Текст книги "Арис. Ярость непокорных"

Глава 5

Восемнадцатый удар.

Я вскинула голову кверху, глядя на тусклое солнце оранжевого неба, словно перевязанного сотнями тонких канатов. Лучи мендемайского солнца беспощадны и обжигающи. Они опоясывают небосвод в это время суток, создавая иллюзию своеобразной клетки, в которой находится любая живая душа.

Двадцатый удар.

Смертные, вампиры, эльфы, демоны, звери и даже птицы, не решающиеся взлететь к облакам, вспыхивающим изредка оранжево кровавыми полосами – все равны перед жестокостью светила.

На рассвете Мендемай пылает, безжалостно сжигая в своём пламени всех тех, кто оказывается недостаточно силён, чтобы продолжить идти по своей дороге, несмотря на то, что полыхает кожа и сгорают дотла кости.

Двадцать второй.

Солнце касается острым лезвием-лучом моих губ, будто рассекая их, и я опускаю взгляд на своеобразную сцену, установленную в середине площади. Представление, которое здесь дают не так часто, так как обычно подобная демонстрация силы бывает лишней. Но не с ним.

Двадцать пятый удар плетью.

Не с бывшим пленником эльфов, возомнившим себя равным своим господам. Самая страшная ошибка, которую только может допустить раб.

Двадцать шестой удар.

Он стискивает зубы, не издавая ни звука, и я думаю о том, что этот воин из тех, кто будет идти вперед, даже горя заживо.

Тридцать первый удар плетью.

Не отрывает взгляда от моего лица. А я смотрю на его желваки и крепко сжатые челюсти. Я должна испытывать к нему жалость, возможно, презрение или же удовольствие. Но я лишь продолжаю смотреть на капли пота, стекающие по его вискам, на мокрые волосы, на ладони, которые он сжимает в кулаки с каждым нанесенным ударом и тут же разжимает, прерывисто выдыхая. Так, словно ему больно даже дышать.

***

Я знал, что это будет за наказание. Обычная порка непокорных грязных тварей, к которой я привык за свою жизнь. Я не помнил, сколько таких перенес, и не помнил, сколько шрамов на моей спине. Мне было плевать. Точнее, я любил боль. Иначе вынести существование гладиатора невозможно. Нужно научиться воспринимать пытки по-другому. Каждый удар, ожог, порез – это доказательство того, что ты жив, и это напоминание о том, кто ты есть и кем не должен быть. Запомнить каждое пронизывающее ощущение вспарывающей кожу плетки, чтобы потом в ушах свистело, когда я буду давить под ногами кости тех, кто поднимал или приказывал поднять на меня руку.

Я научился испытывать физическое возбуждение от боли, она меня бодрила как красный порошок, которым нас снабжали после победы или перед секс-марафоном с озабоченными суками, делавшими на нас ставки, чтобы потом забрать победителя в свой шатер. Кто-то счел бы этой наградой, но не гладиатор. Мы все знали, что иногда лучше проиграть на арене, чем попасть в лапы одичавшей от скуки и упивающейся своей властью омерзительной и развратной твари.

Выжить после таких развлечений можно было, лишь научившись получать от них удовольствие. И я получал, представляя, пока меня полосовал хлыстом такой же плебей, как Эйнстрем, когда такая же хозяйка в это время остервенело сосала мой член, как сниму с этой суки кожу живьем, изрешечу мечом, делая в ней отверстия, и оттрахаю каждую из этих дыр, пока она еще будет жива. А потом залью в них кипящий хрусталь. Когда я сбежал от эльфов, это была именно такая вечеринка после боя, который я выиграл. Хозяйку вряд ли кто-то сможет опознать по телу. Точнее, по тем кускам, которые от нее оставил я. Окровавленный, измазанный и своей кровью, и кровью растерзанных нами господ, я вел за собой десятерых гладиаторов…Вел прямо в лапы вампирам-перекупщикам. Намеренно. Чтоб эта высокомерная стерва купила меня, и чтобы рано или поздно я так же изуродовал и ее труп. Впрочем, насчет нее у меня появилось и много других интересных планов.

