Читать книгу "Бешеный. Моя в уплату долга"

Глава 4

Есть особая жестокость в том, чтобы проснуться в шёлковых простынях и на секунду забыть где ты, кто ты, что с тобой случилось – эта секунда блаженного неведения, когда мозг ещё спит и не успел загрузить вчерашний кошмар, длится ровно до того момента, пока ты не открываешь глаза и не видишь чужой потолок, чужие стены, чужое окно с решётками, и тогда реальность обрушивается на тебя как лавина, погребая под собой последние крохи надежды что всё это был просто страшный сон.

Я открываю глаза.

И помню.

Всё.

Папа мёртвый, его синее лицо и вытаращенные глаза, письмо дрожащим почерком, чёрные глаза Рустама, который забрал меня как вещь, дорога под дождём, этот дом-крепость, комната-клетка, запертая дверь.

Тошнота поднимается волной из желудка в горло, и я едва успеваю перевернуться на бок, свеситься с кровати, но рвать нечем – желудок пуст, выходит только жёлчь, горькая, обжигающая, и я давлюсь, кашляю, задыхаюсь, и слёзы текут сами собой, не от боли, а от безысходности, от того что это не сон, это реальность, и мне придётся жить в ней.

Вытираю рот дрожащей рукой, сажусь на краю кровати, и всё тело ломит, как после долгой болезни – кости ноют, мышцы натянуты как струны, голова раскалывается, словно кто-то вбивает гвозди в череп изнутри.

За окном светло – утро, судя по бледному свету солнца, пробивающегося сквозь тяжёлые шторы, часов восемь-девять, и я понимаю что проспала больше двенадцати часов, вырубилась как убитая, и тело взяло своё, отключило сознание насильно, потому что иначе я бы не выдержала, сошла бы с ума от мыслей, которые роились в голове как осы в разворошенном гнезде.

Встаю, шатаясь иду к окну, отдёргиваю штору.

Вид открывается идеальный – как с открытки для богатых: ухоженный сад с изумрудным газоном, на котором ни единой проплешины, клумбы с цветами, аккуратно подстриженные кусты, фонтан в центре, из которого бьют струи воды, переливаясь на солнце всеми цветами радуги, а дальше, за садом – тот самый забор, высокий, металлический, с камерами наблюдения и острыми пиками наверху, за которым начинается свобода, до которой мне не дотянуться.

Прикладываю ладонь к стеклу – холодное, толстое, наверняка пуленепробиваемое, – и чувствую как что-то внутри сжимается в тугой узел, потому что это окно не для того чтобы выходить, это окно для того чтобы смотреть на мир снаружи и понимать что он больше не твой.

Решётки красивые – кованые, с растительным орнаментом, почти произведение искусства, но от этого не менее крепкие, не менее надёжные, не менее тюремные.

Клетка остаётся клеткой даже если её прутья позолочены и украшены цветами.

Отхожу от окна, иду в ванную, включаю свет, и отражение в зеркале пугает меня сильнее чем вчера: лицо землистого цвета, губы бескровные, под глазами синяки такие тёмные, словно меня избили, волосы торчат во все стороны, и я выгляжу не как двадцатитрёхлетняя девушка, а как привидение, как призрак самой себя.

Умываюсь холодной водой, пытаясь хоть немного привести себя в чувство, чищу зубы чужой щёткой (откуда она здесь? купили специально? или это от прошлой пленницы?), расчёсываю волосы, заплетаю в косу, смотрю на себя критически и понимаю что лучше не стало, но хотя бы выгляжу по-человечески.

Возвращаюсь в комнату, и тут замечаю то, чего не видела вчера: на стуле у двери аккуратно сложена одежда – джинсы, свитер, нижнее бельё, всё новое, с бирками, всё точно моего размера.

Кто-то заходил пока я спала.

Приносил одежду.

Смотрел на меня спящую.

Мурашки пробегают по коже – неприятные, липкие мурашки от мысли что я была беззащитна, без сознания, а кто-то стоял надо мной, смотрел, может даже трогал, и я не знала, не чувствовала, не могла защититься.

Одеваюсь быстро, натягивая одежду как броню, как защиту, хотя понимаю что это иллюзия, что никакая одежда не защитит меня здесь, но хоть что-то.

Подхожу к двери, пробую ручку – заперта, конечно, чего я ожидала? – но тут слышу шаги за дверью, звук ключа в замке, и я инстинктивно отступаю на шаг назад, не зная чего ожидать.

