Читать книгу "Отец моего жениха"

– Садись, – сказал коротко.

Ева опустилась на стул, будто её тело действовало само по себе. Владислав встал позади неё, так близко, что она слышала его дыхание у собственного уха. Чувствовала тепло его тела. Давление его взгляда.

– Думаешь, я не осмелюсь? Потому что она здесь? – прошептал он ей в ухо, и холод пробежал по её позвоночнику.

Она не двигалась. Она пыталась удержать хоть каплю контроля. Не показать страха. Не показать, что готова рухнуть.

Но он наклонился ближе… и резко прикусил её мочку уха.

Ева вздрогнула. Слёзы мгновенно выступили в глазах. Стыд, унижение, страх – всё вспыхнуло разом, словно кожу обожгло изнутри. Она не решалась посмотреть на Ольгу. Не могла.

Руки Владислава опустились на её плечи – сначала мягко, потом сильнее. Он сжал их, будто хотел подмять её под себя, заставить согнуться, почувствовать маленькой.

Именно в этот момент Ольга сорвалась:

– Что ты делаешь?!

Её голос потрескался от всей смеси эмоций – отчаяния, гнева, отвращения.

Владислав с триумфом улыбнулся.

– Демонстрирую тебе, жена, – произнёс он с отвратительной, почти бархатной нежностью, – мою новую любовницу.

Его руки грубо скользнули вниз, сжимая грудь Евы сквозь тончайшую ткань платья, будто он демонстративно показывал: смотрите, что принадлежит мне.

– А также мать моего будущего ребёнка.

У Евы перехватило дыхание. Она сидела, словно парализованная – будто чужое тело удерживало её в кресле. Её мир сузился до двух точек: его рук и голоса.

Ольга молчала секунду. Только секунду. А затем её лицо исказилось – болью, яростью, чем-то таким глубоко человеческим, что у Евы защемило сердце.

Она открыла рот – сначала вышел только воздух. Ни звука. Потом, дрожащим шёпотом, сорвалось:

– Ты… зверь…

Владислав улыбнулся, не скрывая наслаждения. Теперь он играл в полную силу. Теперь он разрывал их обоих – мать и сына – через неё.

– Ты… не посмел… – Ольга дрожала вся; кожа на костяшках побелела от напряжения, руки вцепились в подлокотники коляски.

– Посмел, – тихо, торжествующе ответил он. – И посмею ещё. Не раз.

Он обнял Еву за шею – жест, похожий на объятие, но по сути – захват. Как будто он держал тонкую трепещущую птицу, которую мог раздавить одним движением. Его губы опустились на её шею – медленно, хищно, с тем намеренным давлением, которое не оставляет сомнений: это клеймо.

Ева вздрогнула и сжалась, будто холод прошёл по позвоночнику.

– Что скажешь ему? – прошептал Владислав, чуть слышно, но так, чтобы каждое слово врезалось в сознание. – Что его возлюбленная отдала свою девственность его… отцу?

Он усмехнулся, и Ева почувствовала движение его дыхания у основания шеи.

– Что пока он мечтает о первой брачной ночи, я забираю всё, что захочу?

Его рука скользнула ниже, медленно, нагло, будто ставя свою метку на её теле, и Ева едва удержалась от того, чтобы не отшатнуться.

А потом его голос изменился. Смягчился, стал ледяным, почти ласковым:

– Или, может, ты наконец скажешь ему правду, Ольга? – он наклонился чуть вперёд. – Скажешь, что я вообще не его отец?

Ольга резко повернула голову. Её глаза распахнулись шире, чем позволяла привычная маска хладнокровия. В них вспыхнули паника и гнев одновременно – как будто удар пришёлся прямо в грудь. На секунду она даже забыла, как дышать.

Всего несколько слов – и мир, который она годами удерживала на тонкой грани, начал рушиться.

Эта тайна была не просто позором. Она была щитом. Единственным. Хрупким, но жизненно важным. Пока все считали, что Олег – настоящий Новицкого, законный наследник, у её сына был шанс. Владислав мог его презирать, игнорировать, унижать – но не мог публично отказаться. Не мог признать измену жены. Это бы разрушило его собственный образ, его власть, его тщательно выстроенную репутацию.