Когда первый удар полоснул по спине, я поднял взгляд на Лиат, чтобы подпитаться её эмоциями. Любыми. Не важно, что она чувствует, сейчас для меня это означало ненависть. Запомнить и вернуть сторицей. Возможно, кто-то считает, что с женщинами не воюют. Это ошибка. Не нужно их недооценивать. С ними просто воюют иначе. Я ожидал прочесть в ее глазах триумф, но в них не было ровным счетом ничего. То ли она закрылась, заблокировала свою ауру, то ли ей это не приносило удовольствия. Тогда в чем кайф? В чем эта адски красивая змея получает свою долю удовольствия? Ведь слабости есть у всех.

А я всё не сводил с неё взгляда и чувствовал нарастающее возбуждение вместе с дикой яростью и крепнущей эрекцией. Смотреть на нее и представлять, как подвешу точно так же к столбу и буду трахать, пока она извивается на цепях, истекая кровью и проклинает меня и тот день, когда увидела впервые.

Боль нарастала все сильнее. Я слышал, как лопается собственная кожа, как трещат сухожилия, как шипы царапают кости. Возбуждение вместе с адским страданием. И чем сильнее удар, тем ярче боль и жажда сорваться с цепи, чтобы разложить эту венценосную шлюху прямо на красном песке, залитом моей кровью, и отыметь, пока не сдохнет подо мной. Но это было бы слишком просто для дочери Аша Руаха. Кровь за кровь, позор за позор и смерть за смерть. Перевел взгляд на ее подружку и облизал окровавленные губы, скалясь в жуткой ухмылке. Напряглась, тяжело дышит. Потекла тварь. К такому типу я привык. Таким меня продавали. Тоже хороша. Сочная, округлая.

А Лиат… Я еще не понял, кто она и какая. Снова посмотрел на сестру – отводит глаза, а на мою спину опускается еще один удар. И в этот момент она поднимает руку, останавливая палача. Передышка. Стискиваю зубы крепче. Не люблю передышки. Они меня злят. Дают расслабиться и впустить боль глубже. Особенно, когда настроился на беспрерывную агонию. Идет ко мне. А я тряхнул головой, сбрасывая капли едкого пота с глаз и глядя на эту царственную походку затуманенным взором. Сканируя ее пьяным от боли взглядом. От маленькой ступни, выше и выше по колену, к крутому бедру, к тонкой материи туники, облепившей ноги и мягко обрисовавшей треугольник, где они заканчиваются.

Боль вгрызлась в кожу. Градус адреналина понизился. Кажется, мне собираются предложить сделку. Поднял взгляд еще выше, к высокой груди под золотой материей, к выпирающим ключицам, острому подбородку, полным губам.

Член дернулся под грубой тканью штанов. Представил, как она берет мой член этим порочным ртом, пока на мою спину опускается плеть. Определенно, я бы кончил на эти губы, думая о том, как выдеру потом её сердце, испачкаю своей спермой и отправлю ее отцу и матери в подарок.

«Твой сын воскрес, МАМА. Ты соскучилась по нему? Нет? Кого бы ты предпочла видеть мертвым? Меня или ее? Риторический вопрос».

Посмотрел на сестру и дернулся на цепях.

Чего ты хочешь, стерва? Ты ведь определенно что-то придумала. Прищурился, ощущая, как солнце начинает жарить открытые раны, и стиснул челюсти до хруста.

***

Я не знаю, почему я так решила. Почему захотела завершить эту прилюдную экзекуцию зарвавшегося раба. Впрочем, мне никогда не приносили удовольствие подобные мероприятия. Они всегда были, скорее, воспитательной мерой…если не для наказуемого, иногда не пережившего их, то для всех остальных рабов, которые на следующий после подобной демонстративной пытки день проходили строем возле висящего на столбах бездыханного тела провинившегося.

Вот и сейчас мне захотелось получить то, ради чего была устроено сегодняшнее представление. Его публичное раскаяние и признание своей вины, а не боль и реки его крови.

Подошла к нему, глядя на часто вздымающуюся грудь, на капли пота на шее, стекавшие на мускулистое тело, на напряжённо поджатые губы.

