Текст книги "Вздор"

2

Бинго Эллерман был хорошим сырым материалом для газет за последние десять лет. Они смотрели на него, как на верный источник дохода в тяжелые времена.

– Я не забочусь о себе, – продолжал он. – Это, видите ли, скверно отзывается на живущих в Доббс-Ферри. В особенности на моей мачехе. Она – добрая душа, несмотря на все свое чертовское самолюбие, а я порчу ей все ее расчеты. Молодой человек не может все время думать только о самом себе. Это, видите ли, непорядочно. Если только часть всей этой истории попадет в газеты, в Доббс-Ферри будет ужасно тяжелое настроение.

– Идите и принимайте вашу ванну, а я пока обо всем этом подумаю, – сказал Майкл. – Я соображу, что тут…

– Это верно! – воскликнул Бинго с энтузиазмом. – Пошевелите своими старыми мозгами. Вы найдете выход.

Он ушел в ванную, насвистывая. Затем послышался звук воды, льющейся из крана, и мгновение спустя Бинго высунул в дверь свое намыленное лицо и закричал:

– Эй, Майк! Я очень рад, что вы попали ко мне как раз в этот момент. Мне нужна ваша поддержка. Вы думаете о том, каким способом освободиться от репортеров и не допустить опубликования всей этой истории в газете?

– Я уже придумал способ, – крикнул ему Майкл в ответ. Приходите сюда, и я вам расскажу! Бинго закончил свое пребывание в колледже на последнем месяце второго курса. – «Я дьявольски был рад, что это случилось именно тогда, – говорил он с неисправимым оптимизмом. Все знают, что два последних года – самые трудные».

Случилось это так: у Бинго явилась мысль нанять катафалк. Такой поступок вполне естественен для молодого человека с неограниченными средствами, и в поступке действительно нет ничего дурного; только умы, извращенные условностями, могут находить в нем что-нибудь предосудительное. Катафалки отдаются в наймы, а деньги существуют для того, чтобы их тратить. Сопоставьте эти два факта. Бинго не только нанял катафалк, но взял на прокат гроб на один день. Затем он лег в гроб и приказал везти катафалк с находящимся на нем его гробом по городу. Человек пятнадцать-двадцать товарищей по колледжу, с крепом на рукавах, тянулись печальными рядами за катафалком. Полисмены расчищали на перекрестках дорогу для процессии, и народ стоял в почтительном молчании. Похоронный кортеж, наконец, остановился перед рестораном; осторожно сняли гроб и внесли его внутрь помещения. Один из студентов прикрепил к катафалку плакат, на котором черным по белому стояло:

ПОДОЖДИТЕ, ПОКА ПОКОЙНИК ВЕРНЕТСЯ, – ОН ЗАШЕЛ В БАР ВЫПИТЬ.

У третьего бара процессия так увеличилась, что трамваи не могли двигаться, полиция старалась оттеснить толпу. И распространился слух, что ни более, ни менее, как сам Вилльям Дженнингс Брайан [Недавно умерший государственный деятель Соединенных Штатов, лидер антиалкогольной кампании, приведшей к изданию закона о запрещении продажи спиртных напитков] найден пьяным в баре.

Но вот мы видим худощавого, одетого в сюртук человека средних лет, пробивающего себе путь через толпу. Как полагается, на ловца и зверь бежит. Джентльмен в сюртуке и с седыми бакенбардами оказывается ректором университета, совершающим свою обычную утреннюю субботнюю прогулку. Снедаемый до мозга костей любопытством, он достиг двери бара как раз в тот момент, когда печальные студенты несли находящегося в гробу товарища обратно к катафалку.

Так Бинго потерял возможность стяжать академические лавры. Его друзья сделали все, что могли, для его спасения. Властям указывалось на то обстоятельство, что ректор университета сам был автором «Оценки жизни и творчества Эдгара Аллана По», но власти отвечали, что это обстоятельство не имеет никакого отношения к данному случаю. Приблизительно с этого времени и завязалась интимная связь Бинго с газетами. Они обычно печатали сообщения о его подвигах на первой странице, а однажды ему даже была посвящена передовица.