Поэтому Олег оставался под его фамилией. Под его крышей. Под хоть какой-то защитой. Даже под ненавистью – но живой, в безопасности, частью империи, которую однажды мог унаследовать.

Расстаться с Ольгой Владислав тоже не мог. Не из любви – это чувство между ними умерло давно, если вообще существовало. А из-за обстоятельств. Она слишком много знала. Она – его единственный якорь для общества, «первая леди» семейной империи. Ослабленная болезнью, прикованная к креслу, но всё ещё значимая. Всё ещё важная фигура на шахматной доске.

А главное – она больше не могла подарить ему наследника. Дом не мог принять другую женщину. Ребёнка извне. Это был бы конец – разрушение образа идеального брака, конец легенды о семье Новицких. Это убило бы то, к чему он так яростно стремился.

И поэтому её слабость – беспомощное тело – была одновременно и его цепью. И её оружием.

Все эти годы она жила по принципу тишины. Ложь не ради себя – ради сына. Ради его будущего. Ради его права остаться Новицким. Каждая улыбка на публике, каждое слово в интервью, каждое молчание – тщательно продуманная стратегия. Она ходила по канату, натянутому над пропастью, и держалась только за эту тайну.

И вот сейчас – всего одна фраза Владислава, брошенная почти лениво, при свидетеле, при девушке, которую Олег любит… и весь её мир треснул.

Ольга понимала: сейчас рушится не просто её надежда. Сейчас рушится судьба её сына. Если правда выйдет наружу – это будет не удар, а казнь.

Имя Новицкий означало власть, статус, неприкосновенность. А без него…

Олег станет никем. Лишним. Удобной жертвой. Следующей целью.

– Ты… сказал это… при ней?! – её голос сорвался, дрогнул. – Ты… ты болен! Она… она не должна была знать!

– Но теперь знает, – спокойно, почти удовлетворённо произнёс Владислав, выпрямляясь. – И, как видишь, еще здесь. Не побежала рассказывать любимому эту новость. Ой, хотя у нее еще не было возможности. Твой сынок в командировке, а у нее нет телефона.

Ольга уставилась на Еву. Ее взгляд пылал от невысказанных вопросов, боли и – чего Ева не ожидала – сожаления. Но не к ней. К Олегу. К своему единственному сыну, которому она хранила эту ложь всю жизнь.

– Ты… не скажешь ему, – прошептала она, вцепившись пальцами в подлокотники. – Об этом… обо всем.

– Это зависит не от меня, – лениво перебил Владислав. – Она теперь – центр всей этой истории. Только она решает, что останется тайной, а что станет… трагедией.

Он прошелся по комнате медленно, остановившись у стола. Взял бокал и налил вина. Красное, как кровь.

Он прошёлся вдоль стола – медленно, неторопливо, как будто наслаждаясь каждым шагом. Взял бокал, налил вина. Красного. Тягучего. Почти как кровь.

– Но знаешь, я не переживаю, – сказал он, поднося бокал к губам. – Ева умная девушка. Она прекрасно понимает, что может потерять.

Он посмотрел на неё. Долго. Прямо. Тяжёлым, ледяным взглядом, от которого невозможно было отвести глаза.

Словно гвоздь вбивался ей под кожу.

– Не так ли, Ева?

Ева молчала. Она чувствовала, как челюсти сводит от напряжения. Ее ладони дрожали, скрытые в складках платья. В голове шумело. Эта ложь, которая сплела всю их жизнь в тугой узел, очень дорого ей стоила. Хотя она совсем не была к ней причастна.

Но Владислав ждал. И Ольга – тоже. Они хотели ее ответа.

– Да… – выдохнула Ева, едва различимо. – Я… знаю.

И после этих слов в комнате воцарилась тишина.

Тяжёлая. Тягучая.

Тишина перед обвалом, который неизбежно грянет.