Дверь открывается.

Входит Фатима с подносом, на котором стоит кофе, круассаны, фрукты, йогурт – завтрак для принцессы в золотой клетке.

– Доброе утро, – говорит она ровным голосом, ставя поднос на столик. – Проспала долго. Это хорошо. Организму нужен был отдых.

Я молчу, не зная что ответить, и Фатима оценивающе оглядывает меня с головы до ног:

– Оделась. Умылась. Волосы заплела. – Кивает одобрительно. – Значит решила жить, а не помирать. Правильное решение.

– У меня не было выбора, – хрипло произношу я, и голос звучит чужим, простуженным, словно я неделю кричала и сорвала связки.

– Выбор всегда есть, девочка, – возражает Фатима, подходя к окну и распахивая шторы полностью, впуская в комнату яркий утренний свет, от которого я щурюсь. – Можно выбрать жить или выбрать умереть. Можно выбрать бороться или выбрать сдаться. – Оборачивается, смотрит на меня. – Ты выбрала жить и бороться. Я это вижу. В глазах твоих огонь ещё не потух.

– Какая разница что я выбрала, – устало говорю я, опускаясь на кровать, – если я всё равно здесь, взаперти, без права голоса, без будущего?

– Разница огромная, – резко обрывает меня Фатима, и в голосе её впервые слышится что-то похожее на раздражение. – Одни ломаются за день и превращаются в овощи, которые просто существуют, дышат, едят, спят, но внутри уже мертвы. Другие держатся, ищут выход, адаптируются, выживают. – Пауза, тяжёлая, давящая. – Первых жалко. Вторых – уважаю.

Я смотрю на неё долго, пытаясь понять что за женщина передо мной: союзник? враг? просто наблюдатель? – но лицо её непроницаемо, как маска, и прочитать ничего невозможно.

– Ешь, – коротко бросает она, направляясь к двери. – В десять спустишься вниз. Хозяин велел представить тебя… – Запинается. – Велел познакомить с домом.

– А если не спущусь? – вызывающе спрашиваю я, хотя прекрасно понимаю что это глупо, что у меня нет рычагов давления, нет силы, нет ничего кроме слабого упрямства.

Фатима останавливается в дверях, не оборачиваясь:

– Тогда он поднимется сам. – Голос становится тише, почти предупреждающим. – Поверь, лучше спуститься самой.

Уходит, и я слышу как поворачивается ключ, но на этот раз дверь не запирается до конца – слышу только один щелчок вместо двух.

Тест?

Проверка?

Посмотрим на что способна пленница если дверь не заперта наглухо?

Встаю, подхожу к двери, тяну ручку – открывается.

Сердце бешено колотится, адреналин вбрасывается в кровь такой мощной волной, что на секунду кружится голова, и я стою на пороге открытой двери, глядя в пустой коридор, и думаю: бежать? прямо сейчас? вниз по лестнице, к выходу, к воротам?

Но тут же разум включается, холодный, трезвый, беспощадный: охрана, камеры, собаки, забор четыре метра высотой, у меня нет обуви кроме домашних тапочек, нет телефона, нет денег, нет плана, и даже если я чудом выберусь за ворота, он найдёт меня за час, максимум два, и тогда наказание будет таким, что лучше бы я не пыталась.

Нет.

Не сейчас.

Не так.

Побег нужно планировать, готовить, выжидать момент.

Закрываю дверь, возвращаюсь к столику, сажусь, смотрю на завтрак.

Кофе пахнет божественно – арабика, свежемолотая, с лёгкими нотками шоколада и орехов, – и желудок снова предательски урчит, напоминая что последний нормальный приём пищи был позавчера.

Ем медленно, методично, заставляя себя жевать тщательно, глотать, хотя каждый кусок проходит через горло с трудом, застревает комом, и я запиваю кофе, горячим, обжигающим, который хоть немного возвращает меня к жизни.

Круассаны свежие, воздушные, тают во рту, фрукты спелые, сладкие, йогурт густой, с натуральными ягодами – еда как в пятизвёздочном отеле, еда как для любимой дочери, еда как для принцессы.

Только я не принцесса.

Я пленница.

И вся эта роскошь – просто способ показать мне контраст: смотри, как хорошо тебе будет если будешь слушаться, и как плохо если нет.