Кроме обыкновенных катастроф при автомобильных пробегах, потерь и выигрышей на бегах и скачках, неприятности возникали главным образом от его готовности жениться почти на каждой первой встречной. К двадцативосьмилетнему возрасту он приобрел себе такую славу, что все девицы от Бостона до Питтсбурга рассказывали о нем друг другу на сон грядущий, как о сказочном людоеде. Его последняя «история» – не та, которая теперь интересовала репортеров, а та, что произошла перед этим, – отличалась необычайной сложностью в деталях, но в общих чертах представлялась в таком виде: он сделал предложение одной маникюрше и, когда был уже с ней помолвлен, встретил на футбольном матче другую даму, коей так увлекся, что женился на ней в тот же день. Когда это обнаружилось, обманутая девушка подала на него в суд за нарушение обещания, а он стал добиваться аннулирования своего брака с другой дамой, причем адвокат доказывал, что его клиент был пьян, когда ответчица поймала его на удочку.

Во время процесса были зачитаны его письма к девушке-маникюрше. В течение недели, пока длился процесс, нью-йоркские театры дали самый низкий сбор за все время своего существования. Стихотворение, написанное Бинго своей возлюбленной, вошло в репертуар той недели. Вот оно:

 
Ох, я приуныл, дорогая,
Когда думаю о том, что наделал.
Сердце мое леденеет,
И мне плохо, как жалкому гунну.
Но когда мы расстались сегодня,
Дал я клятву себе, дорогая,
Жить иначе – как ты мне сказала –
На вокзале Центральной дороги.
 

В народных клубах и в аристократических домах Нью-Йорка и Уэтчестерского графства все твердили потихоньку друг другу:

 
Ох, я приуныл, дорогая…
 

всякий раз, как появлялся кто-нибудь из Эллерманов.

Стих:

 
И мне плохо, как жалкому гунну.
 

был включен в классический жаргон во время игры в гольф.

Среди хорошо осведомленных людей не только Нью-Йорка, но и всей великой республики, дружба знаменитого философа Майкла Уэбба с Бинго Эллерманом была предметом едких комментариев. Вообразите себе Герберта Спенсера под ручку с Титтльбэт Титмаузом [Герой популярного детского рассказа]. Некоторые утверждали, что у Майкла Уэбба размягчение мозга; другие ставили диагноз: склероз артерий и преждевременная старость.

– У Бинго Эллермана есть свои недостатки, – соглашался Майкл Уэбб, – но у кого их нет? У него их очень мало, и никто не должен требовать чего-нибудь большего. Мой анализ показывает, что в нем меньше полупроцента вздора – самый низкий процент, какой мне в ком-либо попадался. Он откровенно безнравственен. Имеется множество безнравственных людей, но они не искренни. Он безнравственен, рад этому, любому в этом признается и предполагает оставаться безнравственным до самой смерти. Цена ему как деловому человеку – грош, и он отнюдь не желает, чтобы на него смотрели, как на кусочек старого чурбана. Он не хочет садиться за конторку в предприятии, хотя бы только для вида. Он нимало не намеревается заняться повседневным трудом. И зачем бы он стал это делать? Что может быть нелепее, чем человек, имеющий дневной доход в тысячу долларов и делающий вид, что лично интересуется делом, в то время, как весь мир наслаждений открыт перед ним? Люди восхищаются упорством в преследовании цели. У него это упорство есть. Он забронирован против всякой критики и твердо держит свой курс, не обращая внимания на просьбы и мольбы. История рассказывает нам, что именно такого рода решительность создавала империю. Так зачем же осуждать ее в Бинго Эллермане? Ему сопутствует успех с самого дня его рождения. Как мало людей, даже самых способных, зарабатывает тридцать тысяч долларов в год. А он получает в десять раз больше, не ударяя пальцем о палец. Если это не успех, то не знаю, что вы разумеете под этим словом!

