Читать книгу "Черные вороны 13. Боль в его глазах"

Но я как всегда просчиталась. Максим оставался для меня непредсказуемым настолько, что каждый его поступок заставлял возвращаться в самое начало в попытках понять… и бесполезно. Он не приехал этой ночью домой. Его не было и в офисе. Меня хватило до полуночи… а потом я, проклиная свою слабость, позвонила ему сама. Но сотовый был отключен. Наверное, это был тот момент, когда я почувствовала, как возвращаются те самые сомнения и паника. Все вместе. Когда вам причиняли столько боли, ее ждешь. Ее чувствуешь еще до того, как появился повод. Она неожиданно вгрызается в вас клыками и дерет на части. Без предупреждения и подготовки так, что дышать становится нечем.

Набрала Радича, и он ответил. Правда, не сразу. Я услышала его голос, а спросить было страшно… и даже стыдно. Узнавать, где твой муж у посторонних. Еще одно унижение, от которого тут же ощущаешь коленями холод бетонного пола собственной клетки. Но серб оказался умнее, чем я думала. Он предупредил мой вопрос.

– Максим уехал в столицу. Мы напали на след снайперов. Не было времени предупреждать.

Наверное, именно поэтому Радич до сих пор с нами и имеет такой вес в нашей семье – это его умение чувствовать, что нужно сказать. Что нужно предупредить и где стоит промолчать. Я отключила звонок …но волнение внутри не пропало. Оно все еще пульсировал в висках. Его отсутствие ощущалось настолько остро, что я начала задыхаться в четырех стенах. Опять это жуткое чувство. Страх потерять. Ужас, что не вернется и такое же беспощадное осознание – я не выдержу без него больше ни секунды. Ни мгновения. И я не хочу выдерживать. К нему хочу. Сейчас. К моему Зверю. Пусть раздавит или разобьёт на осколки. Все что угодно. Плевать. Когда спускалась по лестнице, навстречу вышел слуга, почтительно кланяясь.

– Сегодня приезжал посыльный. Привез вам вот это…

Одна черная роза. Бархатная. Настолько красивая, что при взгляде на нее дух захватывает. И вокруг стебля обмотана тонкая черная цепочка с кулоном в виде сердца. Оно, скорее, похоже на неаккуратно склеенные, рваные половины. Ассиметричные и кривые. Но именно в этом была его мрачная красота. Я смотрела на него, положив на раскрытую ладонь. А потом потянула за свернутый кусок бумаги за алой атласной лентой на стебле.

«Оказывается, можно существовать без половины сердца. И совсем не сложно носить траур по самому себе. Особенно если для тебя вокруг только чёрный. Единственное, что действительно сложно – не думать о том, что к ЕЕ услугам вся палитра цветов, а она выбрала именно этот из всех, что я готов был ей подарить...»

Сорвала цепочку с розы, оцарапав пальцы, на ходу надевая на шею, быстрыми шагами к двери. В аэропорту я сжимала ее дрожащими пальцами, прокалывая подушечки острыми краями.

«Я отказался от этого самого прошлого и пришёл к тебе. Потому что тебя люблю. Тебя, понимаешь?»

У меня внутри то самое дежа вю. Пять лет назад с тем же сумасшедшим желанием увидеть его. Немедленно. В глаза посмотреть и к себе прижать так, чтоб пальцы хрустели и ломались, так, чтоб при падении колени разбивались о пол и ломались ногти, когда руками обхвачу его ноги, содрогаясь от слез и от понимания, насколько же дико и одержимо я люблю его. Насколько мне страшно без него. Не могу. Наносекунды как агония. Часы, как смерть.

Плевать какой. Плевать на прошлое. Пусть горит в огне. Пусть корчится. Зачем оно мне…зачем, если я не вижу без него свое будущее. Пусть все гниет в земле. Ведь он ЖИВ. Вот что самое главное. Зачем все эти воспоминания без него? И пальцы сжимают цепочку сильнее.

Машина напрокат в аэропорту. Не хочу ждать, пока пришлют нашего водителя.

А на улице дождь хлещет сплошной стеной, и я смотрю, как дворники бегают по лобовому стеклу… и мне страшно. Паническое предчувствие, что как тогда… что не успею. Но я уже не та… я без него не хочу. Ни секунды. Сердце бешено в висках колотится, и в горле пересохло.