Кнут и пряник.

Классика дрессировки.

Доедаю, допиваю кофе, встаю, подхожу к зеркалу, смотрю на себя критически: лицо всё ещё бледное, но уже не такое мертвенное, глаза чуть живее, спина прямая.

Надо держаться.

Не показывать слабость.

Не давать ему видеть меня сломленной.

Это единственное оружие которое у меня есть – гордость, достоинство, внутренний стержень, который он не может отнять силой.

Глубокий вдох.

Выдох.

Фатима открывает дверь.

– Тебя ждут.

– Где он? – спрашиваю я, не уточняя кто «он», потому что мы обе знаем.

– В спортзале, – кивает Фатима куда-то в сторону. – Подвал. Тренируется. Каждое утро два часа. Режим.

– А потом?

– Потом ты его увидишь, – усмехается она. – Он велел тебе спуститься к нему после завтрака.

Холод пробегает по спине.

– А если я не спущусь?

Фатима смотрит на меня долго, оценивающе:

– Тогда он поднимется сам. И поверь, девочка, лучше спуститься самой.

Доедаю в тишине, допиваю кофе, встаю.

– Где этот спортзал? – спрашиваю, и голос звучит ровнее чем я ожидала.

– Вниз по той лестнице, – Фатима кивает на дверь в конце кухни. – Прямо и налево. Не ошибёшься – услышишь.

Иду к двери, открываю – за ней узкая лестница вниз, в подвал, и я спускаюсь, и с каждой ступенькой становится всё громче – удары, тяжёлые, ритмичные, мясо об мясо, и мужское дыхание, глубокое, контролируемое.

Поворачиваю налево, открываю дверь.

И замираю.

Передо мной – огромный спортзал: боксёрские мешки, грузовые тренажёры, скамьи, стойки, зеркала во всю стену, а посреди всего этого – Рустам.

Он бьёт по мешку – без перчаток, голыми кулаками, и каждый удар такой силы что мешок раскачивается, цепи звенят, и я вижу его спину – широкую, мускулистую, покрытую шрамами и татуировками, мокрую от пота, видю как перекатываются мышцы под кожей с каждым ударом, как работает всё тело – ноги, корпус, плечи, руки, – мощная, отточенная, смертоносная машина.

Он в спортивных штанах и ничего больше, волосы мокрые, прилипли ко лбу, дышит ровно, несмотря на интенсивность, и я понимаю что он в идеальной форме, что это тело создано для боя, для убийства, для того чтобы ломать других людей пополам.

Останавливается, поворачивается, и я вижу его грудь – рельефную, со шрамом через левую сторону, с татуировкой волка на правой стороне груди, – видю как пот стекает по прессу, исчезает под поясом штанов, и я против воли замечаю что он красивый, чертовски красивый, хотя красота эта хищная, опасная, та что притягивает и убивает одновременно.

– Выспалась? – спрашивает он, хватая полотенце, вытирая лицо, и голос его спокоен, буднично, словно мы старые знакомые.

– Да, – хрипло отвечаю я.

– Хорошо, – кивает он, подходит к скамье, берёт бутылку воды, пьёт большими глотками, и я смотрю как движется его кадык, как течёт вода по подбородку на грудь, и отвожу взгляд, злясь на себя за то что смотрела. – Пойдём. Нам нужно поговорить.

Он идёт к выходу, и я иду следом, пытаясь не смотреть на его спину, на шрамы, которые как карта его жизни.

Поднимаемся наверх, он ведёт меня в кабинет – тот самый, который я видела утром, – закрывает дверь, проходит к столу, садится в кресло, откидывается назад.

– Садись, – кивает на стул напротив.

Сажусь, спина прямая, руки на коленях, смотрю на него в упор, не давая ему видеть страх.

Он изучает меня долго, молча, и взгляд его скользит по лицу, шее, груди, бёдрам, и я чувствую себя голой под этим взглядом, хотя одета полностью.

– Ты красивая, – наконец говорит он, и это не комплимент, это констатация факта, как будто он оценивает товар. – Породистая. Образованная. Из хорошей семьи. Идеально подходишь.

– Для чего? – выдавливаю я сквозь зубы.

– Для брака, – просто отвечает он, и я замираю, не веря что правильно расслышала.

– Что?

– Ты выйдешь за меня замуж, – повторяет Рустам спокойно, словно обсуждаем погоду. – Официально. Роспись в ЗАГСе, свидетельство, всё как положено.