– Но, внемлите голосу рассудка, – Майкл, – уговаривал я. – Его деньги были ему оставлены в наследство. Это – не настоящий успех, не результат дарования и тяжелого труда. Вот его отец – это очень крупный деловой человек. Он сам создал свое состояние. Но Ричард-младший ничего не создал; другие создали для него.

Майкл не соглашался со мной.

– Идея, в сущности, одна и та же в том и другом случае, – доказывал он. – Вы говорите, что отец Бинго создал сам свое состояние. А что вы скажете о шестидесяти тысячах рабочих, занятых в предприятии эллермановской компании? Это они создали богатства Ричарда Эллермана! Разве это требует доказательств? Что вы скажете о продавцах, продающих по всей стране эллермановские автомобили? Что скажете о рекламе? Ричард Эллерман не мог бы даже пригнать поршневого хода автомобиля, если бы проработал над этим целый месяц, не говоря уже о том, чтобы построить всю машину. Он ни разу в своей жизни не продал ни одного автомобиля, ни разу не написал ни одной строки объявления.

– Но он управлял делом с самого начала, он основал его.

– Оставьте! – оборвал Майкл. – Отделом производства управляют главные инженеры, а отделом продажи – заведующие торговой частью. Ричард Эллерман проявил некоторую незначительную ловкость рук и когда заполучил этих людей, то вместо того, чтобы заставить их показывать различные штучки, посадил их за работу: сколачивать для него шестьдесят миллионов долларов. И они сколотили. Я не вижу в этом преступления; это довольно обычная процедура. Но, когда вы говорите, что нельзя считать настоящим успех моего друга Бинго, я не согласен с вашим утверждением. В некотором отношении его успех даже больше, чем успех отца.

– Как это так?

– А вот как. Прежде, чем американский народ передал бы Ричарду Эллерману-старшему дома, земли, контракты и прочее и прочее, он немало бы над этим подумал и причинил бы ему достаточно неприятностей. Американский народ состоит из людей упорных и крепкоголовых и, раньше, чем дать кому-либо богатство, эти крепкоголовые люди должны быть твердо уверены в том, что они поступают по справедливости. Но, что касается Бинго, – они были о нем такого высокого мнения, что передали ему доход в тысячу долларов в день без всякого колебания. Он даже не просил их об этом. Таким образом все эти придирки делаются исключительно от зависти и приносят мало чести тому, кто придирается, – заключил он с колкостью.

Читатель не должен увлекаться донкихотскими доказательствами Майкла. На меня они не произвели никакого впечатления, и я привожу их здесь исключительно для того, чтобы характеризовать странный ум Майкла Уэбба.

– Ну, что, старина, скажете насчет этого? – спросил гладко выбритый ясноглазый Бинго, усевшись за завтрак, который ему принес японец в белой куртке. – Как нам добиться, чтобы все это не попало в газеты? – Он взял яйцо в смятку. Вы определенно не хотите позавтракать? Нет? В данный момент задача заключается в том, как мне избавиться от этих милых газет.

– О, это очень просто, – отвечал Майкл.

– Люблю, когда вы так говорите, – поощрительно скасказал Бинго. – Очень важно уметь оптимистически смотреть на жизнь. Если бы я принял всерьез все свои неприятности, я должен был бы умереть здесь на месте.

Его рот был набит яйцами с хлебом, и он едва мог говорить.

– Ну, каково же разрешение вопроса?

– Сию минуту, – сказал Майкл. – Вопрос разрешится благодаря деньгам.

Бинго в своем возбуждении забыл всякие приличия и замахал вилкой с куском ветчины прямо перед носом Майкла.

