Текст книги "Черная ряса"
![](/books_files/covers/thumbs_240/chernaya-ryasa-37737.jpg)
Автор книги: Уильям Коллинз
Жанр: Литература 19 века, Классика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)
IV
КОНЕЦ МЕДОВОГО МЕСЯЦА
На следующее утро Винтерфильд один приехал к Ромейну.
Отец Бенвель, на которого, само собой разумеется, также простиралось приглашение посмотреть картины, извинился, прося позволения отложить свой визит до другого раза. С его точки зрения вторичная встреча между Ромейном и Винтерфильдом в отсутствие Стеллы не требовала его личного присутствия. Он знал от самого Ромейна, что Стелла постоянно была при матери и что муж ее был один.
Отец Бенвель рассуждал так:
– Мистрис Эйрикорт выздоровеет или умрет. Постоянно справляясь о ее здоровье, я во всяком случае буду знать, когда мистрис Ромейн вернется в Тен-Акр-Лодж. Когда Винтерфильд после этого события отправится еще раз к Ромейну, и я пойду посмотреть картины.
Один из недостатков дальновидного ума – непомерная вера в собственный расчет, не допускающая никакого вмешательства случая. Раз или два отец Бенвель – по одному выражению – перехитрил: случай помешал ему. Последующие обстоятельства показали, что ему еще раз было суждено потерпеть поражение.
Скромные по количеству и размеру картины, собранные покойной леди Беррик, были образцовыми произведениями современного искусства. За немногими исключениями, это были картины безукоризненных английских пейзажистов первой половины настоящего столетия. В доме не было картинной галереи. Картин было так немного, что их возможно было разместить, как того требовало освещение, в различных жилых комнатах виллы. Здесь были Тернер, Констебль, Коллинз, Денби, Калькотт, Линнель. Владелец Бопарк-Гауза переходил от одной картины к другой с наслаждением человека, вполне способного оценить истинную пейзажную живопись, доведенную до совершенства.
– Лучше было бы, если б вы не приглашали меня к себе, – сказал он добродушным, веселым тоном Ромейну, – прощаясь сегодня, я не могу отказаться от надежды еще раз увидеть эти картины. Я буду приходить к вам, пока не надоем окончательно. Взгляните на этот морской ландшафт. Кому придет при виде его мысль о кисти и палитре его творца? Здесь верность природе и поэтическое чувство идут рука об руку. Эта картина положительно прелестна – я готов поцеловать ее!
Они были в кабинете Ромейна, когда эта вспышка энтузиазма вырвалась у Винтерфильда. Случайно взгляд гостя упал на письменный стол. Несколько исписанных страниц, испещренных поправками, привлекли его внимание.
– Это история, которую вы пишете? – спросил он. – Вы не из тех авторов, которые в уме производят все поправки – вы просматриваете и исправляете свое сочинение с пером в руках.
Ромейн с удивлением взглянул на него.
– Следовательно, мистер Винтерфильд, и вы иногда брались за перо, не только для того, чтобы писать письма.
– Нет, я не заслуживаю вашего комплимента. Когда вы навестите меня в Девоншире, я покажу вам несколько рукописей и корректурных листов наших великих писателей, собранных покойным отцом. Мои сведения о силе умственной работы почерпнуты из рассматривания этих литературных сокровищ.
Каково бы было удивление публики, если б она узнала, что каждый писатель, достойный своего имени, бывает самым строгим критиком собственной книги, прежде чем она попадет в руки профессиональных критиков! Человек, с увлечением писавший накануне, сегодня вершит беспощадный суд над своим собственным произведением. Как увлекательна должна быть наука, требующая такой двойной работы!
Ромейн вспомнил – без горечи – о жене. Однажды Стелла спросила его, сколько времени он обыкновенно пишет страницу. Ответ удивил ее и заставил пожалеть о нем.
– Зачем ты столько трудишься? – спросила она нежно, – ведь читателям было бы все равно, мой милый, если бы ты употреблял на это только половину времени.
Чтобы переменить разговор, Ромейн повел своего гостя в другую комнату.
