не осталась лишь разметанная груда обломков. Сбегая с улицы Музея, они не озаботились даже тем, чтобы забрать одежду пластмассовой женщины, за которую планировали выручить в комиссионной лавке немного денег.

Казнь Мэри, хотя и оставляла желать лучшего с точки зрения оригинальности (я уже использовал манекен, когда избавлялся от Перри Стаковски), имела большой успех; однако я не получил удовольствия от учинения столь гротескной расправы, и виной тому были мои постоянные безуспешные попытки найти Ричарда. С самого начала я хотел, чтобы он был последним из Семи, кто испытает мой гнев. Теперь я уже начал опасаться, что возможность реализовать мой план до конца безвозвратно утеряна. Образ Умника, гнома в больших белых перчатках, стал тревожить мой, прямо скажем, и без того напрочь растревоженный разум. Я послал весточки через голосовую почту на его домашний и мобильный телефоны, но Ричард, как я чувствовал, не получал моих сообщений. Отвлекись, посоветовал я себе.

Кэрри

Я установил, где она находится, далеко за полночь. Она припарковала машину перед заведением, которое, к большому удивлению, обслуживало клиентов с садомазохистскими наклонностями.

Злачное место, без каких-либо вывесок, рекламирующих название или специфику, находилось в районе складов недалеко от реки и занимало все помещения ветхого старого здания, которое я когда-то счел бы заброшенным и вполне подходящим для фотосессий или медитаций. Красные отблески в окнах создавали единственный свет – фонарей тут не было, и небо, насколько я мог видеть, полнилось лишь тьмою черных звезд, затемнявших прочие, нормальные светила над головой. Но после боя, который я запланировал с Кэрри, это небо должно омрачиться еще больше.

Несмотря на БДСМ-специфику клуба, в его декоре не было ничего от темницы – да и, пожалуй, вообще ничего, что отличало бы его как обитель боли и унижения. Несколько бумажных тыкв и черепов были развешаны над утлым баром в преддверии предстоящего Дня Всех Святых, хотя во всем остальном он напоминал старомодный салун. Совсем как в компании, где я когда-то работал, владелец этого заведения придерживался стандартного бизнес-принципа предлагать своим клиентам как можно меньше (горстка столов и стульев, несколько шатких табуреток вдоль стойки бара) за максимальную плату (заоблачный прайс за один лишь вход, возмутительные ценники на спиртные напитки). Даже эта простенькая фетишильня, прибежище сексуальных девиантов и изгоев, соответствовала повседневным принципам дикого капитализма и всячески стремилась к фискальному идеалу. Впрочем, ни корпоративные, ни даже материальные отношения больше не касались меня.

По крайней мере, так я говорил себе, хотя и не мог видеть всю картину целиком; ведь где-то во тьме той октябрьской ночи Ричард все еще прятался от меня в каком-то темном уголке. И в уголке том я не мог его найти с той же легкостью, с какой выследил Кэрри. Но мне он был необходим – только избавившись от него, я мог претендовать на завершение трудов и упокоение, растворение во тьме. Я продолжал верить, что мои расчеты верны; что процентная ставка на основную сумму убытков, которые мне было дозволено причинить, оставалась фиксированной. На моем расчетном счете существования пока еще достаточно средств, чтобы завершить начатую работу – никто из Семерых Гномов (и даже я) никогда не встретит новый рассвет; никто из нас не вернет шестьдесят минут, украденных весенним переходом на летнее время. Да, их обещали компенсировать в течение суток или около того, но… что есть час… день… год или десять лет? На плохие поступки время есть всегда. И в этой сказке о Семи Гномах нет персонажей недостаточно взрослых физически или духовно, чтобы судьба нашла для них оправдание.

И Кэрри Кинг – не исключение.

Она только что вошла в дверь, держа в одной руке кожаную сумку, которая не была обычной дамской. Облаченная в свой обычный наряд, она с важным видом направилась в дальний конец бара и наклонилась, чтобы спросить бармена:

– Бак уже здесь?