– Нет! Нет! Нет! – воскликнул он. – Если у вас родилась мысль подкупить репортеров с тем, чтобы они не писали об этом в газетах, то поскорее об этом забудьте. Ни слова больше! Я пробовал это делать когда-то. Вы не можете их подкупить. Они внимательно слушают вас, как будто бы вы читаете Библию, и вы думаете, что дело в шляпе. Затем в ближайшем номере они рассказывают всю историю, вплоть до подкупа. Нет! Ни в коем случае!

– Подождите, глупенький, – сказал Майкл. – Вы думаете, я хочу подкупить репортеров, раз я упомянул о деньгах?

– Конечно! Именно это я и подумал.

– Я вовсе не хотел этого сказать. Послушайте. Уверены ли вы, что вам адвокат устроит все, дав отступного двадцать тысяч?

– Да, уверен. Она не является пострадавшей. Она хочет получить взятку, я вам говорил… И клянусь всем святым, я иду на это только ради стариков.

– Прекрасно. Дали бы вы еще десять тысяч за то, чтобы это не попало на страницы газет?

– Конечно, дал бы.

– Тогда мы сделаем так, чтобы сама дама не допустила появления заметок об этом деле в газетах. Телефонируйте вашему адвокату, чтобы он сошелся на двадцати тысячах после обычных препирательств… Потом, когда будет достигнуто соглашение, пусть тотчас же он предложит ей еще десять тысяч, если она подпишет письмо, в котором будет сказано, что все это дело – сплошное недоразумение, что ее кто-то уговорил подать в суд, и что она не получила ни цента. Бинго положил нож и вилку и минуту подумал.

– Я не думаю, что она согласится, – проговорил он медленно. – Видите ли, она оказалась бы лгуньей перед лицом всех, в случае если бы это было опубликовано.

– Но ваш адвокат должен ей сказать, что это не будет опубликовано, что никто даже не увидит документа, если только она сама не даст в газеты интервью или не расскажет кому-нибудь о деле. Если же она будет болтать, вы опубликуете письмо. Она согласится на это. Ее адвокат также на это пойдет, так как урвет еще малую толику. Это шантаж, вы говорите?

– Бьюсь об заклад, что это так! Это – самый настоящий шантаж!

– Ну, значит, вы даете им лишних десять тысяч, и в газеты не попадет никогда ни одной строчки.

– А как же быть с этой публикой, что внизу? – спросил Бинго. – Что я им скажу?

– Предоставьте это мне, – отвечал Майкл. Пока вы будете одеваться, я схожу вниз и скажу, что вы встретитесь с ними в час в конторе вашего адвоката, где вы кое-что им сообщите. Телефонируйте адвокату, пусть он им скажет, когда они приедут, что все это недоразумение и что девушка сама будет у него и подтвердит это.

– Значит, мне не нужно быть к часу в конторе Кэсвела? – спросил Бинго в недоумении.

– Конечно, нет! Кэсвел передаст газетным репортерам ваши сообщения. В час вы вместе со мной будете уже в Доббс-Ферри. Я принял ваше давнишнее приглашение провести отпуск в старом поместье.

– Хорошо, – сказал Бинго. – Я велю подать сюда машину, и мы тотчас же отправимся. Так я разделаюсь, наконец, со всем этим? Не правда ли?

– Ну, да, конечно.

Через полчаса они были уже на пути в Доббс-Ферри. Бинго смеялся и пел, – в это время автомобиль поднимался на холм, – и все его огорчения исчезли бесследно, словно их никогда и не было.

Глава седьмая
Позор иметь идеи

1

На следующее утро, около десяти часов, Майкл Уэбб вышел через одну из балконных дверей усадьбы и остановился на террасе, пораженный красотой ландшафта, простиравшегося перед ним панорамой холмов лесов и реки. Панорама была нарисована с необычайным чувством формы и колорита на молочно-голубом фоне.