Та же пробка под мостом. То же время на часах. И мне кажется, капли дождя по моему лицу катятся, на запястья капают.

«А вот ты...это ты не готова отпустить своё прошлое. Ты даже не думаешь о том, чтобы полюбить меня. Неееет...ты всё ещё надеешься оживить труп. Это ты хочешь рядом с собой того, кого уже нет. И больше не будет никогда. Потому что ты не даешь шанса. Ни мне, ни себе. Потому что ты своей одержимостью им заставила меня ненавидеть его! Себя самого ненавидеть за эту твою зависимость».

Совсем иначе звучит. Орет внутри. Кости ломает. Ребра дробит и продирается в сердце, а там больно. Там так больно от понимания, что не слышала ничего. Оглохла. Ослепла. Била наотмашь и отталкивала, и сама же умирала вместе с ним.

Машина несется по той же дорожке подъездной к нашему дому, и я бросаю ее у ворот, снимая туфли, босиком под ливнем…Остановилась, подняв голову вверх. Дождь хлещет по щекам пощечинами безжалостными, а сердце замерло, отсчитывая каждую из них. Потому что его увидела. Стоит на веранде под дождем. Как каменное изваяние. На меня смотрит. И напряжение в тысячу вольт даже на расстоянии.

Поднимаюсь по ступеням, а вода стекает с мокрого платья на пол грязными разводами. На улице холодно, и изо рта пар вырывается. Но мне жарко, у меня все тело печет и жжет от предвкушения. Оставляю мокрые следы от пальцев на перилах. Все выше и выше. Зная, что не спустится. Не сделает больше ни одного шага навстречу.

Распахнула дверь веранды, и в полной тишине шум дождя и мое собственное сердцебиение. Сама не поняла, как рывком обняла его сзади, прижимаясь всем телом.

– Я соскучилась….по тебе.

Медленно повернулся ко мне. Такой же насквозь мокрый. В глаза смотрит, а там чистое небо…без единой тучи. Стихия беснуется сверху и вокруг нас… а они. Они такие светлые и влажные. Капли дождя дрожат на ресницах.

– Уверена, что по мне?

Взмахнула руками, обхватывая за шею, выдыхая дрожащими губами в его мокрые губы, с привкусом нашей соли.

– Уверена.

Глава 3

Дождь нещадно изливается жидкой агонией на ветви деревьев, заставляя их прогибаться под тяжестью капель. Тёмно-серые, почти черные, они с особой яростью бьют по тонким искривлённым стволам, словно желая подмять под толщей воды. Запах дождя, окутавший веранду подобно куполу, щекочет ноздри, оседает на коже тяжелым покровом, отбивая любое желание открыть глаза. И я стою, зажмурившись и представляя затянутое черным пологом небо, с редкими, но такими яркими отблесками молний. Острыми пиками они вонзаются в землю, пропадая в тот же миг…хотя я был более чем уверен, что никуда они не исчезали. Я чувствовал, как после очередной короткой вспышки света, молнии начинали бить внутри меня. Такими же короткими, но, дьявол их подери, обжигающими разрядами. Прямо в сердце. Отдаваясь оглушительным треском. Под шум неутихающего дождя и свирепствующих порывов ветра. Симфония, созвучная той, что звучала глубоко во мне. И ни одного слова, только мелодия, то нарастающая, бьющая тяжёлыми аккордами где-то под кожей, то, словно волна во время отлива, тихая, отступающая, слизывающая следы с песка…чтобы в следующую секунду ударить с ещё большей силой.

Порыв ветра кружит холодные капли, просачивающиеся сквозь кроны деревьев косыми лезвиями, рваными ударами рассекающими воздух с нотками озона. И кажется, если продолжать стоять с закрытыми глазами, можно услышать, как пробивается сквозь шум дождя полный ледяного презрения голос моего старшего сына.

***

– Ты снова допустил это!

– О чём ты? Как я мог предотвратить это?

– А разве сейчас это имеет хоть малейшее значение? Ты снова позволил маме оказаться на грани жизни и смерти. Ты думаешь, найдёшь нападавших, и искоренишь любую опасность для нас? Ты и есть самая большая опасность для нашей семьи, Макс!

