Читать книгу "Отец моего жениха"

Глава 4

Еве казалось, что она жива только внешне. Внутри уже что-то сломалось. Всё, во что она верила, на чём держалась, осыпалось, как старая штукатурка, оставляя голые, уязвимые стены. Она дышала прерывисто, коротко, будто боялась вдохнуть глубже и сорваться в рыдания. Слёзы стояли в глазах, но она упрямо не позволяла им пролиться.

Владислав подошёл ближе. Спокойно. Неотвратимо. Теперь между ними не осталось пространства, где можно было бы укрыться. Она чувствовала его присутствие кожей.

Его рука поднялась медленно, без суеты, с той неприятной точностью, с какой трогают вещь, уже принадлежащую себе. Пальцы скользнули по тонкой ткани ее платья, остановились на груди, мягко сжали ее вершины, чувствуя, как те трепетно отреагировали.

– Значит, досье не ошиблось… – тихо произнёс он. – Действительно не тронута. Неужели этот болван Олег так ни разу и не решился?

Ева сглотнула. В горле стоял комок. Казалось, воздух стал густым, тяжёлым.

– Отвечай, – голос стал жёстче.

– Он… уважал мой выбор, – выдохнула она.

– Мне нужен точный ответ, – он наклонился ближе. – Совсем не прикасался?

Молчание повисло между ними, плотное, как удавка. Лицо Евы горело стыдом, зрение мутнело от слёз. Она не могла заставить себя произнести это вслух. Это было слишком личное. А он тем временем опустил руку. Медленно, не отрывая от нее взгляда. Его пальцы просунулись вырез на боку, передвинулись к краю трусиков, отчего она резко втянула в себя воздух.

– Здесь? – шепот обжег ее ухо. – Он касался тебя здесь?

Ева молчала, скованная и униженная от его откровенно касания.

– Напомни мне, – прошептал он, – что ты только что пообещала?

Ее губы едва шевельнулись:

– Быть… послушной…

– Тогда отвечай, – его пальцы не остановились. Они двигались медленно, словно изучали ее телом каждый дрожащий сантиметр. Через тонкую ткань трусиков он уверенно водил своим пальцами, надавливая в нужных местах. Будто заставлял не только тело, но и разум сломаться.

– Несколько раз… – выдохнула она, голос дрожал, – Олег тоже… так делал. И однажды… пытался поцеловать… там. Но я была против.

Его рука замерла. Взгляд стал холоднее, тяжелее. Он резко перехватил её за подбородок, сжал пальцами так, что ей пришлось поднять глаза.

– С этого момента, – сказал он негромко, но каждое слово резало, – прикасаться к тебе имею право только я. Даже ты больше не имеешь право это делать. Никакого удовлетворения собственноручно. Мы заключили сделку, Ева. Жизнь Олега – в обмен на твоё тело. Теперь ты – моя собственность, как и твое удовольствие.

Ева задрожала и медленно кивнула. Слишком медленно, будто тело сопротивлялось даже этому жесту.

И тогда Владислав наклонился и грубо, с откровенной жаждой поцеловал ее. Его губы сомкнулись с ее губами так, что у нее перехватило дыхание. Она не отвечала. Просто застыла, позволяя ему властвовать над ней.

Он отстранился так же резко.

– Я сказал – отвечать, – голос упал ей в ухо глухо, угрожающе. – Если ты не начнёшь слушаться добровольно, мне придётся объяснять иначе. А ты уже поняла, что я не шучу.

Ева снова кивнула. Движение получилось пустым, механическим, как отклик чужого приказа. В груди всё сжалось до тупой боли. Но тело подчинялось. Потому что выбора больше не было.

Она подалась вперед, навстречу его губам. Коснулась их своими – несмело, со страхом, не как женщина, которая целует любимого, а как та, которая учится вязать петлю вокруг собственной шеи. Его губы оказались твердыми, неподвижными, как гранит. Он не отвечал – просто принимал ее прикосновение, наблюдая, как она пытается быть послушной. Как пытается правильно играть отведенную ей роль.