Река в утреннем солнечном свете казалась полосой расплавленного серебра. Над ней поднимались темно-зеленые холмы, с вершинами, закутанными в тюрбаны облаков, с сердцами из гранита, в которых еще тлеет память о давних раскатах грома, когда их собратья-вулканы испепеляли огнем все живущее. Они стоят, полные грез, задумчивые, непроницаемые, словно монахи со сложенными на груди руками.

В это майское утро древние холмы развевали свои изумрудные флаги с голубыми и серыми полосами, и смех раннего лета нарушал их торжественную сосредоточенность.

Майкл смотрел на сонную реку, лениво текущую по сверкающей долине; смотрел на коричневые и красные крыши города, разбросанные среди деревьев, подобно кораблям, ставшим на якорь в море зелени, и на извилистые белые следы бегущих вдалеке дорог.

Его внимание вскоре было привлечено стройным, изящно одетым молодым человеком, сидевшим на самом отдаленном от него конце террасы за столом, на котором лежала целая куча документов. Манера, с какой молодой человек разбирался в бумагах, складывая их аккуратно в пачке, и нервно двигал руками, наклоняя голову, – эта манера возбуждала в Майкле какое-то смутное воспоминание.

«Я уже раньше его где-то видел», – сказал он про себя.

Человек, сидевший за столом, поднял глаза, пристально посмотрел одно мгновение на Майкла и улыбнулся.

– Я вижу, вы меня не можете вспомнить, м-р Уэбб, – сказал он, когда они пожали друг другу руки. – Я…

– Нет, вспоминаю, – заявил Майкл. – Вы посетили меня однажды по поводу моей книги, но… – Я – Хэнтер, из компании Эллермана. Томас Хоктон Хэнтер. Я был одним из организаторов чикагского «Клуба второсортных». Когда я однажды был в Нью-Йорке, я зашел к вам, чтобы познакомиться с вами и засвидетельствовать вам свое уважение.

– Я очень хорошо помню ваше посещение, – сказал Майкл сердечно. Очень рад опять вас увидать, Хэнтер, и очень удивлен. Вы живете теперь в Нью-Йорке?

Хэнтер улыбнулся и покачал головой.

– Нет, отвечал он, – я все еще в чикагской конторе. Вы знаете, я – вице-президент компании, но я явился сюда с предложением, которое хочу сделать м-ру Эллерману. Я хочу убедить компанию принять мой план – он кивнул головой на кучу переписанных на машинке бумаг, лежавших на столе.

– Серьезное предложение, – заметил Майкл, если судить по количеству материала…

– Это – большое дело, – сказал Хэнтер важно, большое дело! Я расскажу вам идею. Знаете ли вы, что такое автомобильная батарея?

– Конечно. Ведь вы разговариваете со старым автомобильным механиком.

– Что вы? – продолжал Хэнтер. – Так вот, автомобильный фабрикант покупает батареи по контракту у фабриканта их. А я предлагаю нашей компании делать свои собственные батареи. Почему нам их не делать? Мы производим двести пятьдесят тысяч эллермановских машин в год. Завод по производству батарей мог быть загружен.

– Это вполне разумно, – заявил Майкл. И все, что здесь лежит, относится к этому вашему плану? Зачем же вам понадобилось столько материала, чтобы внушить эту простую идею м-ру Эллерману?

– Но здесь есть еще привходящие обстоятельства, – продолжал Хэнтер. Видите ли, производители батарей продают нам свои батареи дешевле себестоимости, благодаря чему они и получают заказы на батареи для наших машин. Но жизнь эллермановской машины в два раза длиннее жизни батареи, так что, когда батарея изнашивается, м-р Производитель Батарей продает новую батарею м-ру Собственнику Машин и берет за нее хорошую цену – вот тут-то он неплохо зарабатывает.

– Понимаю, – сказал Майкл. – Ваша идея заключается в том, чтобы эллермановская компания продавала эти повторные батареи собственникам эллермановских машин и брала эту прибыль себе?