– Ждет вас внизу, – ответил бармен, бросая Кэрри ключ с брелоком в виде красного мини-диска.

Кэрри немедленно направилась к занавешенной двери, выходящей на лестницу вниз, к коридору с комнатами, расположенными будто в каком-то подземном мотеле… и к тому же, очень дешевом мотеле. Явно зная, как все здесь устроено, она уверенно прошагала к весьма конкретной двери – и прошмыгнула за нее.

По ту сторону ее ждала маленькая пустая комнатушка, залитая тем кричаще-алым светом, что освещал бар наверху и весь коридор внизу. В сумраке одного из углов комнаты невысокий, дряблый мужчина стоял на коленях с опущенной головой, как будто молясь. Он даже не поднял глаз, когда Кэрри вошла в комнату и захлопнула за собой дверь. Он не шелохнулся, когда гостья бросила свою кожаную сумку на пол и сняла спортивную куртку, обнажив две худые руки, выглядывающие из футболки без рукавов.

– Привет, Бак, – сказала она мужчине в углу, и даже тогда он на нее не посмотрел. – Я принесла для тебя кое-что особенное на этот вечер.

«Бак», как я уже знал из предыдущих исследований (я всегда скрупулезен в своей работе), – сокращение от псевдонима «Человек-Мусорный бак». Так его называла и Кэрри, и многие другие БДСМщики, тусовавшиеся в этом заведении.

Но прежде чем Кэрри смогла начать пользоваться этим живым сосудом, набив его тем особым сортом субпродуктов, который принесла с собой этим вечером, она поняла, что что-то не так: Бак, казалось, застыл, как статуя. Ни одно из привычных слов поклонения и покорности, которые Кэрри привыкла слышать на этом этапе ритуала, не было произнесено невысоким, дряблым и обнаженным мужчиной. Она прошла по полу и отвесила несколько пощечин наотмашь по одутловатому лицу Бака. Но ответа от фигуры, все еще стоявшей в позе безмолвной молитвы, не последовало.

Затем дверь открылась, и я вошел в комнату – при всем своем черном параде, да еще и в кожаной маске на лице, с прорезью для рта, отороченной молнией-застежкой.

– Дружок-пирожок, ты ошибся дверью, – раздраженно рявкнула Кэрри. – Кружок кожевенного ремесла – дальше по коридору.

Постояв немного, бессловесный и недвижимый, изучая Кэрри через пару отверстий для глаз с толстыми, почти хирургическими швами вокруг них, я пошарил рукой в кармане пальто и, выудив нераспечатанную коробочку с марками, бросил ее бывшей коллеге под ноги. В ту секунду, когда она поняла, что это, и потянулась к своей спортивной куртке, я сорвался с места, точно спринтер, и прижал ее к стене, стараясь давить не слишком сильно. Она не успела достать оружие, зато я успел перехватить и инициативу, и ее руку.

Оказалось, Кэрри таскала при себе «Глок».

Пистолет сидел в руке как родной, когда я снял его с предохранителя и направил дуло в голову Кэрри. Она прильнула спиной к стене из шлакоблоков, словно будучи перед расстрельной командой. Именно так я изначально представлял себе свою работу. Именно так все и прошло бы – не будь… бумажной волокиты? Мне порядком надоело, что кругом, куда ни глянь – сплошь бумажные изделия: луны из бумаги, тарелки из бумаги, все такое забумаженное, что в прямом, что в переносном смысле. С другой стороны, все могло бы пройти куда проще, быстрее и гораздо менее гротескно для всех заинтересованных сторон, если бы дела шли по бумаге, то есть по плану. Даже сейчас я не был свободен от искушения разрядить полную обойму в голову Кэрри и убраться восвояси. Но я успел составить на нее совершенно другой план, вот незадача. Как уж было не раз сказано, я – скрупулезный тип.

– Ты знаешь, почему его называют Мусорный Бак? – спросил я у Кэрри.