И я думал именно об этом, сидя на полу возле кровати Дарины. Глядя, на её осунувшееся, побледневшее лицо и длинные тёмные ресницы. Глядя на посиневшие губы и на почти прозрачные запястья, исколотые иголками, и чувствуя, как в свои словно тысячи таких же впиваются. Или позволяя себе опуститься на колени возле изголовья и осторожно касаться тёмного водопада волос. Каждый новый день с призрачными ожиданиями того, что хотя бы очнётся…и к ночи эти ожидания разбиваются вдребезги. А мне ничего не остаётся, кроме как собирать их руками и отчаянно склеивать, снова и снова лаская пальцами шероховатости на поверхности.

Вдыхать её запах и беситься…беситься, потому что сейчас он был безжалостно испорчен вонью медицинских препаратов. И тут же одёргивать себя, что именно они не позволяют ей окончательно исчезнуть в той тьме.

Дьявол, я даже представлять не хотел, что такое возможно…что моя девочка окажется слабее. Каждая предательская мысль, появлявшаяся в голове, тут же беспощадно пресекалась…чтобы атрофироваться в вязкое ощущение безысходности, с особым злорадством полосующее по венам, проникающее в кровь, отравляющее даже дыхание. Мне казалось, я не воздух выдыхаю, а эту самую безысходность.

Я всегда ненавидел ждать. А сейчас мне не оставалось ничего другого. Только молиться…впервые…я так думаю, что впервые, молиться небесам, чтобы сохранили ей жизнь. Фаина говорила, что она поправляется, что пик кризиса прошёл, а я не верил. Я не мог верить её словам, когда мои глаза видели другое, видели её ослабленное тело, накрытое белое простыней. И этот грёбаный писк аппарата, раздражающе отдававшийся в висках, от которого на стены лезть хотелось. В одной реанимации моя дочь, а в другой моя жена. Только дочери в которую стреляли легче, чем истощенной, принявшей на себя удары судьбы жене.

Иногда меня подбрасывало от страха, и я вскакивал и бежал к её кровати, чтобы убедиться, что ошибся, что она по-прежнему дышит. Я настолько привык вслушиваться в звук её сердцебиения, что в те редкие минуты, когда выходил из палаты, чтобы позвонить своим людям, ловил себя на том, что во время разговора отстукиваю его ритм пальцами по ноге.

Не знаю, на фоне чего, но мои воспоминания начали возвращаться ко мне. Хотя «возвращаться» слишком громко сказано. Они вспыхивали яркими кадрами, в которых иногда без контекста трудно было разобраться.

Я всегда подозревал, что перемирие досталось нам с Вороновым далеко не легким путём, но почему тот Макс в своей тетради писал о том, что сначала помирился с братом и только потом был принят в клан? Или всё же, Зверь, ты умудрился настроить против себя абсолютно всех и после воссоединения с ними?

Почему-то в памяти всплыла недавняя находка. В кабинете Дарины в сейфе я обнаружил документы на присоединение моего филиала к корпорации Воронова. Сказать, что я удивился, значит, ничего не сказать. Учитывая, что это мое детище…и оно было слишком лакомым куском, чтобы кто-то в здравом уме согласился отдать его. Даже брату. И я с некоторым оцепенением пролистывал лист за листом договор, подписанный Дариной, действовавшей от моего имени. Причём подписанный в тот период, когда меня считали мёртвым.

Отбрасывать в сторону непрошеные воспоминания, сосредотачиваясь только на тихом дыхании Даши. После. Я разберусь со всем после. Когда она придёт в себя, и я снова почувствую себя живым, а не полумёртвым изваянием, стоящим на самом краю пропасти. И я понятия не имею, кто там за спиной, но только от него зависит, упаду я сейчас вниз или смогу сделать спасительный шаг назад.

Единственное, что меня волновало ещё – это обстрел машины Фаины.

Да, я давал задание своим найти ублюдков, осмелившихся напасть на мою семью, и их расследование навело на след спецов. Вот почему Яша обвинил в произошедшем меня…и он был чертовски прав. Осознание этого не просто давило на плечи, нет. Оно обрушилось на голову, впечатав в землю всем телом, пробуждая жажду мести. Отомстить каждой твари, сделавшей выстрел в автомобиль с моими детьми. Каждой твари, из-за которой моя жена сейчас лежала ослабленной и подключенной к чертовой куче приборов. А потом в голове флешбеком слова сына о том, что я и есть самая большая опасность.