Глава 6

Слуги появились так, будто все это время стояли за дверью, выжидая точный момент. Один за другим они вкатили сервировочный столик на колесах, накрытый безупречно выглаженной белой скатертью, расставили серебряные подносы с запечённым мясом, овощами, хрустальными соусниками. Воздух мгновенно наполнился запахами сливочного масла, чеснока и дорогих специй – густыми, тягучими, неуместными на фоне происходящего.

Ольга даже не моргнула. Лишь холодно кивнула ближайшей служанке:

– Отвезите меня в мою комнату. Немедленно.

Служанка уже взялась за ручки коляски, но Владислав произнёс спокойно – почти мягко, с ленивой уверенностью человека, чьё слово здесь закон:

– Оставь её. Мы ведь даже не начали ужин.

Руки служанки замерли. Она посмотрела на Ольгу, затем – на хозяина. Несколько секунд в комнате висела гнетущая пауза. Потом девушка медленно выпрямилась, отпустила ручки и, не сказав ни слова, отступила назад, словно сцена, только что разыгравшаяся, вовсе не существовала.

– Это семейный ужин, – добавил Владислав, неторопливо оглядывая стол, – и все должны присутствовать. До самого конца.

Ольга сжала челюсти. Мышцы на лице дрогнули, и через мгновение выдержка дала трещину. Она резко дернула плечом и заговорила дрожащим, надломленным голосом:

– Я сказала… отвезите меня в мою комнату! Мне плохо!

Крик прозвучал резко, почти выстрелом – высоким, наполненным отчаянием. Она начала судорожно втягивать воздух, будто он внезапно перестал доходить до лёгких, пальцы с силой впились в подлокотники коляски, так что побелели костяшки. Грудь тяжело вздымалась, глаза блестели – от слёз и ярости, которые она больше не могла сдерживать.

Но Владислав… рассмеялся.

Не громко. Не резко. С тем особым, спокойным удовольствием человека, который ясно видит: контроль не ускользает – наоборот, становится абсолютным.

– Правда? – он слегка приподнял бровь, и в уголках губ мелькнула почти незаметная улыбка.

Он наклонился вперёд, опираясь на спинку стула, и добавил тихо, но так, что смысл слов резанул сильнее крика:

– Хочешь, я вызову врача?

Может, тебе снова нужен успокоительный укол… как в прошлый раз?

Ольга вздрогнула.

Ева не сразу поняла, что именно вызвало эту реакцию, но заметила, как пальцы женщины резко сжались на подлокотнике коляски. На долю секунды её глаза расширились – так смотрят люди, которых накрывает внезапное, унизительное воспоминание. Что-то уже было. Что-то, чем Владислав сейчас сознательно угрожал.

Ева молча наблюдала, как воздух в комнате густеет. Слуги двигались слаженно, отточено – и при этом настороженно. Никто не поднимал глаз. Никто не задерживал взгляд ни на ком из присутствующих. Все опускали головы, делали вид, что заняты только своей работой.

Она вдруг ясно поняла: для них это не исключение. Это порядок. Так здесь живут.

Владислав сел рядом с Евой. Спокойно, без спешки, будто его место было именно здесь. Его рука легко потянулась к подносу. Он взял шпажку с виноградом и кусочком сыра и повернулся к ней с тем же ленивым, хищным спокойствием.

– Открой рот, дорогая, – произнёс он мягко. – Ты такая худенькая. Нужно есть.

Ева замерла. Пальцы судорожно сжали салфетку.

– Я могу сама… – тихо попыталась возразить она.

– Не сомневаюсь, – перебил он всё тем же ласковым тоном, в котором, однако, прозвучала сталь. – Но сейчас мне хочется сделать это самому.

Он поднёс шпажку ближе. Ева опустила взгляд. Руки дрожали. Несколько секунд тянулись мучительно долго – и всё же она открыла рот.

Сыр коснулся языка солёной нотой, виноград лопнул, растекаясь сладким соком. В этот момент ей показалось, что она глотает не еду – а собственное унижение.

– Видишь, Ольга? – с довольством сказал Владислав, поворачиваясь к жене. – Какая у нас послушная невестка. Тебе бы поучиться у неё манерам.