– Иди на хер. Лучше сразу застрели меня.

– Так знаешь или нет? Отвечай. – Я погрозил ей стволом.

– Он притворяется мусорным баком. Он ест… он жрет все, что кладешь ему в рот. Прожевывает, проглатывает – и просит добавки.

– Сделай мне одолжение, подвинься поближе к мистеру Баку, – велел я, направляя ее к парализованной фигуре в углу. – Еще поближе, Кэрри. Вставай плотно напротив – будто хочешь забраться ему на закорки. Вот, так – достаточно близко.

– Достаточно близко для чего? – спросила она приятно дрогнувшим голосом.

И тут ее тело, согласно моему плану, стало проваливаться в тело Мусорного Бака, сливаться с ним. И Кэрри стала сопротивляться. Она даже закричала. Но клуб извращенцев, помешанных на боли и унижении, – не то место, где крики воспримут всерьез, ясное дело. Кроме того, у двери была хорошая звукоизоляция – и я ее за собой запер. Я продолжил свой разговор с Кэрри, перехватив инициативу, уйдя в монолог, – поскольку она очень быстро погружалась в дряблую плоть мужчины, и ужас лишил ее дара речи.

– Ты права насчет Бака. Он действительно ест все, что ты положишь ему в рот. Но это еще не все. Он – не просто мусорка, Кэрри. Чего ты никогда не знала о нем – так это того, что у него тоже, как и у тебя, есть тайная жизнь. И она не связана с работой здесь – это тайная тайная жизнь. Ночью он – Человек-Мусорное Ведро, знакомый и понятный, не особо любимый, но полезный хотя бы в качестве отдушины. Но в еще более темной ночи своей души Бак… ну, тут просто не подобрать деликатных слов… в общем, он каннибал. И скоро ты станешь с ним единым целым – твой мозг будет скрыт внутри его мозга, нервная система интегрируется в его систему, твои желания станут связаны с его желаниями. Но, к сожалению, тебе будет отказано в контроле. Ты будешь существовать внутри него на правах своеобразного разумного паразита. Этакого ленточного червя с мозгом человека – но ему от тебя будет существенно меньше беспокойства, чем от глиста. Да что там, беспокоить ты его никак не будешь, совсем. Думаю, ты понимаешь, что его гастрономические привычки не изменятся – и есть тебе придется то же, что ест он. Тебе ли не знать, как неразборчив этот парень! Но также предстоит тебе познать и совершенно новые вкусы. Он ведь не один такой, наш Бак, у него целый круг единомышленников, и в основном они жрут бездомных, которых никто никогда не хватится. Но изредка и им перепадает мясо посвежей. Знаешь, как каннибалы, жившие на островах на юге Тихого океана, называли людей? На их языке «человек» – что-то вроде «еда, способная болтать». Кто-то ест, чтобы жить, а Бак и такие, как он, живут, чтобы есть. Я знаю, ты совсем не такая, но теперь – будешь такой, покуда Бак жив. И знай одно: он уже обговорил со своими товарищами-каннибалами планы на тот день, когда он будет слишком мертв, чтобы жрать. Такой у их кружка обычай – жертвовать тело на общий стол. В конце жизни, посвященной еде, они не хотят ничего, кроме как стать едой для других форм жизни. Довольно одухотворенный выбор, не находишь? Так великий круг Бытия замыкается, и все в таком духе. Естественно, тот день, когда наш Мусорный Бак умрет, не станет для тебя последним – ты намного моложе его и, учитывая твою анорексию, пребываешь в несравнимо лучшей форме. Думаю, маленький паразит на какое-то время переживет хозяина, хоть и не скажу наверняка, на какое именно. Ты еще слышишь меня, Кэрри? Как-то ты быстро в него проваливаешься. Будто тебе не терпится попасть внутрь.

Да, Кэрри уже не было. Сейчас и меня здесь не будет.

– Просыпайся, Бак, дружище, – сказал я мужчине в углу прямо перед уходом.