– Да, идея такова. Но я иду еще дальше. Продавая батареи через посредство наших автомобильных агентов, мы можем значительно снизить цены на батареи для покупателей. Понимаете? Это будет настоящим благодеянием для покупателей. Какое ваше мнение относительно этого? Я дал вам только схему всего этого дела, но…

– Несомненно, я схватил идею, – сказал Майкл. – Вы хотели бы построить завод, я полагаю?

– Ну, да. Большой завод.

– Идея мне кажется правильной, – сказал Майкл, колеблясь. Но если вы нуждаетесь в моем совете, я вам посоветую слегка касаться производственной части плана, т. е. проекта завода.

– Завод является весьма существенной частью моего плана. Вы понимаете – производить батареи!

Майкл покачал головой.

– Финансисты любят добывать деньги более легким, простым способом. Завод – это значит изнашивание машин, вопросы труда и всякие тому подобные вещи. Они не любят производственных предприятий.

– О, м-р Эллерман очень любит такие предприятия, – доказывал Хэнтер. – У нас уже имеется такое предприятие, и при том одно из самых крупных во всей Америке.

– Это – необходимое зло, – продолжал Майкл, настаивать на своем. – Вы, конечно, поступите по-своему; вы хорошо знаете свою идею, а я ее не знаю, но, если бы я предлагал ему это, я коснулся бы производственной части только слегка. Самое главное – прибыль.

– И обслуживание публики, – прибавил Хэнтер.

– Н-нет. Я этого не думаю. Это не так убедительно. Никогда не расточайте своего пыла. Ваш план будет принят или отвергнут, смотря по тому, принесет ли он прибыль. Только это и примут во внимание. Будь я на вашем месте, я бы обратил внимание только на этот пункт. М-р Эллерман будет о вас лучшего мнения.

Слушая, Хэнтер не выпускал из своих пальцев стило, нервно вертя им во все стороны. Было ясно, что он чувствовал себя, как на иголках, и страшно волновался.

В это время Ричард Эллерман вышел из дому. Грузный человек с седеющими волосами и пронзительными, непроницаемыми глазами.

– Доброе утро, – приветливо сказал он, обращаясь к ним обоим. – Мы отложили этот раунд гольфа до завтрашнего утра, – заметил он мимоходом Майклу. – Я совершенно забыл о вашем молодом друге, когда дал согласие побить вас.

Он засмеялся, а за ним – Майкл.

– О, прекрасно! – проговорил Майкл, собираясь уходить. – Завтра утром вам уже не будет никакой пощады.

– Вы хотите сказать, что у вас будет лишний день для практики, – сказал Эллерман и захохотал. – Что касается меня-то мне не нужно никакой практики.

Садясь за стол против Хэнтера, он все еще посмеивался, в то время как Майкл Уэбб удалялся.

– Так вы здесь! – заметил Эллерман, машинально вертя пальцами шнурок от своего пенсне. – Вы в первый раз, не правда ли?

– Да, м-р Эллерман, – ответил Хэнтер. – Я любовался видом с террасы.

– Дом расположен чудесно, – заметил Эллерман. – Потому-то я и купил его. Уэстчестерское коунти очень живописен… Я хочу, чтобы вы побыли здесь целую неделю, и попрошу кого-нибудь прокатить вас по окрестностям в одном из наших автомобилей, – вас и вашу жену.

Молодой человек был необычайно польщен этим вниманием. Он предполагал остаться только до конца недели.

– Это очень любезно с вашей стороны, м-р Эллерман, – сказал он. – Но в сущности я не знаю, могу ли я остаться. Имеются кой-какие неотложные дела в Чикаго.

– О, пусть эту недельку дело позаботится само о себе. Как-нибудь наладится. В конце концов ни одно дело не бывает столь важным, как это кажется.

Хэнтер ничего не возразил и был в нерешительности, начинать ли ему теперь же разговор о своем проекте или подождать, пока м-р Эллерман скажет, что он готов слушать.