– Ты с достоинством выдерживаешь свое наказание…воин, – склонила голову набок, пытаясь прочитать его эмоции по глазам. Но там, кроме презрения и ненависти, больше ничего, – И у тебя есть возможность прекратить его прямо сейчас.

Взглядом коснуться крепко сжатых в кулаки ладоней. Металлический запах крови ударил в нос, и я едва сдержалась, чтобы не поморщиться и не приказать Эйнстрему отстегнуть парня от цепей.

– Если, конечно, ты признаешь свою вину и раскаешься.

***

Я рассмеялся. Тихо. Не в голос. Потому что все же не идиот, и сдохнуть пока не планировал. А она была бы вынуждена снести мне башку, унизь я ее публично. Для публичного унижения пока не пришло время. Демонстративно осмотрел ее с ног до головы и хрипло прошептал не вслух, а у нее в сознании:

"Мне не в чем раскаиваться, – аккуратные брови принцессы поползли вверх…да, детка, я – инкуб. Тебе не кажется, ты меня слышишь, – Сними с меня эти цепи, и я сделаю то же самое снова. Тебе ведь понравилось. А я обещал наслаждение. Я всегда, – тряхнул головой, чтобы пот не мешал смотреть на нее, затекая в глаза, – выполняю свои обещания…Госпожа Лиааааат".

От боли подрагивал каждый мускул. Передышка погрузила прямо в пекло. Со стороны вряд ли кто мог бы понять, что я говорю с ней…глядя в ее золотисто-карие глаза и видя, как беснуется в зрачках пламя.

"Наказывай до конца. Я никогда не раскаиваюсь в своих поступках. Сожалеют только глупцы".

***

Вспышка злости. Десятки вспышек. Коротких, но сильных. И каждая резонансом под кожей, заставляя стиснуть пальцы, чтобы не ударить мерзавца по щеке. Но всё это после того, как услышала его голос в своей голове. Хриплый. Тихий. Самоуверенный. Отчаянно наглый поступок. Куда более дерзкий, чем даже его слова. Слова можно высечь из него если не пятьюдесятью, так сотнями ударов, можно вырезать их из памяти говорившего вместе с кусочками его же языка…Но вот так, без разрешения вторгаться в сознание своей госпожи? Медленно выдохнула, запрещая себе отхлестать подлеца по щекам – после подобного я вынуждена была бы вынести ему смертный приговор. А мне всё же не хотелось лишаться такого сильного бойца. Да и мысль о том, что именно такие наглые на цепях, как правило, чаще всего оказываются не просто смелыми в битве, но и фанатично преданными, плясала на задворках сознания.

«Видимо, рабу понравилось испытывать боль, и он наивно желает продолжить этот процесс? Хорошо.»

Кивнуть Эйнстрему, вскинувшему руку с плетью:

– Еще двадцать ударов.

И новый отсчёт. Уже стоя вплотную перед инкубом. Не обращая внимания на капли крови, брызгами оседающие на моей коже.

"В таком случае наслаждайся по-полной, инкуб. Наслаждайся и цени щедрость своей Госпожи"

***

Я продолжал с ней говорить. Мне это было нужно. Мне нравилось слышать ее голос у себя в голове. Это было интимно. Это был, мать вашу, секс. Она этого еще не поняла, но в тот момент, когда принцесса Мендемая ответила рабу так, чтоб не услышал никто вокруг, она стала ему равной. Потому что раб не достоин даже ответа вслух. Но я ее заставил. Это был определенный риск, только Лиат все же умная, несмотря на то, что попалась в ловушку. Если бы она обрушила на меня свою ярость, то каждый бы понял, что я только что сделал. Ей бы пришлось меня убить…а она этого не хотела. Ценный воин. Ей нравилось, как я дерусь, и тщеславие затмевало разум. Победа прежде всего, а что ее принес последний конченый ублюдок, не имело никакого значения, пока ее имя орут с трибун и скандируют ее же гладиаторы.

"А разве ты сама не получаешь сейчас наслаждение? Признайся, ты бы хотела, чтобы я орал от боли? Или умолял тебя пощадить меня?"