– Там есть картина, относящаяся к новейшей школе живописи. Вы говорили о труде в науке, вот проявление его в искусстве.
– Да, – сказал Винтерфильд, – но здесь трудом руководила критическая способность и чувство меры. Я стараюсь восхищаться и начинаю жалеть бедного артиста. Взгляните на это дерево без листьев посередине. Даже маленький сучок на каждой веточке старательно нарисован, а в результате получается расписанная фотография. Глядя на ландшафт, вы не видите в нем соединения отдельных частей, на дереве вы не будете рассматривать каждую веточку – в природе все одновременно производит на вас общее впечатление, того же самого вы требуете и от картины. Эта картина – торжество терпения и труда, она исполнена, как вышивание, все по маленьким отдельным частям, к каждой части приложено одинаковое механическое старание. Сознаю, что это с моей стороны неблагодарность к художнику, но я с чувством облегчения смотрю после этой картины на вашу рощицу.
Говоря это, он подошел к окну, выходившему в сад перед домом. В ту же минуту из аллеи донесся шум колес. Открытая коляска появилась на повороте дороги.
Винтерфильд подозвал Ромейна к окну.
– К вам гость, – начал он и вдруг отодвинулся от окна, не сказав больше ни слова.
Ромейн, посмотрев в окно, узнал жену.
– Извините меня, если я на минуту оставлю вас, – сказал он, – это мистрис Ромейн.
В это утро улучшение в здоровье мистрис Эйрикорт снова дало Стелле возможность, которой она так дорожила, провести часа два с мужем. Ромейн вышел ей навстречу и, торопясь, не заметил, что Винтерфильд, словно статуя, замер у окна.
Стелла вышла из экипажа в ту минуту, когда ее муж выскочил на крыльцо. Она взошла на несколько ступенек, которые вели в залу, с таким трудом и так медленно, будто старая больная женщина. Легкий румянец на ее щеках сменился сероватой бледностью. Она увидела Винтерфильда.
С минуту Ромейн смотрел на нее в молчаливом испуге. Обняв Стеллу за плечи, он провел ее в первую комнату, выходившую в залу.
– Милая моя, ухаживая за матерью, ты совершенно изнурилась! – сказал он с нежностью в голосе, – если уж ты не хочешь заботиться о себе, то должна хотя бы подумать обо мне. Ради меня останься здесь и отдохни немного. В первый раз я буду тираном и не отпущу тебя.
Она собралась с силами и попыталась улыбнуться, а когда ей это не удалось, постаралась скрыть неудачу, поцеловав его.
– Да, это следствие усталости и боязни, – сказала она, – но мамаше действительно лучше, и если дело пойдет так, то спокойствие снова возвратит мне прежние силы.
Она остановилась и, призвав на помощь все свое мужество, решилась наконец задать простой и ужасный для нее вопрос:
– У тебя гость?
– Ты видела его у окна? Прелестный человек! Я знаю, он тебе понравится. При других обстоятельствах я бы представил его тебе сейчас же, сегодня тебе не до гостей.
Но она решила заставить Винтерфильда отказаться от очередного посещения их дома, поэтому настояла на этой встрече.
– Мне вовсе не так дурно, как ты думаешь, Луис, – сказала она храбро. – Когда ты захочешь вернуться к своему новому знакомому, я тоже пойду с тобой. Я немного устала – вот и все.
Ромейн озабоченно взглянул на нее.
– Давай я принесу тебе рюмку вина, – предложил он.
Она согласилась, чувствуя в том действительную необходимость. Когда он отошел от нее, чтобы дернуть за колокольчик, она задала ему очередной вопрос, не покидавший ее с той минуты, как она увидела Винтерфильда.
– Как ты познакомился с этим джентльменом?
– Через отца Бенвеля.
Ответ не удивил ее – подозрение зародилось в ее душе со времени бала леди Лоринг. Будущее счастье Стеллы зависело от того, удастся ли ей помешать сближению между мужем и Винтерфильдом. Сознавая это, она решилась на встречу с Винтерфильдом.