Но я не собирался сдаваться. Я вдруг отчаянно понял, что не отдам её никому. Ни её, ни своих детей. Ни другому мужчине, ни смерти не позволю забрать их у меня.

Пусть даже и отдергивает пальцы, когда я прикасаюсь к ним.

***

Ветер злится. Воет диким зверем, срывая сухие ветки и кидая их на землю, чтобы потоки воды подхватили их и понесли прочь. Плач дождя всё сильнее, вторит яростному мычанию ветра барабанной дробью по отвесной крыше веранды.

***

Я не знаю, как понял, что она очнулась. Понял и всё. Аааа…нет. Я не увидел. Почувствовал. Когда вздохнуть смог свободно, без ощущения тисков в лёгких. Впервые за все те дни, что она лежала в больнице. Тогда и дошло. Бросился к ней и едва не закричал, увидев её глаза. Дьявол, сколько всего я обещал тебе за возможность снова смотреться в них? Сколько раз закладывал тебе душу за её спасение, и уже почти потерял веру в то, что тебе нужны эти лохмотья?

И когда, наконец, ты согласился на сделку, я едва снова рассудка не лишился от радости. Настолько бешеной, одержимой, что ком в горле образовался. Поэтому и говорить не смог. Только всматриваться в эту голубую бездну…дааа…там нет дна. Там пропасть такая, что запросто можно шею свернуть ещё в полёте, но если это та цена, которую я должен заплатить, чтобы отражаться в них, то я согласен! Только мысленные вопросы…чтобы тут же вернуться в нашу с ней реальность, когда захотела ладонь мою оттолкнуть В нашу отвратительную на вкус реальность, состоявшую из разочарования и холода. Всё правильно. Заключая сделки с Дьяволом, всегда грамотно формулируйте свои условия. Я ведь не просил о чём-то большем, чем её жизнь. Хотя в тот момент это и было самым большим для меня.

Поэтому я просто убрал руку, не обращая внимания на то, как оборвалось и исходило кровью сердце в этот момент.

Заставил себя натянуть на губы улыбку, чувствуя, как вспарывают губы до крови сотни крошечных шипов. Насильно подавлять любые мысли о чём-то другом. Любые чувства. Плевать на всё. Она приходила в себя, с каждым днём всё больше, а, значит, у меня появился шанс вернуть её себе. Точнее, получить. Мне она никогда не принадлежала.

***

Протянуть руку вперед, ловя холодные капли, глядя на то, как расползаются они на ладони, стекая на деревянный пол. Каплями по нервам. Воспоминания, которые выворачивают остатки души наизнанку. Если что-то там от неё ещё оставалось. Но я не знал, как ещё объяснить ту агонию, что так извивалась внутри, утягивая в своё туманное марево.

***

Она будет моей. Чего бы мне это ни стоило, и как бы она ни сопротивлялась этому. Она будет моей. И жирная точка на этом. Никаких сомнений, никаких вопросительных знаков или многоточий.

Правда, я не хотел брать её силой. Не хотел заставлять, хотя мог. Только на хрен мне не нужна была такая любовь – да, тот самый суррогат для неё. Спасибо, нажрался им по самое не хочу за всё то время, что с ней был. Пускай разбирается в себе сама, пусть сама убьёт в своих мыслях и в сердце того, кого невозможно больше ни оживить, ни сыграть. Да, я не собирался отказываться от неё, но и становиться для Дарины тем, кого сам не знал, тоже не собирался. Заменять ей кого-то другого? Увольте.

Она просила дистанцию, и я предоставил ей эту самую дистанцию. После того, как привез к себе домой. Иные варианты даже не рассматривались. Только не после нападения наемников.

А вот расстояние между нами я всё же оставил. Тем более, что и она не стремилась к его сокращению. Иначе я бы почувствовал. Что я ощущал на самом деле между нами? Даже не расстояние, а стену, высокую и толстую настолько, что сколько бы ни ударил кулаками по ней, разрушить не получалось. Так и бился об неё, сначала со всей злости, потом, скорее, по инерции, но добился лишь того, что самого напополам скручивало от безысходности, а с той стороны мои удары даже не ощущались.