Вздрагивал от очередного удара и смотрел на ее тонкий профиль. Дьявольски красивая сука. Охренительно красивая. Настолько красивая, что ее красота могла бы быть проклятой анестезией. Стискивал зубы сильнее, только бы не застонать, потому что боль становилась невыносимой, переходила за рубеж сорока плетей, когда терпеть становится сложно и практически невозможно. Палач начал растягивать удовольствие, чтобы вымотать меня и заставить начать орать. Но я бы, скорее, откусил себе язык, чем издал хотя бы звук.

***

Взгляд зацепился за сильную руку Эйнстрема, взметнувшуюся вверх, за длинные смуглые пальцы, обхватившие рукоять плетки. Он явно наносил удар за ударом, не жалея, а больше получая удовольствие от процесса. Но проклятый ублюдок предпочитал корчиться в агонии молчания, но не произнести ни звука. А он горел в этой агонии. Я видела это по его глазам. Закрывшись, чтобы не ощутить его боль кожей, но давая себе возможность услышать голос в голове. Испытывая к самой себе злость и непонимание, почему вообще позволяю этому рабу подобное. Но мне хотелось его сломать. Хотелось заставить признать свою никчёмность передо мной и мою власть над ним. И в то же время я знала, как только он сломается, я потеряю к нему любой интерес.

Снова смотреть на его лицо, залитое кровью и потом, невольно отмечая, что даже гримаса боли не портит его. Наверняка, он был любимчиком у своих прежних господ. Таких красивых рабов обычно использовали не только как воинов, но и как постельные игрушки. И не только женщины, но и мужчины. Всё же ощущение власти вскрывает самые низменные качества личности. Из десятков тысяч обладающих властью не наберется и десяти, использующих её во благо окружающим. Алчность, жестокость, извращенность…самые страшные качества, присущие тем, кто взирает сверху вниз на народ, на слуг, на рабов.

И почему-то от мысли, что это идеальное тело использовали для сексуальных утех, становилось не по себе. Ломали ли его? Скорее, нет. Скорее, он соглашался добровольно. Но такие, как Арис, навряд ли простят обидчику даже толики унижения.

"Ты слишком высокого о себе мнения, раб, если считаешь, что можешь доставить мне удовольствие…любым способом".

Отвернуться и пройти к своему месту, усаживаясь на своеобразный трон из темного камня. Достала платок и вытерла лицо, не сводя глаз с раба и закрыв от него своё сознание.

***

Я почувствовал ее разочарование. Она уже знала, что я не извинюсь. Ей стало неинтересно. Точнее, Лиат уже понимала исход экзекуции, и это было ее поражение. На коленях стою я, и все же проиграла она, притом дважды. Первый раз, когда не убила за то, что влез в ее мозги, и второй раз сейчас, когда поняла, что не хочет меня убивать. А я чувствовал всплеск похоти и ненависти. И оба чувства естественны для меня уже долгие десятки лет. Я привык к ним, как она привыкла отдавать подобные приказы. И, да, она была права – удовольствия я ей не доставил. Она не получила то, что хотела. Зато она его доставила мне. Несмотря на дичайшую, адскую боль, я испытывал наслаждение, и мой член стоял, как каменный. Я отымел маленькую принцессу ментально именно в ту секунду, когда она больше ни черта не смогла со мной сделать. Грозный воин? Жестокая стерва? Я видел и пожестче и поизвращенней. Может, все остальные и дрожат от звука ее имени, падают ниц к ее ногам, но я понял, что Лиат Руах не так страшна, как мне расписали. В чем подвох, я пока не знал…

На последних ударах прокусил щеки почти насквозь, и изо рта полилась кровь. Она видела. Смотрела мне в глаза, а я ей.

"Ты права – наслаждение получаю сейчас все же я, а не ты, и за это я готов попросить у тебя прощения".

***

Сорок восьмой.

Я должна испытывать негодование за эту наглость, до сих пор не исчезнувшую из его глаз. За вызов, которым светится темно-серый взгляд. Совсем скоро он начнет полыхать языками пламени. И я хочу эту ярость. Пятьдесят второй удар.