– Вы должны посмотреть лабиринт до отъезда. Я хочу, чтобы вы увидели лабиринт. Напоминайте мне об этом. Не позволяйте никому другому быть вашим проводником. Это – мой конек. Я люблю всегда сам показывать лабиринт.

Взгляд Ричарда Эллермана, обычно выражавший полное безразличие, загорелся огоньком слабого энтузиазма. Во время разговора он вертел свое пенсне.

– Лабиринт? – спросил Хэнтер, не совсем представляя, что это такое. Потом он вспомнил. – О, да! Это такое место, в котором можно заблудиться. Это, должно быть, очень интересно, м-р Эллерман! Я читал о каком-то лабиринте в усадьбе какого-то дворца в Англии.

– Думаю, – это дворец Хэмптон Корт, – сказал Ричард Эллерман. – Я очень хорошо знаю тот лабиринт. Он не выдерживает никакого сравнения с моим.

– Удивляюсь, как это случилось, что такой занятой человек, как вы, мог заинтересоваться вопросом о лабиринтах, – заметил Хэнтер таким тоном, в котором сквозило восхищение. – Я вижу, вы все о них знаете.

– Да я и сам не знаю, как, а вот случилось. Моя жена зовет лабиринт моим коньком. Лабиринт и изящные искусства. Случилась раз очень комичная история. Явился сюда один человек… Как его?.. Аттер Бэри… Атертон… Нет. Я думаю, – его фамилия была Аттер Бэри. Он написал книгу о лабиринтах. Как раз в то время, когда он писал свою книгу, он приехал сюда и провел здесь ночь. Ему нужно было увидеть лабиринт. Прекрасно. Я сказал: «Послушайте, м-р… м-р… (черт возьми, как его фамилия?) прекрасно, м-р Аттер Бэри. Я сейчас покажу вам лабиринт.

– Конечно, он был поражен, – вставил свое слово Хэнтер, чувствуя, что он должен что-нибудь сказать.

– Прежде чем идти туда, я позвал Альберта. Это – смотритель моего лабиринта. У него два помощника. Весь лабиринт занимает площадь в пятьсот футов на триста, но в нем имеется более пяти тысяч футов изгороди, высота изгороди восемь футов, и поэтому требуется три человека, чтобы держать его в исправном виде.

– О, да, он требует большого ухода за собой, – вставил Хэнтер.

– Совершенно верно. Альберт знает лабиринт так же хорошо, как и я. Так вот я послал за ним и говорю: «Альберт, я хочу, чтобы мой ученый гость заблудился. Если вы услышите, что он зовет, не подходите к нему». Альберт сказал, что он не обратит на его призыв никакого внимания. Было уже почти темно, когда я взял и привел м-ра… (как его там зовут?) прямо в центр лабиринта, привел его самой запутанной дорогой. Вскоре после того, как мы пришли туда, я спокойно ускользнул от него в то время как он делал какие-то свои заметки. Мы долго ждали его к обеду. Он заблудился по-настоящему.

– Что вы говорите?

– Да, он попал в беду. Через некоторое время моя жена стала выражать нетерпение; дворецкий доложил, что он не отвечает за обед, и тогда я послал за ним Альберта. Никогда в жизни я не виде такого воодушевленного человека… Он написал о лабиринте великолепный панегирик. Называл его в своей книге лабиринтом эллермановского типа. Прекрасное описание! Я купил пятьсот экземпляров его книги и разослал их разным лицам.

– Да, м-р Эллерман, это – необычайно занятная история. – Хэнтер улыбался, и его глаза блестели. – Живо представляю себе, как он заблудился и искал выхода.

Дружественное внимание Эллермана произвело на него громадное впечатление. Эллерман по натуре был весьма холоден, но со всеми обращался одинаково. Хэнтер этого не знал; таких характеров он не понимал. Ричард Эллерман не разделял людей на друзей и врагов. Хотя эти слова и были у него в словаре, но в действительности точный смысл их был для него непонятен. Он делил людей на приверженцев и противников. Приверженцем был всякий, кто оказывал ему какую-нибудь услугу, исполнял его желание или с кем он мог устроить какую-нибудь выгодную сделку. Противником являлся каждый, кто противопоставлял ему свою волю. Иногда под влиянием обстоятельств приверженцы и противники менялись местами, а он считал, что это было вполне правильно и естественно.