– Вы сошли с ума, – шепчу я, и голос дрожит. – Я никогда…

– Выйдешь, – обрывает он. – Потому что у тебя нет выбора. И потому что это тебе выгодно.

– ВЫГОДНО?! – взрываюсь я. – Какого чёрта мне выгодно выходить замуж за похитителя?!

– Потому что иначе ты останешься здесь как пленница, – терпеливо объясняет он. – Без прав, без статуса, без будущего. А как моя жена ты получишь свободу передвижения, деньги на счёт, возможность доучиться. – Пауза. – Фиктивный брак, Анастасия. Просто бумага.

– Зачем вам это? – не понимаю я. – У вас миллиарды. Зачем вам фиктивная жена?

Он усмехается:

– Затем, что мне нужно легализовать часть активов. Совместный бизнес с супругой – идеальная схема для отмывания денег. Плюс ты русская, из приличной семьи, образованная. Ты – идеальное прикрытие. – Наклоняется вперёд. – И ты не из моего мира. Глупая. Мне такая и нужна.

Я смотрю на него, пытаясь понять врёт он или говорит правду, но лицо его непроницаемо, как маска. На то что глупой назвал плевать. Нужно быть достаточно умной, чтоб тебя считали глупой.

– А что я получу? – медленно спрашиваю я.

– Свободу относительную, – перечисляет он. – Будешь выходить из дома под охраной. Сможешь доучиться заочно не знаю на психолога например. Деньги на счёт – пятьсот тысяч рублей в месяц на личные расходы. Документы не заблокированы. – Пауза. – И я не буду трогать твоих подруг и родственников. Если будешь слушаться.

– А если не соглашусь?

Он откидывается в кресле, смотрит холодно:

– Останешься здесь пленницей. Без прав. Без денег. Без будущего. И рано или поздно сломаешься. – Усмехается. – Все ломаются. Просто вопрос времени.

– Вы мерзавец, – шиплю я.

– Да, – соглашается он без тени смущения. – Но мерзавец, который предлагает тебе сделку. Ты можешь быть пленницей в клетке. Или женой с привилегиями. Выбор за тобой.

Я молчу, перевариваю информацию, и мозг лихорадочно пытается найти выход, просчитать варианты.

Если соглашусь – получу больше свободы. Смогу выходить. Может быть сбежать.

Если откажусь – останусь здесь навсегда.

– Сколько времени? – спрашиваю я. – На сколько этот брак?

– Год минимум, – отвечает Рустам. – Потом разведёмся. Ты получишь отступные – квартиру в Москве и пять миллионов рублей. Сможешь начать новую жизнь.

– И вы меня просто отпустите? – не верю я. – После года?

– Отпущу, – кивает он. – Если выполнишь условия. Будешь вести себя как примерная жена на публике. Не попытаешься сбежать. Не будешь мне мешать.

– А в остальном? – задаю вопрос который жжёт язык. – Что вы… ожидаете?

Он смотрит на меня долго, и взгляд его темнеет, становится хищным:

– В постели? – усмехается. – Ничего. Пока ты сама не захочешь.

– Я никогда не захочу, – отрезаю я.

– Никогда – это долго, азиз, – произносит он тихо, вставая и обходя стол, останавливаясь прямо передо мной, нависая, и я чувствую запах его пота, одеколона, мужского тела, и что-то внутри меня сжимается, и это не страх, это что-то другое, что-то неправильное. – Год – это триста шестьдесят пять дней. Много может измениться.

Наклоняется ближе, так что я чувствую его дыхание на своей коже:

– Ты красивая. Я хочу тебя. Не буду врать. – Голос низкий, хриплый. – Но я не насильник. Не возьму силой. – Выпрямляется. – Но ты придёшь сама. Рано или поздно. Все приходят.

– Вы так уверены в себе, – шепчу я, и голос дрожит.

– Я знаю женщин, – пожимает плечами. – Знаю что они хотят. Силу. Власть. Уверенность. – Усмехается. – У меня всё это есть.

Разворачивается, идёт к окну, стоит спиной ко мне.

– Подумай до вечера, – бросает через плечо. – Дашь ответ за ужином. Восемь вечера. Не опаздывай.

– А если я откажусь?