Посмотрела на Эйнстрема, кивнув головой и снова переводя взгляд на раба. И уже через секунду улыбнуться, когда он всё же зашипел от боли. Плеть с девятью хвостами, на конце которой установлены шипованные шары. Их опускают в специальную кислоту с малой долей хрусталя, долгое время не позволяющей регенерировать коже. Такие раны останутся на его спине, как минимум, на неделю.

Пятьдесят третий удар.

И я невольно вздрагиваю от звука вонзающихся со всей силы в его плоть и кости металлических шипов. Смотреть на его лицо, на дрожащие от напряжения скулы, вздувшиеся на шее вены, которые, казалось, сейчас лопнут. Смотреть, как стекает по бокам его кровь на раскалённую солнцем землю…и чувствовать не такой ожидаемый сейчас триумф, а сжимающую грудь жалость.

Пятьдесят четвертый удар.

Позволить себе осторожно, очень медленно, коснуться его ауры и изумлённо выдохнуть. Ему больно. Ему адски больно, но этот упрямец терпит эти муки, не желая показать свою слабость. Продолжая бросать мне вызов, каждый раз, когда вскидывает голову после удара плеткой.

– Лиат, ради всех демонов Ада, достаточно! Ты испортишь мальчику товарный вид.

Умоляющий шёпот Тираны заставляет повернуться к ней.

– А у меня на него планы.

– В таком случае пересмотри их. У меня тоже на этого воина планы!

– Лиат Руах решила опробовать самца, наконец? Да, – она кокетливо повела плечиком, глядя на извивающееся от боли тело воина, – перед таким сложно устоять. Поделишься своими планами?

– В подробностях, моя дорогая.

Снова посмотреть на воина и сдержать улыбку, когда я физически ощутила его готовность застонать…мне показалось, что сейчас, вот сейчас я услышу его полный боли стон…но мерзавец прокусил насквозь нижнюю губу клыками, но смолчал. Мысленно напомнить себе, что нельзя восхищаться настолько заносчивыми рабами.

– В моих планах привить этому неотёсанному эльфийскому ничтожеству уважение к своей новой Госпоже. Не более того.

Захотелось стереть этот неприкрытый триумф в глазах, заплывших его же кровью…И Эйнстрем чутко уловил моё настроение, вопросительно подняв брови и вскинув кверху ладонь с плеткой. Еле заметно качнуть головой, не позволяя сделать следующий удар. Каким бы дерзким ни был этот ублюдок, он с достоинством выдержал наказание, от которого любой другой упал бы на колени ещё в самом начале и слёзно скулил бы о пощаде.

Последний взгляд на раба, обессиленно висевшего на цепях, но до последнего продолжавшего смотреть с вызовом в мою сторону, и я поднялась со своего места и оглядела шеренгу из воинов, полукругом оцепивших место представления.

Всего несколько мгновений, чтобы пробежаться по лицам новичков и с неким сожалением увидеть на них животный ужас и смирение.

– Воины, – мельком разглядывая хорошо знакомые лица своих преданных солдат, стоявших в этом строю далеко не из-за клейма, выбитого на их плечах, – мои преданные воины…Вам всем известно, почему этот боец, принесший победу своей Госпоже, удостоился сегодня такой участи. Участи, которая ждёт каждого за драку. За порчу имущества своей Госпожи. Какими бы благами вас здесь ни наделяли…какие бы почести ни возносили вам за победы…каких бы женщин вам ни подкладывали в постель за них…Никто из вас не смеет покуситься на то, что принадлежит мне. Ваши победы. Ваш триумф. Ваша преданность. Ваше здоровье. Ваша жизнь. Но сегодня вы стали свидетелями не просто наказания оступившегося раба, – указать движением руки на Ариса, которого сорвали с цепей так, что он обессиленно упал на колени, и тут же вскинул голову вверх, глядя всё с той же ненавистью на меня и опираясь на явно затекшие ладони, пытаясь встать на ноги, – не просто узнали, что ожидает вас в случае предательства или неуважения, оказанного своей госпоже, но и увидели пример самой настоящей стойкости, которой только может похвастаться настоящий воин.

Повернуться к истерзанному инкубу, пошатывавшемуся и уже поднявшемуся с одного колена. Медленно хлопнуть в ладони, дождавшись, когда мои солдаты повторят за мной это движение и, не глядя больше на Ариса, направиться в здание цитадели.