Ком подкатил к горлу, но она заставила себя не отстраняться. Наоборот – двигалась осторожнее, глубже. Ее губы стали мягче, слегка раскрылись. Она робко коснулась его языка, поиграла с ним. И только когда её робкое движение было принято, Владислав наконец сдвинулся. Его пальцы сомкнулись у неё на шее – не перекрывая дыхание, но достаточно жёстко, чтобы напомнить: он контролирует даже её пульс. А потом его язык устремился на встречу ее, заставляя раскрыть уста шире, отчего поцелуй стал более глубоким.

Он поглощал ее, проникал в нее, требовал полной отдачи. Она чувствовала, насколько он более опытен в этом, потому что ее никогда так не целовали. Это был дерзкий, чересчур интимный поцелуй, наполненный открытой жаждой. Это было завладение ею, как собственностью. Он втиснулся в нее всем телом, заставляя чувствовать каждый дюйм своей силы. Его язык вторгся в ее рот, словно хищник, не спрашивавший разрешения – брал то, что считал своим.

Совсем не как поцелуи Олега…

Олег был мягким. Несмелым. Останавливался, когда она отворачивала взгляд. Владислав наоборот требовал, чтобы она смотрела прямо в глаза. Отдавалась полностью.

Его руки скользнули по ее телу и остановились на груди. Ощутимо, уверенно, без тени колебания. Он сжал их сквозь тонкую ткань – не ласково, с неприкрытой властью. Как хозяин, который держит в руках свою собственность. Ее тело вздрогнуло. Не от боли, а от осознания, что он не сомневается в своем праве. Он начал ласкать вершины пальцами, заставляя их затвердеть.

Это было слишком греховно для Евы.

Каждое его прикосновение, каждое движение было резким контрастом с тем, что она знала раньше. Ее единственный опыт – с Олегом – был робким, нежным, всегда останавливался, когда она колебалась. Он проявлял большое уважение. Владислава не спрашивал. Он забирал. И при этом заставлял ее тело что-то чувствовать от этого.

Её сознание словно раскололось надвое. Одна часть отчаянно била тревогу: это неправильно, это насилие, это ломает её. Другая – судорожно цеплялась за единственную опору: ради Олега. Только ради него. И эта мысль, как заклинание, удерживала её на месте.

Владислав оторвался от её губ, но не отступил. Его дыхание обожгло кожу на шее. Он скользнул ниже, оставляя на ней влажные, горячие следы – то поцелуем, то резким, почти болезненным прикусом. Не ласково. Отмечая. Как будто стремился оставить свой знак.

– Вот так… – тихо произнёс он. Голос был мягким, почти заботливым, и от этого становился ещё страшнее. – Такой ты и должна быть. Послушной.

Ева тяжело дышала. Грудь содрогалась, щеки горели. Кожа казалась слишком чувствительной, слишком остро реагировала на каждое прикосновение. Она чувствовала его хищную одержимость. И это пугало ее. Унижало. Но и заставляло подчиняться.

– Ты даже лучше, чем я представлял, – добавил он ей шепотом на ухо. Его голос был хриплым, дрожал от возбуждения… – Такая нежная, такая мягкая… Идеальная для роли моей любовницы. Твоя чистота – твое главное преимущество. А то, что этот жалкий ублюдок ничего тебе не показал… – он хрипло рассмеялся, облизал ее шею языком, как какой-то зверь – …делает тебя еще более желанной. Я научу тебя всему. И в первую очередь как повиноваться и угождать мне.

Его пальцы скользнули по ее животу – медленно, холодно, словно раскаленное лезвие. Она вздрогнула, но не отшатнулась. Она не имела права. И ему это нравилось.

– Посмотри на меня, – сказал он тихо. Не просьба – приказ.

Ева медленно подняла глаза. Это движение далось ей почти через боль. Взгляд был мутным от слёз, стыда и отвращения, но он всё равно поймал его – жадно, цепко, будто впитывал её целиком.

– Знаешь, почему я не спешу, Ева? – прошептал он, обводя пальцем линию ее ключицы, – Потому что самая большая власть – это контроль. Я могу взять тебя прямо сейчас. Но пока не стану. Настоящая победа – когда твое тело познает все, что я смогу ему предложить и захочет еще. Когда отчаяние заставит тебя упасть к моим ногам.

Он сделал шаг назад и опёрся на край кресла, не садясь. Его поза была расслабленной, почти ленивой – как у хищника, которому не нужно торопиться за добычей. Она уже никуда не денется.