Иногда смотрелся в зеркало и испытывал навязчивое желание убить того, кто был по ту его сторону. Но не себя, а того, кого видела во мне она. Убить любыми способами, но у неё на глазах. Чтобы увидела, чтобы убедилась, что его больше нет. И, может, тогда смогла бы хотя бы подсказку дать, где мне дверь в эту грёбаную стену найти.

А потом на меня злость нападала. За то, что жалок был настолько, что с самим собой соперничал. Хотя в моём случае, скорее, насмерть дрался.

Насильно образ его из её головы вытеснял. Она любила его длинные волосы, и я остриг их, брился каждый день, чтобы не появилась щетина, о которую она так любила тереться щекой. Раздать всю свою одежду прислуге и закупить абсолютно новый гардероб, чтобы не напоминать ей себя же…того себя, к которому сам чувствовал невероятное отвращение. Мог бы – украшения бы её все выкинул, сжёг, чтобы не осталось ни одного напоминания о том, кто их дарил. И именно поэтому я этого не сделал. Потому что не простила бы мне. Она так крепко держалась обеими руками за любовь к тому Максу, что мне оставалось лишь врываться в её сознание в часы сна. Потому что нагло вырывать его из её рук означало сломать и её тоже. А мне претила любая мысль причинить ей боль.

И поэтому методично сводить с ума её, чтобы не одному вариться в адском котле из похоти и одержимости. Сатанел от дикого желания ворваться в её комнату и брать до самой ночи, но не позволял себе сорваться. Приходил в ее комнату. И она такая отзывчивая даже во сне, такая горячая и чувствительная, что накрывать начинало и меня. И я откидывал голову назад, расстёгивая молнию брюк и проводя ладонью по напряжённому от дикого желания члену. Сжимал его рукой и шипел сквозь зубы, глядя на острые соски, просвечивающие сквозь полупрозрачную ночную рубашку.

Её вело. Её вело, я чувствовал это. Но я не знал, вернее, не был уверен, что это не из-за того голода, на который мы обрекли себя. Да, она хотела меня…Дьявол, иногда у меня вставал только от одного её такого голодного взгляда, и тогда я отворачивался от неё, пряча собственный интерес...и распирающую штаны эрекцию. Отворачивался, потому что знал, что хотела она не меня, а его. Его тело, его губы и пальцы, его член глубоко в себе. А я…я стал настолько психопатом с ней, что приходил в ярость только от подобных мыслей.

Именно поэтому я должен был уехать. Уехать, чтобы не слететь с катушек окончательно. Поэтому и потому что мы, наконец, вышли на заказчиков нападения.

***

Дождь усиливается, теперь уже не просто настойчиво барабанит по крыше и деревянным перилам, а обрушивает ведрами воду, словно в попытке смыть ту грязь, что осела внутри липкими комьями, оставив во рту мерзкое послевкусие.

***

– Говори, мразь! Говори, иначе лишишься второго глаза.

Поигрывать перед ублюдком его же глазом, насаженным на острие лезвия, глядя, как расширяется от ужаса и предчувствия адской боли зрачок его пока ещё целого глаза, когда-то зеленого, а сейчас покрытого красной сеточкой сосудов.

– Пппп…пппрррошу…не надо. Я ннничего ннне…

Ударить его со всей злости и резким ударом вонзить нож в глазницу, проворачивая лезвие. Под истошные нечеловеческие вопли, но для меня они как музыка сейчас. Музыка, которую я впитываю в себя всеми клетками. Тело сводит судорогой удовольствия, а запах его крови заставляет вдыхать почти с оргазмом. Правда, тут же растворяется в вони его страха и мочи. Ублюдок обмочился в штаны, как только увидел, кто выбил дверь в его съемную квартиру. Наемники, на которых дал наводку Володин, привели нас к этому ублюдку, оказавшемуся посредником между ними и заказчиком, а теперь сидевшему обездвиженным перед нами.

– Ц-ц-ц… Ты не захотел сохранить себе зрение…как насчёт, – медленно вести лезвием по его коже вниз, вспарывая её и вздрагивая от наслаждения его агонией, – как насчёт возможности потрахаться, а? Может, – приставив к его съёжившемуся члену нож, слегка надавить, улыбнувшись, когда он заорал, – уболтаешь меня на то, чтобы оставить тебе яйца, а? Тогда болтай быстрее, иначе лишишься и их.