Глава 6

Пришел в себя не сразу, спустя несколько дней после окончания казни. Мне вкололи какую-то дрянь, от которой регенерирует кожа, но с цепей не сняли. Распяли голого в клетке на железном щите со специально вбитыми в стену кольцами для цепей. Наказанных рабов держали в подвале в сырых темницах, как диких зверей. Но сейчас я здесь был один и свежего запаха демонической крови не чуял. Значит, других узников уже либо казнили, либо их здесь давно не было. Но в это трудно поверить. У моих бывших хозяев клетки ломились от наказанных рабов, стонущих от ран и подыхающих с голоду, а иногда и гниющих заживо. Впрочем, Лиат могла быть экономной и убивать виноватых сразу же. Кровь для гладиаторов обходилась довольно дорого. Нас не прокормишь смертными. Поэтому у многих хозяев рабы-демоны умирали в жутких мучениях. Когда-то и я гнил с голоду, разлагался живьем, потому что мои клетки начали пожирать сами себя. Так устроена наша раса. Бессмертие в нашем мире весьма и весьма условно. Просто нужно знать, КАК убивать.

В первый же день, когда пришел в себя, меня облили ледяной водой, смывая засохшую кровь и ускоряя регенерацию тканей.

Все делал этот плебей Эйнстрем лично. Несомненно, по приказу своей хозяйки. Странно, но он меня ненавидел. Странно, потому что я – раб и не должен вызывать никаких эмоций, кроме презрения или снисхождения, у свободного демона. Я не знал, чем его так разозлил. Но его ненависть я чувствовал кожей, едва тот входил с ведром воды и пакетом крови в мою клетку. Я так понял, что меня поручили заботам Эйнстрема, хотя этим могли заниматься помощники.

Он швырял пакет крови мне в лицо, заставляя впиться в него зубами и, прокусив, пить, задрав голову, а потом выплевывая на пол к его ногам. Первый раз подонок решил поиграться и швырнул так, чтоб я не поймал. На второй я сам не стал ловить, и ему пришлось сунуть пакет мне в клыки.

После трапезы ублюдок обливал меня ледяной водой, а потом пристально смотрел на меня, и я видел, как сильно ему хочется вырвать мне сердце. Правда, пока еще не понимал, за что. Но это было довольно интересно и даже забавно.

– Эй, игрушка принцессы, ты неравнодушен к мужикам? Поэтому я вишу здесь голый? Или тебе приказали меня рассматривать? За член подержаться не хочешь?

– Заткнись, ничтожество. Ты слишком языкаст. Когда-нибудь твой язык пойдет на корм церберам.

– А твои яйца не пошли им на корм? Ты евнух или просто импотент? Она ведь не дает тебе, да?

Демон оскалился и выхватил плеть, но тут же медленно опустил. Потому что на лестнице послышались шаги, и лицо Эйнстрема превратилось в каменную маску. И он, и я поняли, кто спускается вниз. Не по шагам. По запаху. Он взорвался в венах плебея ярко-кровавым адреналином, и я злорадно ухмыльнулся:

– Влюбленный палач? Надсмотрщик за рабами, мечтающий трахнуть свою хозяйку? Как трогательно и обреченно.

Я усмехнулся, дергая цепями, а он оскалился, глядя на меня. Я так понял, что сдержанной эта туша была только со своей хозяйкой, а так – это еще та бешеная псина.

– Может, прикажешь меня одеть, прежде чем сюда войдет гостья? Или ей не впервой?

***

Я спускалась вниз по длинной витиеватой лестнице и медленно считала ступени, прислушиваясь к звуку собственных шагов. Что угодно, только бы не думать о том, почему меня снова тянет туда. Увидеть мерзавца, который уже несколько дней томился в подвале Цитадели. Почему пару раз я находила себя бредущей вокруг темницы и, разозлившись, убегала в конюшню, чтобы, взяв Астарота, гонять на нём до самого вечера. Так, чтобы бьющий в лицо горячий ветер уносил в кроваво-красный закат все ненужные мысли.