К людям, с которыми у него не могло быть никаких деловых отношений, он относился с добродушным безразличием – безразличием, сгущавшимся на одном конце морального спектра в надменность и разрежавшимся на другом конце в грубое веселье и снисходительность.

Хэнтер нимало не интересовался лабиринтом, и проявленный им искусственный интерес свидетельствовал лишь о его тактичности. Он не мог представить себе, как это можно тратить время на такую вещь, которая годится только для того, чтобы в ней запутаться. Хотя он был неспособен понять энтузиазм Эллермана, но согласился принять его по его ходовой стоимости, ибо великие умы, по его мнению, имеют свои странности.

– Я вижу, вы знакомы с м-ром Уэббом, – сказал Эллерман, меняя предмет разговора с характерной для него резкостью. – Как это вы встретились с ним?

– Я прочел его книгу «Как важно быть второсортным», – объяснил Хэнтер. – И вот однажды, когда я был в Нью-Йорке, я зашел к нему, чтобы с ним познакомиться. Он удивительный человек.

– М-м… – загадочно отозвался Ричард Эллерман. Он считал «Как важно быть второсортным» литературной ерундой. По его мнению, Майкл Уэбб был умным малым, интересным и приятным собеседником, но едва ли для чего-нибудь пригодным в жизни.

– А после этого, продолжал Хэнтер, я был одним из основателей чикагского «Клуба второсортных», но вышел из него, когда м-р Уэбб был вынужден покинуть общество.

Презрение вкралось в эллермановскую оценку Хэнтера.

– Мм… – повторил он. – Я хотел бы знать, занимается ли он еще своей обезвздоривающей практикой.

– О-о, да, – отвечал Хэнтер. – Вы помните «Общество международного развития»? Оно с треском лопнуло прошлой зимой. Так вот, это он обезвздорил его.

– Одно я могу сказать, – заметил Эллерман: – в эллермановских автомобилях нет никакого вздора. – Он улыбнулся.

– О, да, конечно, нет, – заявил Хэнтер, с оттенком искреннего убеждения.

– Ну, я думаю, мы можем теперь заняться тем, что вы хотите представить на мое рассмотрение, – сказал Эллерман, уныло смотря на кучу листов под рукой у Хэнтера.

Томас Хоктон Хэнтер поправил свой галстук и под столом вытянул белые манжеты. Затем он откашлялся, выпрямился на стуле, оглянулся кругом с таким видом, который сам определил бы как «жест самоуверенности и успеха». Он был всецело захвачен единственным счастливым случаем, которого давно ждал.

Он не только ждал его – он делал все возможное, чтобы свидание состоялось. Его присутствие здесь в значительной мере было результатом тайных манипуляций с его стороны. Краем глаза он мог видеть м-с Хэнтер, в ее новеньком летнем простом платье и в шляпе с широкими полями. М-с Хэнтер сидела на мраморной скамейке в беседке. С ней разговаривал подвижный, средних лет, джентльмен. Хэнтер его не знал, так как они прибыли в «Тенистый луг» только вчера вечером и не встречались еще ни с кем из гостей, но он видел, что Бесси то и дело посматривает на террасу, где сидел он с Эллерманом.

«Она молится теперь за меня, – сказал он про себя, – добрый мой друг».

Было одиннадцать вице-президентов в эллермановской автомобильной компании; все они, кроме первых трех, были в сущности только «титулованными» клерками. Компания следовала обычному плану раздачи титулов вместо повышения жалования. Томас Хоктон Хэнтер он всегда подписывался этими тремя звучными словами – был восьмым вице-президентом и свое официальное положение принимал всерьез.