– Ты стоишь передо мной сломленная, – продолжил он почти мягко, – а в глазах всё ещё тлеет упрямство. Это даже… трогательно. Но бесполезно.

Его голос звучал спокойно, без нажима. И именно это спокойствие пугало сильнее любой угрозы. Это была чистая, холодная демонстрация власти.

– Хочешь, чтобы я остановился? – он наклонил голову, изучая её, будто примерял решение. – Правда хочешь? Скажи это. Громко. Уверенно. И я уйду.

Он сделал паузу, давая этим словам осесть.

– Но через минуту я позвоню вниз. И твой Олег проживёт ещё несколько дней. Может – неделю. У тебя есть выбор, Ева. Как у каждой женщины. Вот только все твои варианты одинаково правильны… для меня.

Ева молчала. Губы дрожали, она опустила голову и сжала кулаки так, что пальцы побелели. Тишина между ними была плотной, натянутой, как жила перед разрывом. Она давила сильнее любого крика.

– Вот теперь ты начинаешь понимать, – почти мягко сказал он, поднимаясь и снова подходя ближе. – В этом доме больше нет «тебя» и «твоего». Есть только я. И то, что я позволю тебе иметь.

Он наклонился, его дыхание вновь обожгло ей шею. Она вздрогнула, не в силах скрыть реакцию.

– Скажи, что ты принадлежишь мне.

Она молчала.

– Скажи это, Ева. И я позволю тебе спрятаться под одеяло ещё на одну ночь. В безопасности. Временно.

Она стояла, сжавшаяся, маленькая, загнанная в угол. Напряжённая до боли. Но ещё не сломанная.

Тогда он выпрямился и резко взял её за подбородок, заставляя поднять взгляд.

– Повтори. Ты принадлежишь мне.

По тому, как он это произнёс, она ясно поняла: либо подчинится – либо всё случится прямо сейчас. Голос сорвался, стал почти неслышным, как шёпот среди шума:

– Я… принадлежу вам…

Он медленно разжал пальцы, отпуская её.

– Видишь, – почти ласково сказал он, и на его губах мелькнула холодная улыбка. – А ты боялась, что не сможешь.

Он сделал паузу, нарочно затягивая её страх.

– Теперь подними платье и покажи, чем я владею.

Её глаза снова наполнились ужасом. Она не двинулась с места.

– Вы… обещали дать мне ночь, – прошептала она. – Временно…

– О, какая ты умница, – усмехнулся он тихо. – Всё запоминаешь с первого раза. Именно так. Временно.

А потом добавил, уже совсем другим тоном:

– Но сначала я просто покажу тебе, что тебя ждёт.

Его пальцы коснулись края тоненького лоскутка ткани – нижнего белья, которое трудно было так назвать. Он скользнул пальцами ниже, изучая ее нежные лепестки, гладкую сердцевину, словно драгоценное произведение, принадлежащее только ему. Она вздрогнула, но не отшатнулась.

– Ты такая мягкая… такая чистая. Еще немного – и ты начнешь понимать свое новое место.

Он наклонился ближе и прошептал:

– И тебе оно понравится.

Инстинктивно она покачала головой. Едва-едва, но этого хватило, чтобы он увидел. Владислав прищурился, словно хищник, заметивший последнюю попытку добычи сбежать.

– Тебе говорили, что в первый раз бывает больно? – его голос стал почти ласковым. И именно это пугало сильнее всего.

– Да… – выдохнула она.

– Ну что ж. В твоем случае – будет больно вдвойне. Во-первых, потому что ты девушка, которая никогда не знала мужчины. А во-вторых, я не из тех, кто ласкает. Я не был создан для нежности. И мои размеры совсем немаленькие.

Его пальцы стали жестче. Они скользили по ее плоти, не проникая глубоко, но унижая самим фактом вторжения. Ева задрожала – не от возбуждения, а от дискомфорта, от горького осознания, как чужие прикосновения вторгались туда, где ее должен был касаться только один мужчина. Олег.

Внезапно Владислав немного ввел в нее палец.

Она вскрикнула. Не громко – тихо, словно задушенный плач.