Хотя, конечно, я придумывала себе оправдания. И то, что хотела взять своеобразный реванш за произошедшее во время его экзекуции. Пусть никто не понял, что тогда случилось…но мне было достаточно представить его самодовольную ухмылку, и изнутри поднималась злость, острое желание поставить мерзавца на место. Нет, не физической болью. И не публичным унижением. Просто показать донельзя самоуверенному засранцу, что я далеко не те самки, к которым он, наверняка, привык: глупые, поверхностные и текущие только от одного вида обнажённого мужского тела.

Ещё я обманывала себя тем, что должна была проверить состояние воина, за которого заплатила немало денег и на которого возлагала так же немалые надежды.

А потом пришлось признаться себе, что я хотела понять, какого дьявола этот несносный ублюдок снился мне практически каждую ночь. Приходил в снах настолько необычных…настолько непривычных для меня, что я вскакивала на постели, возбужденная и с чувством полного разочарования, что эти сны закончились. При воспоминании о последнем, краска прильнула к щекам. Говорят, держать инкуба в плену – всё равно что играть с огнём. Не знаешь, в какой момент он перестанет тебя греть и начнет сжигать заживо.

Но меня с детства учили тому, что нет ничего прекраснее огненного цветка – символа моего рода, и я знала, что смогу укротить даже это пламя, чего бы мне это ни стоило

Спустилась вниз, и дверь распахнулась прямо передо мной – Эйнстрем почувствовал моё приближение. Сдержанно улыбнулась ему и направилась к воину, прикованному цепями к стене, с голым торсом и с набедренной повязкой, явно наспех завязанной вокруг узких бёдер. Завязанной настолько низко, что казалось, если приглядеться, то можно увидеть полоску темных волос.

Встряхнула головой и, повернув шею в сторону Эйнстрема, приказала помощнику удалиться, раздражённо отмечая волну недовольства, которую тот не удосужился скрыть, явно несогласный с моим нахождением здесь. Знал бы этот пленник, что за последние месяцы стал первым «гостем» нашего подвала. Последним был жестокий воин, изнасиловавший и до смерти убивший несколько смертных девочек, не достигших даже пятнадцати лет. Для него стало откровением, что мой приказ не трогать людей, был далеко не шуткой. Именно об этом он кричал, прося пощады и извиваясь на таких же цепях, пока Эйнстрем выжигал клеймо раба на его спине.

Дождавшись, когда за спиной захлопнулась дверь, подошла ближе к раскрытой двери клетки, в которой висел Арис.

– Жив и практически невредим, – медленно оглядеть его снизу вверх, стараясь не задерживаться взглядом на длинных мускулистых ногах, на плоском животе, казавшемся стальным, с кубиками пресса, заработанными годами тренировок, на груди с темными сосками и мощной шее. Спутанные пряди темных волос падают на загорелое лицо с яркими серыми глазами. Я никогда не думала, что серый цвет может быть настолько ярким. Ослепительным.

Взгляд на саркастически усмехнувшиеся полные губы, и медленно выдохнуть, отворачиваясь от него и протягивая руку к плети, лежавшей на столе рядом с клеткой.

– Но осознал ли свою вину, инкуб?

Шагнув вперёд, рукоятью плети медленно провести по ключицам – одной, второй и остановиться под подбородком, поднимая его вверх, улыбнувшись всплеску его ненависти и похоти, оседающей на коже невидимыми каплями.

***

Забавно. Пришла ко мне сама, лично. Неожиданно и весьма странно. То, как ее плебей поспешил раболепно уйти из клетки, вызвало волну презрительной жалости. Иногда не нужно быть в цепях, чтобы стать рабом женщины. Достаточно ощущать цепи у себя на сердце…Мой отец поплатился за это своей жизнью. Я никогда не повторю его ошибку. Я сам люблю затягивать ошейники на венценосных шеях и смотреть, как жертвы приоткрывают свои дивные рты в недоумении и непонимании, какая дьявольская напасть обрушилась на них.