Но как ей встретиться с ним? Сделать вид, что они не знакомы? Пожалуй, это наилучший путь, чтобы выйти из ужасного положения. Выпив рюмку вина, она взяла Ромейна под руку, говоря:
– Нельзя так долго оставлять твоего знакомого в одиночестве. Пойдем!
Когда они проходили через залу, она подозрительно глянула на входную дверь. Не воспользовался ли Винтерфильд удобным случаем, чтобы уйти? В другое время она сообразила бы, что приличие заставляет его ожидать возвращения Ромейна. Но и Винтерфильд прекрасно понимал, что подобный поступок заставил бы Ромейна заподозрить его в каком-нибудь неблаговидном побуждении и неслучайном исчезновении при появлении жены'.
Ромейн отворил дверь, и они вошли вместе.
– Мистер Винтерфильд, позвольте представить вас жене, – сказал Ромейн.
Хозяйка и гость поклонились друг другу и обменялись обычным приветствием, но усилие, которое оба делали над собой, было очевидным. Ромейн заметил, что жена его поклонилась необыкновенно церемонно, а непринужденность и находчивость Винтерфильда тоже исчезли. Может быть, он принадлежал к числу редких в наше время людей, которые теряются в присутствии женщин? А перемену в Стелле он приписал состоянию ее здоровья. Как в том, так и в другом случае такое объяснение было вероятно. Ромейн постарался вывести их из неловкого положения.
– Картины так понравились мистеру Винтерфильду, что он намеревается еще раз приехать к нам посмотреть на них, – сказал он жене. – И одна из наиболее понравившихся именно твоя любимая картина.
Она пыталась смотреть на Винтерфильда, но не могла – взгляд ее рассеянно скользил в пространстве.
– Это – картина с морским видом, та, что висит в кабинете? – спросила она тихим голосом.
– Да, – ответил он с формальной вежливостью, – мне кажется, что это одно из лучших произведений художника.
Ромейн с нескрываемым удивлением взглянул на него. Куда исчезли оживленность и красноречие Винтерфильда в присутствии Стеллы! Она заметила, что происходящее неприятно повлияло на ее мужа – и поспешила вмешаться в разговор. Ей хотелось не только отвлечь внимание Ромейна от Винтерфильда, но и заставить мужа выйти из комнаты.
– Луис, маленькая акварель того же художника находится у меня в спальне, – сказала она. – Может быть, мистеру Винтерфильду угодно видеть ее? Сейчас я прикажу принести ее.
С тех пор как одной усердной служанке вздумалось вымыть одну из его гипсовых моделей, Ромейн никогда не позволял слугам касаться принадлежащих ему произведений искусства. На предложение жены он ответил так, как она того и ожидала.
– Нет-нет, – возразил он. – Я сам принесу картину, – и, обращаясь к Винтерфильду, прибавил:
– Приготовьтесь увидеть еще вещь, которую вам захочется поцеловать.
Смеясь, он вышел из комнаты.
В ту же минуту, как только дверь затворилась, Стелла подошла к Винтерфильду. Ее прекрасное лицо обезобразилось смесью бешенства и презрения. Она заговорила с ним гневным, прерывающимся шепотом.
– Осталась ли в вас хоть капля уважения ко мне?
Взор, который он обратил на нее, отвечая на этот вопрос, составлял полный контраст с ее лицом. Сострадание и горе были видны в его глазах, нежное терпение и уважение слышались в тоне его ответа:
– Я более чем уважаю вас, Стелла…
Она сердито прервала его.
– Как вы смеете называть меня по имени?
Он ответил с мягкостью, которая была бы способна тронуть сердце всякой женщины:
– Вы до сих пор отказываетесь верить, что я никогда не обманывал вас? Время не смягчило ваше сердце?
Она отвечала еще с большим презрением:
– Избавьте меня от ваших уверений. Довольно я их наслышалась два года назад. Сделаете вы то, чего я от вас потребую?
– Вы сами знаете, что сделаю.
– Положите конец вашему знакомству с мужем. Положите конец ему сегодня же и навсегда! – говорила она страстно. – Могу я ожидать этого от вас?
– Неужели вы думаете, что я переступил бы порог этого дома, если б знал, что он ваш муж.