Его движение остановилось, упершись в тонкую преграду. Тень улыбки коснулась его губ. Он знал, что так будет – но подтверждение собственной рукой возбуждало его еще больше.

Он медленно вышел – а потом вошел снова. Еще раз. Еще раз. Добавил второй палец.

– Прошу… не надо… – задохнулась Ева, хватаясь за его руку, пытаясь хоть как-то остановить это движение.

Но Владислав даже не остановился. Лишь слегка поднял другую руку и сильно сжал ее щеки, заставляя посмотреть в его глаза.

– Какая нежная… – прошептал он. – А ты представь, что будет, когда вместо пальцев в тебе окажется что-то большее. И оно будет тверже.

Ева сжала веки.

– Молю вас… не надо…

Он наклонился к ее уху.

– Нет, Ева. Скоро ты сама будешь меня молить. И я даже позволю. Если будешь вести себя правильно.

Он вырвал пальцы из ее тела – внезапно. Она согнулась, обхватив живот больше от страха, чем от боли. Но он уже стоял, смотрел сверху, как на сломанную игрушку.

– Запомни, что это только начало. С завтрашнего дня ты начнешь привыкать. Ко мне. И к своей новой роли.

Он направился к двери. А перед выходом добавил:

– К роли женщины, которая принадлежит не моему сыну, а мне.

И только тогда ее ноги подкосились. Она упала на пол, обхватила себя руками и наконец дала волю слезам. Они текли горячими потоками, смешиваясь с дрожью, страхом и полным непониманием: как она вообще попала в этот кошмар.

Глава 5

Солнечный свет пробивался сквозь плотные гардины, словно робкая надежда, которой у Евы вообще не было. Утро не принесло ей покоя. Она лежала неподвижно, глядя в потолок так, будто пыталась провалиться в пустоту – туда, где не существовало вчерашнего вечера, боли, унижения… и той новой себя, которую она согласилась сыграть.

Тело казалось чужим – тяжелым, налитым свинцом. Любая попытка пошевелиться отзывалась глухой, тянущей болью, не столько физической, сколько внутренней. Мысли срывались одна за другой:

Это был сон. Просто кошмар.

Я не могла…

Я бы не позволила…

Я же…

Но она позволила. И память – ясная, обжигающая – не давала спрятаться ни в иллюзии.

Внезапно Ева резко села, словно ее дернули за невидимую нить. Сердце забилось быстро, дыхание перехватило. Одно решение вспыхнуло в голове:

Она должна поговорить с Олегом. Предупредить. Умолять забрать ее, увезти куда угодно. Им ведь не нужны роскошь и деньги, чтобы быть счастливыми…

Она протянула руку к тумбочке – и замерла. Поверхность была пуста.

Бросилась к чемодану, но не нашла его. Ни одной из ее вещей, которые она привезла с собой.

Зато гардероб был заполнен: шелк, кружево, дорогие духи, откровенное белье, платья, которые она никогда бы не выбрала сама. Все идеально подобранное. И всё – не ее.

Это был костюмный шкаф роли, которую ей назначили.

Для него. Владислава.

Отец был прав, когда назвал его Дьяволом. Внутри поднялся крик, такой сильный, что на мгновение ей показалось – он прорвется наружу. Но нет. Он остался внутри, горячим комком в горле, который мешал дышать.

Когда в дверь постучали, Ева даже не успела ответить. Молодая служанка вошла сама, держа поднос.

– Завтрак, госпожа, – произнесла она спокойно, не поднимая взгляда.

Ева оцепенела. Госпожа. Это слово прозвучало как издевка. Никто в этом доме не видел в ней хозяйку. Все прекрасно знали, для чего она здесь. Знали – и молчали.

– Где мои вещи? Мой телефон? – голос её дрогнул, но в нем еще оставалась попытка сопротивления.

– Хозяин приказал убрать всё, – ответила служанка ровно, будто говорила о чем-то обыденном. – Вам не понадобится ничего, кроме того, что здесь.

– Мне нужно позвонить. Я должна…

– Это тоже приказ, – перебила та всё с той же спокойной покорностью. – Никаких звонков.