Моя последняя хозяйка была наглядным примером того, как ломается личность и как власть уходит в руки жертвы, и уже становится непонятно, кто и чей хозяин. Я обожал эту игру. И я всегда в ней выигрывал. Потому что ценой была моя жизнь и моя цель. И я играл грязно. Настолько грязно, что иногда самого тошнило от тех извращений и мерзости, в которые я окунался день за днем.

Посмотрел на Лиат исподлобья, и почему-то подумалось, что вряд ли она участвует в таких играх. Хотя я мог и ошибаться. Как всегда, выглядит так, словно только что снизошла с поднебесья в самую бездну. Сегодня в белом. В ослепительно белом платье, прикрывающем золотисто-смуглую кожу двумя кусками материи на груди и в то же время длинной юбкой в пол, создающей при ходьбе своей тяжестью приятное шуршание по каменным плитам. Одновременно и восхищает, и вызывает ненависть этим нарядом, в котором спустилась в грязную клетку к рабу, показывая свое несомненное превосходство.

Королева в пристанище нищего и голодного во всех смыслах этого слова. Она вообще понимает, как дразнит монстра в клетке, или она намеренно это делает, чтобы держать на коротком поводке за самые яйца? Наверное, это работало с другими безотказно. Что ж, кареглазая малышка, я сломаю твою систему. Слишком ты юная и неопытная, чтобы всегда и во всем выигрывать.

Осматривает с ног до головы, и я слежу за ней пристальным взглядом, пытаясь уловить ее ауру. И не могу. Закрылась от меня. Значит, есть что скрывать.

Усмехнулся, а она потянулась за плетью.

И у меня под ребрами полоснуло возрождающейся злостью. Если ударит лично, когда выберусь отсюда, отрублю ей руки. Интересно, малышка понимает, что я на это способен?

Но она лишь провела рукоятью по моей груди, глядя мне в глаза, и на дне ее черных омутов заблестел влажный лихорадочный блеск.

Голос ниже на несколько тонов и вибрирует, проникая под кожу. Медленно взглядом по её открытому лицу.

Она невероятно красивая с обнаженной шеей и аккуратными раковинами ушей, с собранными в хвост длинными черными волосами. Скольжу взглядом по губам, по высоким скулам, по острому гордому подбородку, по грациозной шее к высокой упругой груди, едва прикрытой материей. Несколько секунд голодным взглядом пытаясь определить ее округлость и размер…словно в ответ, её соски натягивают тонкую ткань, и у меня болезненно каменеет член. Потому что ее грудь безупречна. Я мысленно сбрасываю полоски ткани в стороны и вижу ореолы сосков…б***ь, я хочу их увидеть по-настоящему. Она нарочно надела это гребаное платье, чтобы заставить меня осатанеть от похоти и осознать свое ничтожество перед высокородной шлюхой с идеальным телом.

Вскинул голову, звякнув цепью в ошейнике, глядя ей в глаза. У нее сегодня они немного иного цвета. Золотисто-медовые с оранжевыми прожилками огня. Вблизи такие яркие и манящие, что я чувствую, как они не дают отвлечься и вынырнуть из их глубины.

– Пришла проверить, осознал ли? Рискнешь освободить от цепей? Или боишься?

***

Всё же это было непередаваемое удовольствие…эта игра слов с ним. Когда каждое предложение несет в себе двойной, тройной смысл. И впервые я не знала, одержу ли я победу в этой игре или потерплю поражение. И именно эта неопределенность будоражила, заставляя дышать всё глубже. Заводила похлеще любых самых пошлых намеков или же самых красивых комплиментов. Всегда презирала и первое, и второе. Как, впрочем, и откровенную наглость. Но вот этому голодранцу удавалось не просто заинтересовать, но и вызвать желание продолжить разговор. Потому что я интуитивно чувствовала – за этой дерзостью стоит нечто большее, нечто слишком темное, слишком сильное, чтобы не захотеть окунуться в этот мрак, развести его, разложить на атомы, сделав его понятным для себя.

Усмехнулась, поднимая взгляд к его глазам, и тут же едва не задохнулась, увидев в них не привычную уже и ожидаемую ярость, а такой же интерес, как и у меня…и кое-что ещё. Кое-что, на что я сознательно рассчитывала, выбирая наряд. Голод. Мужской голод.