При этих словах в нем произошла странная перемена – он покраснел, и голос его зазвучал с негодованием. Но в следующее мгновение он снова смягчился, и его голубые глаза с грустью и любовью остановились на ней.
– Вы можете ожидать большего, – сказал он. – Вы сделали ошибку.
– Какую?
– Когда мистер Ромейн представил меня вам, вы встретили меня, как незнакомого, и мне ничего не оставалось более, как последовать вашему примеру.
– Я не хочу, чтобы вы были нашим знакомым… Ее резкие ответы не заставили его изменить тон. Он продолжал ласково и терпеливо, как прежде:
– Вы забываете, что два года назад вы и ваша матушка были моими гостями в Бопарке…
Стелла поняла, что он хотел сказать. В ту же минуту она вспомнила, что отец Бенвель недавно был в Бопарк-Гаузе.
Знает ли он о ее пребывании там? Она всплеснула руками в неизъяснимом ударе.
Винтерфильд ласково успокоил ее.
– Не бойтесь, – сказал он. – Мало вероятно, чтобы мистер Ромейн когда-нибудь узнал, что вы бывали у меня. А если он узнает, и вы отречетесь от этого, то я сделаю то, чего не сделал бы ни для кого, – я тоже отрекусь от этого. Вы можете быть уверены, что все останется в тайне. Будьте счастливы и забудьте меня.
В первый раз в ней как будто пробудилась нежность – она отвернулась и вздохнула. Хотя в душе она осознавала всю необходимость предостеречь его от отца Бенвеля, но не могла настолько справиться со своим голосом, чтобы спросить, как он познакомился с патером. На минуту она остановилась, чтобы овладеть собою. В эту минуту Ромейн вернулся с акварелью в руках.
– Вот она, – произнес он. – На ней изображены несколько детей, собирающих цветы на опушке леса. Что вы думаете об этом рисунке?
– То же, что думал о большой картине, – отвечал Винтерфильд. – На эти произведения я мог бы смотреть по целым часам.
Он посмотрел на часы и прибавил:
– Но время идет и сообщает мне, что моему визиту пора закончиться. Благодарю вас от всей души.
Он поклонился Стелле.
Ромейн подумал, что Винтерфильд мог бы воспользоваться английским свободным обращением и подать руку Стелле.
– Когда же вы снова приедете посмотреть на картины? – спросил он. – Пообедайте с нами и посмотрите на них при вечернем освещении.
– Мне очень жаль, но я должен просить у вас извинения: со вчерашнего дня произошло изменение в моих планах. Приходится уехать из Лондона.
Ромейну очень не хотелось расставаться с ним.
– Вы дадите мне знать, когда опять вернетесь в город?
– Конечно!
С этим коротким ответом он поспешно удалился.
Ромейн минуту постоял в зале, прежде чем вернуться к жене.
Прием, оказанный Стеллой Винтерфильду, нельзя было назвать нелюбезным, но он вовсе не поощрял к дальнейшему знакомству. Вследствие какого странного каприза она осталась равнодушна к столь приятному человеку? Не удивительно, что любезность Винтерфильда исчезла при холодном приеме, оказанном ему хозяйкой дома. Некоторым оправданием Стелле могло служить состояние ее слабого здоровья.
Ромейн боялся огорчить ее, прямо спросив о причине такого холодного приема, оказанного Винтерфильду, но не мог избавиться от чувства, что это было не совсем приятно ему.
Когда он вернулся к Стелле, она лежала на диване, повернувшись к стене. Она беззвучно плакала и боялась, что он заметит это.
– Я не стану мешать тебе, – сказал он, направляясь в кабинет.
Драгоценная книга, так любезно предоставленная Винтерфильдом в его распоряжение, лежала на столе, ожидая его.
Отец Бенвель много потерял, не присутствуя при представлении Винтерфильда Стелле. Волнение их высказалось еще яснее, чем при неожиданной встрече в картинной галерее лорда Лоринга. Но если б он видел, как Ромейн читал в кабинете, а Стелла тайком плакала, лежа на диване, он, вероятно, в тот же день написал бы в Рим, что видел первые семена разлада между мужем и женой.