В его голосе сквозила откровенная насмешка. В глазах искрилось торжество. Каждый жест говорил за себя. Это была демонстрация власти, собственности, абсолютного контроля. Он смаковал мгновение, как окончательно выигранную партию.

Потом он откинулся на спинку стула и, не отрывая взгляда от Евы, добавил:

– А теперь… твоя очередь.

Накорми меня.

Он кивком указал на тарелку.

– Вон тот, треугольный, – сказал спокойно. – Но сначала обмакни в мёд.

Ева с трудом сглотнула – так, словно горло сжалось. Она потянулась к вилке, но Владислав тут же щёлкнул языком.

– Нет, – произнёс с притворным разочарованием. – Руками.

Она замерла. Медленно подняла на него взгляд – в нём смешались стыд, тревога и немой вопрос. Но возражений не последовало. Пальцы дрожали, когда она взяла кусочек сыра, осторожно коснулась вязкой, янтарной капли мёда и поднесла его к его губам.

Владислав не сводил с нее глаз. Он открыл рот и, вместо того, чтобы осторожно взять сыр, поймал его вместе с кончиками ее пальцев. Его язык коснулся кожи – обвел каждый сустав, каждый изгиб, медленно, как будто пробуя не еду, а ее. Тепло, влажно, унизительно. Ева вздрогнула всем телом и затаила дыхание. Он еще немного задержался, слегка пососал ее пальцы, прежде чем отпустить их, и только тогда начал жевать сыр. В уголках его губ появилась самодовольная улыбка.

– Очень сладко, – сказал он. – Как я люблю. И я знаю, Ева, что в тебе есть другая сладость. Та, что принадлежит мне. Я отведаю ее. Очень скоро.

Он произнёс это без спешки, почти лениво – как человек, уверенный, что время на его стороне.

Ольга резко выдохнула, будто получила пощёчину. Её пальцы впились в подлокотники коляски. Глаза горели яростью, но она молчала – слишком хорошо зная, что любое слово может быть использовано против неё.

Владислав перевёл на неё взгляд. В нём вспыхнул холодный блеск.

– Что, завидуешь, жена? – сказал он, растягивая слова, – Давно никто не заботился о твоей сладости? Может, поэтому ты такая сухая и никому не нужна? Может, поэтому ты стала такой… сухой. И никому не нужной.

Ева вздрогнула. В голосе Владислава было не просто презрение. Это была настоящая ненависть. Чистая, не прикрытая. Ольга задрожала, а потом сорвалась:

– Ты ублюдок. Моральный извращенец. Даже дьявол бы от тебя отвернулся.

Владислав рассмеялся – негромко, с удовольствием.

– Осторожнее, – сказал он лениво. – А то забудешь, что в нашей семье «урод» – это не я. Это твой сын. Потому что он не Новицкий.

Он сделал паузу, смакуя слова.

– Отродье охранника всегда остаётся отродьем. Что бы ты ни пыталась из него слепить.

Ева сидела, словно окаменев. Пальцы снова судорожно сжали салфетку, будто это был единственный якорь в реальности. Всё происходящее напоминало абсурдный театр: каждая реплика – как удар ниже пояса, каждый жест – демонстрация власти и подчинения. Она никогда не сталкивалась с такой семьёй. За фасадом безупречной репутации и роскоши скрывалась грязь, от которой внутри холодело.

К столу подошла служанка – невысокая, аккуратная, с идеально сложенным фартуком и опущенным взглядом. В руках она держала чёрный телефон с золотой окантовкой.

– Господин Владислав, звонок от помощника. Срочно, – произнесла она ровно, без эмоций.

Владислав неторопливо взял трубку. Несколько секунд слушал, не меняясь в лице. Затем его взгляд стал жёстче, на лбу пролегла едва заметная складка. Он поднялся из-за стола, по-прежнему молча, и уже у выхода бросил через плечо, обращаясь к Еве:

– Дела бизнеса, – сказал почти мягко, но в голосе всё равно звучал приказ. – Никто не покидает комнату, пока я не вернусь.

И, не дожидаясь ответа, вышел, оставив женщин одних.