Ева молча наблюдала, как девушка ставит поднос и так же бесшумно покидает комнату, не удостоив её даже мимолётным взглядом. Когда дверь захлопнулась, тишина снова накрыла пространство плотным, удушающим куполом. Еве вдруг отчетливо стало ясно: она не гостья… и даже не невеста. Она заключена здесь, как в клетке.

Завтрак остался нетронутым. Еда пахла дорого и аппетитно, но сама мысль о пище вызывала тошноту. Ева ходила по комнате кругами, как загнанное животное, которое ищет выход там, где его нет. Сердце билось тяжело, громко, словно в груди живёт чужая, больная птица, отчаянно хлопающая крыльями.

Прошли часы. Может, два, может, пять – она перестала ориентироваться во времени. Снова тихий стук. Дверь приоткрылась, и та же служанка вошла, держа в руках пакет и платье на вешалке. Нежный шёлк, дорогой крой – очередной костюм для её новой роли.

Служанка бережно повесила наряд, затем передала Еве белый конверт.

– Указания от хозяина, – произнесла она, всё так же не поднимая глаз.

Когда дверь закрылась, Ева разорвала конверт. Пальцы дрожали так сильно, что бумага едва не выскользнула из рук.

Внутри записка с несколько строчек.

«Сегодня вечером будет ужин в кругу семьи. Надень платье, которое я выбрал. Я познакомлю тебя с матерью твоего жениха. Будь очаровательной».

Подписи не было. Она и не требовалась.

Ева перечитала записку один раз… второй… третий. Смысл оставался прежним, но надежда с каждым прочтением будто становилась ощутимее, плотнее, реальнее.

Это же мама Олега… Ее будущая свекровь. Женщина, прожившая с Владиславом столько лет. Мысль казалась для Евы спасательным кругом. Если кто-то в этом доме и мог понимать, что он собой представляет… если кто-то в состоянии его остановить – хотя бы попытаться – это именно она.

Это был шанс.

Маленький. Хрупкий. Но шанс.

Ева понимала: она не имеет права рассказать правду Олегу. Это поставило бы его под прямую угрозу. Владислав не бросал слов на ветер. Каждая угроза, которую он озвучил, могла стать реальностью. И если Ева откроет правду, то не спасёт себя, убьёт его.

Но его мама…

Ольга могла вмешаться. Помочь. Когда увидит в ней жертву, которую нужно немедленно вывести из этого дома. Может быть, она все еще имела власть. Может быть, её слова могли пробить броню Владислава там, где сопротивление Евы только разжигало его жестокость.

Но едва в голове возникла эта надежда, образ Владислава снова всплыл – его лицо, тень от улыбки, хищный взгляд.

Монстр.

Но не просто монстр.

Монстр, который презирает собственного сына.

«Он не мой сын. Ублюдок. Плод измены».

Сердце Евы сжалось. Если это правда… если Олег узнает… Это сломает его. Он жил ради отцовского признания. Всю жизнь пытался быть достойным. Равнялся на него. Стремился доказать, что заслуживает. И не понимал, почему тот всегда был холодным, далеким, молчаливым. А теперь – узнает, что весь этот путь был построен на лжи. Что для Владислава он – никто. Эта правда сокрушит его мир, стерев с лица земли последнюю веру в себя.

А Владислав… неужели он действительно способен на убийство?

Ева закрыла глаза. Перед ней предстало его лицо. Эти ледяно-спокойные глаза. Тон голоса, в котором не было ни тени колебания. Его осанка – спокойная, уверенная, словно он имел право решать чужие судьбы.

Да. Он может.

Он уже придумал безумный, отвратительный план. Он хотел заставить ее родить ребенка. Его ребенка. А всему миру показать красивую картинку: беременность невесты его сына.

И самое страшное…

Она согласилась.

Ева снова зажмурилась. Внутри всё скрутилось в мучительный узел. Отвращение к себе пульсировало в горле, не давая дышать.

Как? Как она могла? Но ответ пришел мгновенно.

Ради Олега.

Ради единственного человека, которого она любит.

Её взгляд упал на платье, висящее рядом. Молочный цвет. Идеальный крой. Красивое – до жестокости. Пальцы скользнули по мягкой ткани, и в этот момент она впервые за весь день смогла выдохнуть.

Она еще не сдалась. У нее еще есть шанс. Она должна выдержать, чтобы вырваться из этого ада.