V
КОРРЕСПОНДЕНЦИЯ ОТЦА БЕНВЕЛЯ
Секретарю общества Иисуса в Рим
1
В последних, наскоро набросанных строках я мог только сообщить вам о неожиданном возвращении мистрис Ромейн, в то время как Винтерфильд был в гостях у ее мужа. Если вы помните, я просил вас не придавать значения моему отсутствию в этом случае. Мое настоящее донесение послужит преподобным братьям удостоверением того, что я не выпустил из рук интересы, вверенные мне.
Я сделал три визита, отделенные друг от друга известными промежутками. Первый – к Винтерфильду – о нем я вскользь упоминал в своем прошедшем письме, второй – к Ромейну и третий – к больной мистрис Эйрикорт. Всюду я получил важные результаты, вознаградившие меня.
Сначала вернусь к Винтерфильду. Я застал его в гостинице, среди облака табачного дыма. С большим трудом мне удалось вывести его на разговор о посещения Тен-Акр-Лоджа, и я спросил, понравились ли ему картины Ромейна.
– Я завидую ему, – это все, что он ответил.
– А как вы находите мистрис Ромейн? – спросил я затем.
Он положил трубку и внимательно посмотрел на меня. На моем лице – по крайней мере я льщу себя этой надеждой – нельзя было ничего прочесть. Он еще раз затянулся и начал играть с собакой.
– Если отвечать на ваш вопрос, – вдруг заговорил он, – то придется признаться, что мистрис Ромейн не особенно любезно встретила меня.
Он вдруг остановился. Я видел его насквозь, в его глазах отражалась вся его душа. Я заметил, что он сказал мне только часть, очень небольшую часть.
– Можете ли вы объяснить подобный прием? – спросил я.
Он коротко ответил:
– Нет.
– Может быть, я смогу объяснить его вам, – предложил я. – Сказал ли мистер Ромейн своей жене, что познакомился с вами через меня?
Он снова устремил на меня испытующий взор.
– Может быть, мистер Ромейн и сказал это жене, выйдя ей навстречу.
– В таком случае, дело ясно, как божий день: мистрис Ромейн – строгая протестантка, а я католический священник.
Он схватился с поспешностью, которая не обманула бы и ребенка, за это объяснение нелюбезного приема, оказанного ему мистрис Ромейн.
Таким образом я избавил его от необходимости вдаваться в дальнейшие объяснения поведения мистрис Ромейн!
– Благоразумный человек никогда серьезно не огорчается религиозными предрассудками женщины, – продолжал я самым любезным тоном. – Вы обязали мистера Ромейна, и он желает сойтись с вами поближе. Вы опять собираетесь в Тен-Акр-Лодж?
Он снова коротко ответил:
– Не думаю.
Я сказал, что мне жаль это слышать.
– Но, конечно, – прибавил я, – вы всегда можете видеть его у себя, когда приезжаете в Лондон.
Он пустил клуб дыма и не ответил.
Но я решил не отступать.
– А может быть, вы окажете мне честь и отобедаете с ним запросто у меня?
Как джентльмену, ему, конечно, пришлось ответить на этот вопрос.
– Благодарю вас, но я бы не желал этого. Лучше поговорим о чем-нибудь другом.
Мы заговорили о другом. Он был любезен, как всегда, но, видимо, не в духе.
– Мне кажется, я уеду в Париж еще в этом месяце, – сказал он.
– Надолго? – спросил я.
– О, нет! Если заедете через неделю или дней через десять, опять найдете меня здесь.
Когда я стал собираться, он сам заговорил о предмете, к которому не хотел возвращаться. Он сказал:
– Я хочу просить вас оказать мне двоякое одолжение. Во-первых, не говорить мистеру Ромейну, что я еще в Лондоне, а во-вторых, не спрашивать никаких объяснений.
Результат нашего свидания можно выразить несколькими словами. Я продвинулся на шаг к своему открытию. Голос, взгляд и поведение Винтерфильда подсказали мне, что он завидует человеку, женившемуся на мисс Эйрикорт. Говоря прямо, компрометирующие обстоятельства, сбившие с толку моего агента, сводятся к любовному приключению. Припомните, что я говорил вам о странном характере Ромейна, и представьте себе, если можете, каковы будут последствия такого открытия, когда мы будем в состоянии сообщить его владельцу аббатства Венж!