Как только за Владиславом закрылась дверь, Ева резко наклонилась вперед, будто стягивала с себя последние остатки покорности. Голос сорвался – почти шёпот, но в нём было столько отчаяния, что слова резали слух.

– Госпожа Ольга… пожалуйста… – она сглотнула, заставляя себя продолжить. – Сделайте хоть что-нибудь. Я… я не хочу этого. Не хочу быть с ним. И… – дыхание сбилось, – мне страшно даже думать о том, чтобы родить от него ребёнка.

Ольга медленно подняла голову. В её глазах стояла мутная ярость – сдерживаемая, застарелая, выученная годами. Но взгляд оставался холодным, цепким, слишком внимательным, чтобы быть просто сочувственным.

– Тогда почему ты согласилась? – спросила она тихо, почти осторожно.

Ева не сразу заметила, что Ольга ждёт её ответа. Мысли путались, бились в голове, как птицы в клетке, в поисках хоть какого-то выхода из угла, куда её загнал Владислав. В этой партии он уже выиграл – хладнокровно, без усилий. Но битва… битва ещё не была окончена.

Она сжала руки на коленях так сильно, что побелели костяшки, и уставилась в пол, словно там можно было найти спасение.

– Потому что он угрожает Олегу… – наконец выдавила Ева. Голос дрожал, но она заставила себя говорить дальше. – Сказал, что… – тяжёлый глоток застрял в горле, – что ему осталось жить считанные дни. Он подробно описал, как это будет. Как его убьют. Я… я видела по его глазам, что он способен на это.

Ольга не ответила сразу. И в этой паузе Ева почувствовала себя под микроскопом – разобранной, изучаемой, лишённой защиты. Наконец женщина медленно произнесла:

– Ты согласилась ради моего сына. Потому что любишь его?

– Да, – прошептала Ева, не поднимая глаз. – Больше жизни. Я не могу допустить, чтобы с ним что-то случилось. Он не знает… – голос сорвался, – не знает, кем на самом деле является его отец.

Ольга медленно вздохнула и закрыла глаза. Но это был не жест сожаления, а скорее пауза человека, который просчитывает ходы. Судьба этой девушки волновала её меньше, чем будущее сына. Жаль, что любовь ее сына будет растоптана, но лучше это чем жизнь. А вот с будущим ребенком надо что-то делать. Мысль о нем кольнула неприятно, но Ольга тут же оттолкнула её. Она ещё не знала, как этому помешать, но знала главное: время нужно выиграть. Пусть эта девчонка отвлечёт Владислава, даст ему иллюзию победы. Хотя бы ненадолго.

– И не должен знать, – с отчаянием сказала она, открывая глаза. – Не сейчас. Он всю жизнь пытался заслужить его уважение. Его признание. Для Олега Владислав был богом. Если правда выйдет наружу – это его сломает. Уничтожит.

Она посмотрела на Еву внимательно, уже иначе – мягче по тону, но холоднее по сути. Слова звучали почти утешающе, но в них чувствовался расчёт.

– Не сопротивляйся, Ева. Делай то, что он говорит. Терпи. Мы обе… мы обязаны это сделать. Ради Олега. Ты уже сделала выбор. Единственно возможный.

Затем она чуть понизила голос:

– А теперь держись. Владислав опасен. И жесток. Я знаю это лучше всех.

Ольга опустила взгляд и медленно выдохнула, словно собираясь с силами.

– Я когда-то предала его, – сказала она тихо. – Не из страсти. Из пустоты. Из холода, в котором жила годами. Мне не хватало нежности, внимания… Я и представить не могла, что он превратит это в месть. Что посадит меня в эту коляску.

Она горько усмехнулась и слегка сжала подлокотники.

– Теперь я беспомощна перед этим монстром. Но…

Ева слушала, не перебивая. Слова застревали в горле, будто лёд. Она боялась даже вдохнуть глубже – вдруг не выдержит.

Ольга наклонилась к ней чуть ближе. В её голосе впервые прозвучало что-то живое – не только решимость, но и слабая, болезненная нежность.