И он заговорил. Всё же некоторые слишком сильно переоценивают собственную мошонку и развязывают языки. Я всё равно убил его, правда перед этим он ещё долго орал, умоляя не трогать его достоинство. Идиот. Нельзя тронуть семью Зверя и при этом надеяться остаться живым. Кем бы ты ни был: ничтожным ублюдком или кем-то из верхушки.

***

Я сам не понял, как почувствовал её. За долгие минуты до того, как машина вообще приблизилась к дому. Это нарастающее возбуждение, от которого внутри взвивается бешеное торнадо и закручивается в дьявольский столп с летящими в разные стороны обрывками пепла. Рывком распахнул двери веранды, и в лицо ударил запах озона, мокрой листвы и…ванили. Едва уловимо. Словно сам его придумал. Холодные капли обжигают воспаленную кожу, а я смотрю вдаль, далеко за пределы особняка, высокой ограды с потрескивающими искрами электричества, макушек деревьев, как с высоты птичьего полета, на дорогу, стиснув челюсти и пальцы. Будь я проклят, если мое чертовое предчувствие обманывает, выдавая желаемое за действительное.

Очередная молния совсем рядом, словно приветствуя её. Видишь, малыш, мы вышли встретить тебя здесь. Слышишь, как радуется дождь твоему приезду? Он понятия не имеет, почему ты приехала. Сама! Ко мне! Именно сегодня, когда я бы трижды душу дьяволу продал за эту встречу с тобой, потому что времени больше нет. От нетерпения ливень всё сильнее бьёт по деревьям, он самоотверженно тонет в глубоких лужах в ожидании тебя. Открыть глаза, чтобы смотреть на появившиеся вдали слабые отблески света. Фары. Всё ближе и ближе. И моё сердце присоединяется к рваной пляске дождя, все быстрее и быстрее, беснуется с ним, сходя с ума и теряя контроль. Смотреть, как автомобиль останавливается возле дома, и мысленно подталкивать тебя скорее выйти. Я долбаный псих, если так соскучился по тебе. Так, что свело скулы от желания приникнуть к твоим губам, когда вскинула голову вверх и посмотрела прямо на меня. Дождь целует тебя, а я вонзаюсь когтями в ладони, чтобы сдержаться, чтобы не спрыгнуть вниз, к тебе и не стереть следы его поцелуев с твоих губ. Потому что ревную. Дьявол, ревную даже к дождю! К порывам ветра, который играет твоими мокрыми волосами, нагло задирая подол твоего пальто. Ревную и не делаю ни шага навстречу. Потому что это твой путь. Это твой выбор. Я свой сделал давно. Сделал и ждал все эти дни, успеешь ли сделать его ты или корчится мне в этом пекле одному.

Пальцами ласкал её ресницы мокрые, скулы, целую вечность проводил по губам, чтобы потом голодно впиться в них и застонать от дикого удовольствия, ударившего в голову, сильнее красного порошка. Жадно слизывать капли дождя, прикусывая плоть, чтобы отметить собой. Потому что впервые почувствовал своей. Только своей. И это самое охренительное, что я когда-либо чувствовал. Я, мать вашу, даже не знал, что вообще умею чувствовать, малыш. Я так злорадно высмеивал самого себя в прошлом, потешался над идиотом, опустившимся до слюнявых эмоций и зависимости от женщины, а теперь я нашел себя там же, где был и он…если не ниже и не глубже. Увяз по самое горло. Сдыхал от мысли, что моей не станешь. Ты знаешь, что значит за все гребаные годы одиночества ощутить, что тебя любят, видеть в твоих глазах, слизывать с каплями пота с твоего тела и трястись от удовольствия только от звука моего имени твоим голосом? Потому что НИКТО и НИКОГДА не произносил его так, как умеешь ты. А потом на острые рифы адского разочарования, что не меня…Не меня, чёрт её побери! И возненавидеть это свое имя, отражение в зеркале, почерк.

В глаза твои смотрю, жадно выискивая ответы и меня разрывает на части потому что в них вижу СЕБЯ. Не его. Наконец-то не его.

– Теперь моя.

Оторвавшись на короткие секунды, чтобы снова с рычанием накинуться на её рот, когда кивнула и прошептала:

– Твоя. Только твоя…всегда твоя.