Что касается настоящих отношений между мужем и женой, я могу вам сообщить только о том, чему был свидетелем, придя к Ромейну дня два спустя. Я хорошо сделал, что удержал Пенроза вблизи. Он нам понадобился.
Приехав в Тен-Акр-Лодж, я застал Ромейна в кабинете, но не за работой. Он казался принужденным и в высшей степени расстроенным. До сих пор я не могу в точности определить причины его нервной болезни, я могу только предполагать, что после нашего свидания у него опять был припадок.
Само собой разумеется, вежливость обязывала меня осведомиться о его жене. Она все еще продолжает ухаживать за матерью. Полагают, что мистрис Эйрикорт уже вне опасности. Но, всегда готовая советовать другим обратиться к доктору, эта дама уверена в крепости своего здоровья и отрицает всякую помощь лекарств. Доктор, который лечит ее, просит дочь уговорить ее продолжать назначенное ей лечение. Не предполагайте, что я стал бы надоедать вам этими обстоятельствами без уважительных причин. Нам придется вернуться к мистрис Эйрикорт и ее докторам.
Не прошло и пяти минут с начала моего визита, как Ромейн спросил, не видел ли я Винтерфильда после того, как он был в Тен-Акр-Лодже?
Я ответил ему, что видел, и остановился, ожидая следующего вопроса. Я не ошибся. Он спросил, уехал ли Винтерфильд из Лондона.
Опытные медики утверждают, что есть случаи, когда опасная система кровопускания все еще оказывается полезной. Бывают другие случаи, в которых опасная система говорить правду, является настолько же спасительной. Я сказал Ромейну:
– Я отвечу вам правду, если вы согласны, чтоб это осталось между нами? К своему сожалению, я должен сообщить вам, что мистер Винтерфильд не имеет намерения продолжать знакомство с вами. Он просил меня не говорить вам, что он еще в Лондоне.
Досада и гнев ясно выразились на лице Ромейна.
– Ничто из сказанного вами не проникнет за стены этой комнаты, – ответил он. – Указал ли Винтерфильд на какую-нибудь причину, заставляющую его отказаться от знакомства со мной?
Я, еще раз вежливо высказав свое сожаление, сообщил правду:
– Мистер Винтерфильд говорил, что мистрис Ромейн приняла его весьма нелюбезно.
Он вскочил и раздражительно стал ходить взад и вперед по комнате, говоря про себя:
– Это невыносимо!
Правда сделала на этот раз свое дело. Я сделал вид, что не слышу его, и спросил:
– Вы сказали мне что-нибудь?
Он выразился мягче.
– Это весьма неприятно теперь, я сейчас же должен отослать мистеру Винтерфильду редкую книгу, которую он одолжил мне. И это еще не все. В его библиотеке есть другие сочинения, чрезвычайно интересные для меня, но теперь мне невозможно воспользоваться ими. Кроме того, потеряв Пенроза, я надеялся найти в Винтерфильде друга, сочувствующего моим взглядам. В нем есть что-то необыкновенно приятное и привлекательное, а смелость и новизна его взглядов интересны для такого человека, как я. Для меня это была приятная перспектива, теперь же мне придется отказаться от своей надежды, и из-за чего? Из-за женского каприза!
С нашей точки зрения такое расположение надо поддерживать. Я попытался сделать это, принимая вину на себя и извиняясь, что, быть может, совершенно против воли, я виноват в неприятности, которую он испытал.
Он взглянул на меня в совершенном недоумении. Я задал ему тот же вопрос, что и Винтерфильду.
– Говорили вы мистрис Ромейн, что познакомились с Винтерфильд ом через меня?..
Он не дал мне закончить.
– Да, я сказал это мистрис Ромейн, – перебил он меня. – Но что же из этого?