Вечером черный автомобиль вывез ее за территорию имения Ларисы и повез в неизвестном направлении. Она сидела, прижавшись к окну, держа дрожащие руки сложенными на коленях. Салон был мягкий, новый, с приглушенным запахом кожи и духов, который уже начал ассоциироваться с Владиславом – холодный, пряный, немного раздражающий.

Когда машина медленно въехала через огромные кованые ворота и остановилась у входа в величественный особняк, Ева непроизвольно вздрогнула.

Дверцу открыл не водитель.

Прежде чем она успела опомниться, рядом уже стоял он.

Владислав.

На лице – улыбка. Та самая, от которой у нее стыла кровь. Бдительная, хищная, уверенная. Он подал руку, и Ева, поколебавшись, вложила в неё свою. Но едва их пальцы соприкоснулись, Владислав резко потянул её ближе. Она не успела ни вдохнуть, ни отшатнуться. Его ладонь легла ей на затылок, и он поцеловал её – прямо в губы.

Не мимолётно.

Не «по-семейному».

Этот поцелуй был собственническим и намеренным. Горячие губы плотно прижались к её, чуть шершавые от щетины, с привкусом дорогого коньяка и сигарет. Его язык без церемоний скользнул внутрь, пробуя, исследуя, подчиняя. Одна его рука легла ей на талию, пальцы впились в ткань платья так, что она почувствовала каждый сустав; вторая – на затылок, фиксируя голову, не давая отстраниться ни на миллиметр. Он целовал её медленно, уверенно, будто имел на это полное право, будто она уже давно принадлежала ему.

Ее тело сжалось. От ужаса, стыда и унижения. Она замерла, не двигаясь, хотя больше всего желала вырваться из его рук. Мозг отказывался принять этот момент как реальный. Когда он отпустил ее, она сделала шаг назад, едва не споткнувшись о собственные ноги. Сердце билось дико, в висках – шум. Ее глаза метнулись по двору, потом к окнам. А вдруг кто-то увидел? Слуги или… Олег?

Владислав всё это заметил – и улыбнулся шире, словно наслаждался её реакцией.

– Расслабься, – не попросил, а приказал он. – К проявлениям моего желания придётся привыкнуть. Я не собираюсь прятаться в собственном доме.

Он чуть наклонился, понизив голос:

– Но сейчас нас никто не видел. Всё под контролем.

Ева всё же вырвала руку и поспешила отойти на несколько шагов, делая вид, что внимательно рассматривает дом. Поместье было другим – большим, строгим, старинным. Каменная кладка, медные крыши, колонны у парадного входа. Дом словно дышал своей историей, тяжёлой и величественной.

– Нравится? – спросил Владислав, подойдя ближе. Его голос стал мягким, почти домашним.

Как будто она была его любимой женщиной… и он ждал её восторга.

– Да… очень, – тихо ответила она, не отводя взгляда от фасада.

– Это наш родовой дом. Скоро ты будешь жить здесь. И растить нашего ребёнка, – добавил он буднично, словно говорил о выборе занавесок.

У Евы внутри всё перевернулось. Тошнота поднялась к горлу, но она успела выдавить слабую улыбку – хоть что-то, лишь бы он не прочёл правду по её лицу.

– Красивый… очень уютный, – соврала она.

– И надёжный, – уточнил он. – Здесь никто не помешает тебе быть той, кем я хочу тебя видеть.

Он коснулся её спины – лёгкое, но властное направление вперёд. Ева подчинилась. Они прошли через огромный холл, где каждая деталь, каждый светильник говорил о богатстве и безупречном вкусе. Затем – в столовую.

И тут Ева увидела её.

В центре комнаты, возле накрытого стола, стояла инвалидная коляска. В ней – женщина. Стройная, элегантная, с гордо приподнятой головой. Ее кожа была бледной, но ровной, ухоженной; волосы окрашены в каштановый цвет, выведены в безупречную прическу. Одетая темное, изысканное платье, тонкий шелк окутывал ее фигуру с той самой педантичностью, с которой женщина, очевидно, привыкла держать себя в руках всю жизнь.