– Извините меня, если я напомню вам, что мистрис Ромейн разделяет предубеждение, общее для всех протестантов, – сказал я. – Я боюсь, что знакомство с мистером Винтерфильдом не могло быть для нее приятным, ибо он друг католического священника.
Он чуть было не рассердился на меня за то же самое объяснение, которое показалось столь естественным Винтерфильду.
– Пустяки, – закричал он. – Моя жена слишком благовоспитанная женщина, чтобы выказать таким образом свои предубеждения. Вероятно, сама личность Винтерфильда внушила ей необъяснимую антипатию или…
Он остановился и задумчиво повернулся к окну. Вероятно, в его душу закралось неопределенное подозрение, которое он только что заметил и еще был не в состоянии объяснить. Я, со своей стороны, постарался поддержать новое направление мыслей.
– Какая же тут может быть еще причина? – спросил я.
Он резко обернулся ко мне.
– Я не знаю. А вы?
Я решился вежливо заметить ему.
– Дорогой сэр! Коли вы не можете найти другой причины, то как же мне знать ее? Вероятно, поводом послужила внезапная антипатия, как вы сами говорите. Это бывает между незнакомыми. Ведь мистрис Ромейн и мистер Винтерфильд не были знакомы прежде?
Его глаза засверкали внезапным мрачным блеском. Новая мысль запала в его душу.
– Они встретились, как незнакомые, – произнес он.
Снова замолчал и отвернулся к окну. Я чувствовал, что, продолжая далее разговор на эту тему, рискую потерять его доверие, которое приобрел. Кроме того, я имел свои причины заговорить о Пенрозе. Случилось так, что я только что получил от него письмо, где он рассказывает о своем теперешнем месте и в постскриптуме просит передать поклон другу и патрону, у которого он занимался.
Я дал Ромейну письмо. Он пробежал его и вдруг изменился в лице. Одно только имя Пенроза, казалось, рассеяло мрачные мысли и подозрения, овладевшие им перед тем.
– Вы не знаете, как я скучаю о моем милом друге, – сказал он грустно.
– Почему бы вам не написать ему? – предложил я. – Он был бы рад получить известие от вас.
– Я не знаю, куда писать.
– Разве я не послал вам его адрес с письмом?
– Нет.
– Позвольте в таком случае исправить мою забывчивость.
Я написал адрес и ушел.
Подходя к двери, я заметил на столике книги о католической религии, которые Пенроз оставил Ромейну. Одна из них была открыта и возле нее лежал карандаш. Я счел это добрым знаком, но не сказал ничего.
При прощании Ромейн пожал мне руку.
– Вы были очень добры, отец Бенвель, – сказал он, – я буду рад снова видеть вас.
Не говорите об этом в кружках, это может повредить мне, но – знаете ли? – мне, право, стало жаль его. Он пожертвовал ради своей женитьбы всем, но женитьба принесла ему одно только разочарование. Она довела его до того, что он стал любезен со мной. Конечно, когда придет время, я отправлю Пенроза. Но предвидите ли вы так же, как я, что, по возвращении «милого друга» к своим прежним обязанностям, дело обращения пойдет более скорыми шагами, а ревность жены-протестантки еще более увеличит фальшивое положение, в которое она поставила Винтерфильда своим двусмысленным приемом! В ответ на это вы можете указать мне на более темную сторону проекта. У Ромейна может родиться наследник; и мать его, имея за собою общественное мнение, может, в случае какого-либо колебания, получить удостоверение в естественном праве мальчика наследовать отцу.
Но потерпите, почтенные сотоварищи! Пока нам еще не угрожает подобное бедствие. И если бы даже такое событие случилось, то не забудьте, что Ромейн получил большое наследство. Венж имеет определенную стоимость. Если в акте, которым это владение возвратится в обладание церкви, взамен него будет предложена сумма, равная его стоимости, как вы думаете, решилась ли бы церковь отказать новообращенному в принятии от него чека? Вы знаете, что нет.., и я знаю это.
На следующий день я пошел справиться о здоровье мистрис Эйрикорт. Известия были благоприятные. Через три дня я снова наведался. Известия были еще более благоприятные. Мне также сообщили, что мистрис Ромейн вернулась в Тен-Акр-Лодж.
Многими из успехов своей жизни я обязан тем, что не спешу. Я и теперь не спешил. Иногда представляются удобные случаи – а их стоит подождать.
Позвольте мне привести в подтверждение этого пример.
Человек, любящий спешить, на моем месте заговорил бы о женитьбе Ромейна на мисс Эйрикорт в первое свидание с Винтерфильдом, чем возбудил бы его подозрение, заставил бы его остерегаться и сам не добился бы никаких существенных результатов. Я во всякое время могу открыть Ромейну, что жена его гостила у Винтерфильда в Девоншире, и, несмотря на это, встретила своего бывшего знакомого, будто видела его в первый раз. А между тем я даю Пенрозу возможность расширить брешь между мужем и женой.
Я надеюсь, вам теперь ясно, что я воздерживаюсь от действия не вследствие нерадения или недостатка мужества.
Теперь я могу продолжить.
Через несколько дней я решил снова побывать у мистрис Эйрикорт. На этот раз, отдавая карточку, я велел спросить, не может ли больная принять меня. Признаться ли в своей слабости? Она знает все, что мне нужно знать, и между тем уже два раза провела меня. После этого унижения я уже не мог отступить – это черта моего воинственного характера как духовного лица.
Меня пригласили войти.
Две комнаты ради удобства помещения были соединены в одну. Горничная тихонько катала мистрис Эйрикорт в кресле на колесиках взад и вперед, в комнате находились еще двое джентльменов – гостей. Несмотря на румяна, небрежно накинутые кружева и широкую одежду, она представляла печальное зрелище. Телом она походила на мертвеца, но ум ее составлял совершенную противоположность с телом, он был так же жив и впечатлителен, как всегда.
– Отец Бенвель! Очень рада видеть вас и весьма благодарна за вашу любезность. Я совершенно здорова, хотя доктор не хочет признавать этого. Не смешно ли, что меня катают, как ребенка. Я по природе своей человеческой должна двигаться. Доктор не позволяет мне выезжать, вот и катаюсь дома. Матильда – нянька, а я – дитя, которое на днях выучится ходить. Матильда, вы устали? Нет. Так прокатите меня еще раз. Спасибо. Движение, вечное движение – закон природы. О, доктор, нет, я не сама сделала это открытие. Какой-то знаменитый ученый упомянул об этом в лекции. Такого безобразного человека я никогда не видала… Теперь поверните, Матильда… Отец Бенвель, позвольте мне представить вас моим друзьям. Я знаю, теперь не в моде представлять, но я одна из немногих женщин, не признающих тирании моды. Я люблю, когда представляют. Сэр Джон Дрон – отец Бенвель. Отец Бенвель – доктор Уайбров. А, вы знаете доктора по его славе? Охарактеризовать вам его? Как человек – прелестный, по профессии – несносный. Извините мою бесцеремонность, доктор, это одно из последствий избытка здоровья… Пожалуйста, Матильда, поверните еще раз, да поскорей. О, как бы мне хотелось теперь попутешествовать по железной дороге…
Но тут она уже не могла перевести дух. Она откинулась в своем кресле и молча обмахивалась веером.
Я тем временем обратил внимание на двух посетителей. Сэр Джон Дрон, я был уверен, не смог бы помешать конфиденциальному разговору с мистрис Эйрикорт. Прекрасный помещик, с лысой головой, крепким сложением и неистощимым запасом молчания – одним словом, тип, часто встречающийся в английском обществе – вот вам верное описание сэра Джона. Но знаменитый доктор был человеком совершенно иного рода. Взглянув на него, я тотчас же почувствовал, что, пока он в комнате, придется ограничиться светской болтовней.
Вы всегда узнавали из моей корреспонденции о моих ошибках. Я снова совершил ошибку: забыл, что часто случай играет немаловажную роль. Капризная фортуна после многих неудач снова была готова улыбнуться мне. Удача шла ко мне через ту женщину, которая уже дважды насмеялась надо мной. Какая награда за мои постоянные заботы о здоровье мистрис Эйрикорт! Она между тем перевела дух и продолжала:
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.