Лицо – заострённое, волевое. Красота сохранялась, хоть и стала более жёсткой, аристократичной. Это была женщина, к которой мужчины привыкли оглядываться. И даже теперь, лишённая возможности ходить, она всё равно излучала силу и особую харизму – ту, что заставляет окружающих держать спину ровнее.

Тонкие руки Ольги лежали на коленях, пальцы были переплетены в замкнутый, почти упрямый жест. Но главным были её глаза. Живые. Острые, словно тонкие лезвия, спрятанные под спокойной маской. Когда она взглянула на Еву, в этом взгляде мелькнуло напряжение – короткая, точная оценка. Взгляд, по которому она изучала ее и делала выводы.

Но ненависть была направлена не на Еву.

Взгляд Ольги, едва задержавшись на девушке, тут же впился во Владислава. Ледяной. Презрительный. Такой взгляд бывает только у человека, который много лет живёт рядом с врагом, которого ненавидит до дрожи, но не может уничтожить. Который каждое утро просыпается и представляет его конец – и только это даёт силы жить дальше.

Эта женщина в коляске была далека от слабости. Её тело было приковано, но дух оставался прямым, как сталь.

– Жена, я рад, что ты присоединилась к нам, – произнёс Владислав, не скрывая издевательской усмешки.

Ольга медленно повернула голову в его сторону. Ни страха. Ни попытки угодить. Только глубокая, усталая, выстраданная ненависть – та, что не выгорает, а наоборот, становится холоднее, тяжелее, острее с каждым годом.

– Ты не оставил мне выбора, – сказала она ровно. – Мои слова давно ничего не значат. Слуги больше не обращают внимания на мои просьбы. Они слушают только тебя.

Ева застыла. Слушала, словно боялась пропустить хоть одно слово. Она до сих пор не могла свыкнуться с тем, что в этой роскошной, почти театрально красивой комнате царило напряжение, от которого хотелось отступить к стене. Казалось, что одно неверное слово могло вспыхнуть, как искра, и разнести всё в прах.

Но больше всего её тревожило другое.

Она оглянулась – искала взглядом Олега. Странно, что его до сих пор не было. Разве он не должен быть здесь? Её глаза осторожно скользили по комнате, цепляясь за каждую деталь, надеясь увидеть знакомую фигуру. Но никого. Только Владислав и Ольга.

И тогда её взгляд упал на стол.

Три прибора.

Один прибор – для Владислава.

Другой – для Ольги.

И последний – для неё.

Три. Не четыре.

Сердце Евы болезненно сжалось. Это было как мгновение, когда правда уже стоит перед тобой, но ты еще пытаешься от неё отвернуться. В горле подступил тугой ком.

Олег не придёт.

Она отступила на шаг – непроизвольно, будто тело само пыталось уйти из этой комнаты. Но остановилась. В груди что-то сжалось, словно тугая пружина. И память услужливо подсунула ей вчерашние слова Владислава: «Я отправил его в командировку».

Теперь, после угроз, она боялась подумать дальше.

Вдруг эта «командировка» станет последней?

Владислав подошёл ближе и легко коснулся её спины – будто поддерживая. Но её тело замерло от этого прикосновения, словно от разряда тока.

– Прошу, проходи, дорогая моя, – произнёс он с той липкой любезностью, от которой по коже пробегали мурашки.

Ольга не сводила с Евы глаз. В её взгляде смешались удивление, тревога и напряжённое неверие. Она медленно нахмурилась, пыталась вспомнить… и вдруг в её взгляде мелькнуло узнавание.

– Ева?.. – её голос был тихим, хрипловатым, но живым. – Ты? Что ты здесь делаешь?

В этой короткой фразе было всё: узнавание, искреннее смятение… и тревожное понимание.

Она знала эту девушку. Помнила её лицо – то самое, которое Олег показывал ей на телефоне, едва скрывая гордость. Помнила, как он говорил о ней, как теплеет его голос при имени «Ева».

И теперь эта девушка стояла здесь. В этом доме.

Рядом с Владиславом.

А Владислав лишь тихо рассмеялся. Густо, низко. В этом смехе было холодное наслаждение хищника, который собирается показать свою добычу.

– Я привёл будущую невестку, – сказал он.

Не скрываясь, он провёл рукой по талии Евы. Медленно. Уверенно. Так не прикасаются к будущей невестке сына – так прикасаются к женщине, которую считают собственностью.

Глаза Ольги широко раскрылись.

Она резко перевела взгляд с побледневшей Евы на его руку. Её тонкие пальцы сжались, словно она пыталась удержать в себе поднимающийся шторм.

– Владислав… – её голос прозвучал как тихое, но твёрдое предупреждение. – Что ты задумал?

Он лишь улыбнулся. Почти ласково – но в глазах вспыхнуло темное, опасное удовольствие.

– Я? Всего лишь знакомлю вас, – произнёс он с непринужденной легкостью. – Будущая мать нашего внука должна стать частью нашей дружной семьи. Разве не так?

Ольга побледнела.

– Ты… с ума сошёл? – прошипела она, и голос дал трещину. – Она невеста твоего сына!

– Сына? – Владислав коротко рассмеялся, не убирая руки с талии Евы. – Я уже говорил, что он мне никто. А вот эта девушка – подарок судьбы. Возможно, единственное стоящее, что он когда-либо сделал.

Ева молчала, словно окаменев. Перед ней разворачивалась сцена, которая выглядела почти нереальной: женщина в инвалидном кресле – сильная, гордая, со стальным взглядом. Муж – хищник, который не скрывает своей власти. И она – маленькая тень между двумя силами, без права выбора и пути к спасению.

Глаза Ольги снова нашли её лицо. Теперь в них не было подозрения – только глубокая боль и быстро растущее понимание.

– Ева, дорогая… – тихо сказала она, едва слышно. – Что он тебе сделал?

– Я? – подхватил Владислав, растягивая слова с издевательским сладким тоном. – Вчера твой сын привёл её ко мне и сообщил, что они подали заявление. Ева покинула родительский дом ради него. Я дал своё благословение. И назначил дату свадьбы. Через две недели. Всё серьёзно.

Он чуть крепче притянул Еву к себе и, словно демонстрируя власть, тыльной стороной ладони медленно провёл по её щеке. Касание было не лаской – пробой почвы, словно он примерял её к себе.

– Это счастье, – продолжил он мягко, почти расслабленно. – Иметь такую красивую, молодую, плодовитую невестку. Она подарит нам отличного внука.

Ева сжалась под его рукой. Её щеки вспыхнули горячим стыдом. То, что он говорил это вслух, перед матерью мужчины, которого она любит, казалось кощунством. Она опустила взгляд в пол, стараясь скрыть дрожь.

Но где-то глубоко внутри, среди страха и унижения, теплилась слабая надежда:

Ольга поймёт. Ольга вмешается. Ольга защитит.

Однако женщина смотрела не на Владислава. Она смотрела только на Еву. Пристально. Долго. Её взгляд сузился, стал острым, словно разрезал тишину. В нем повис не озвученный вопрос.

Вопрос, на которой у Евы не было сил ответить.

– Владислав, прошу тебя… – начала Ольга медленно, удерживая голос от дрожи. – Что бы ты ни задумал – подумай о репутации. О нашем статусе. Если между ними что-то произошло, её отец уже в курсе. Скоро все узнают о поданном заявлении. Ты не можешь…

– Не могу что? – он прищурился, будто смакуя каждое слово. На лице появилась играющая тень – так кот смотрит на мышь, которая решила возразить.

Он наслаждался моментом. Ева – будущая жена сына, которого он давно перестал считать сыном – будет идеальным инструментом его мести. А Ольга… Ольга станет свидетелем его триумфа. Он хотел смотреть, как она ломается. Как рушится всё, ради чего она ещё держится за свою жизнь.

– Забавно, – сказал он, не отводя взгляда от Евы. – Вдруг ты воспылала рвением хранительницы морали. Ты опять вошла роль «госпожи Новицкой». Теперь тебя волнуют приличия… достоинство… статус. Но тебе не кажется, что ты немного опоздала?

Ольга вцепилась тонкими пальцами в подлокотники кресла. Суставы побелели. В её глазах горело не раскаяние – ярость, почти животная.

– Смотри внимательнее, – произнёс он тихо, кивая в сторону Евы. – Это лицо твоего поражения.

И он подвёл Еву к столу. Медленно. Властно. Как будто представлял трофей.