Оборачивается, смотрит:

– Тогда останешься пленницей. И больше мы эту тему не обсудим. – Пауза тяжёлая. – Выбирай мудро, Анастасия.

Я встаю на трясущихся ногах, иду к двери, и рука уже на ручке, когда он говорит:

– И ещё. Не заходи в восточное крыло первого этажа. Там личная территория. Закрыто для тебя.

– Почему? – оборачиваюсь я.

– Потому что я так сказал, – холодно отвечает он. – Запомни правило: ты можешь ходить везде кроме моей спальни и восточного крыла. Нарушишь – пожалеешь.

Выхожу из кабинета, закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной, и всё тело трясётся.

Брак. Он хочет чтобы я вышла за него замуж. Фиктивно. Для отмывания денег. А что если это ловушка? Что если после брака он получит полную власть надо мной юридически? Или… это действительно шанс? Год терпеть. Играть роль. А потом свобода и деньги.

Если он не врёт. Но почему он мне верит что я не сбегу? Наверное потому что знает: у меня нет никого. Папа мёртв. Мама мертва. Подруги забудут меня через месяц. Тётя в Туле – старая и больная.

Мне некуда бежать. Некого звать на помощь. Я одна.

Иду по коридору, поднимаюсь в свою комнату, захожу, закрываю дверь. Сажусь на кровать, обхватываю голову руками. Думаю. Взвешиваю. И тут слышу – тихий звук, приглушённый, но явный.

Детский плач. Откуда-то снизу. Из восточного крыла?

Замираю, прислушиваюсь. Плач стихает, слышится женский голос – успокаивающий, тихий, – потом снова тишина.

Ребёнок.

В доме есть ребёнок.

В восточном крыле, куда мне запрещено. Почему он скрывает это от меня?

Чей это ребёнок?

Его?

Вопросы роятся в голове, но ответов нет. Встаю, подхожу к окну, смотрю на сад, забор, на мир за пределами этой клетки.

Год.

Триста шестьдесят пять дней.

Потом свобода. Если он не врёт. Если я выдержу. Если не сломаюсь. Глубокий вдох. Выдох.

К вечеру я дам ответ.

А пока…

Пока я узнаю чей этот детский плач в восточном крыле.

И почему он так боится чтобы я туда заходила.

_______

Она не отказала…Так и сказала "Нет"…Что ж. На ее нет будет моих тысяча "ДА"! Не хочет быть женой добровольно и фиктивно? Станет по принуждению и по настоящему!

Есть момент когда монстр внутри тебя перестаёт просить разрешения выйти наружу – он просто выламывает рёбра грудной клетки изнутри, разрывает лёгкие, выжигает остатки того что когда-то называлось совестью, и вырывается на свободу с рёвом, который слышен только тебе, и ты знаешь что надо бы остановиться, что есть черта за которой ты уже не человек, а тварь, но блядь, ты уже давно не человек, это просто иллюзия которую ты поддерживаешь для приличия, а сейчас, в три часа ночи, когда руки ещё липкие от чужой крови, а в венах бурлит коктейль из адреналина, виски и первобытной ярости – нахуй приличия, нахуй иллюзии, сейчас будет правда.

Стою под её дверью и знаю что не должен заходить. Не сейчас. Не в таком состоянии. Но рука уже поворачивает ручку – медленно, чтобы не разбудить раньше времени, – и дверь открывается беззвучно, и я захожу в её комнату как вор, как хищник, как ёбаный Аид, пришедший забрать Персефону в свой подземный мир без права на возвращение.

Она спит на большой кровати, под шёлковым одеялом, светлые волосы рассыпаны по подушке как нимб вокруг головы ангела, и лицо спокойное, расслабленное, ресницы длинные отбрасывают тени на бледные щёки, и губы приоткрыты, и она дышит ровно, глубоко, доверчиво, как ребёнок который не знает что в мире есть чудовища. А я – чудовище. Со стороны посмотреть – обычный мужик: два метра роста, широкие плечи, дорогой костюм (правда, весь в крови сейчас), красивое лицо со шрамом который делает меня брутальнее, а не уродливее. Но внутри – пустота. Холодная, абсолютная, тотальная пустота, где раньше была душа, но её выжгли войной, нищетой, первым убийством в шестнадцать лет, когда я смотрел как из человека вытекает жизнь вместе с кровью, и чувствовал не ужас, а облегчение, потому что это означало что я сильнее, что я выжил, что я – хищник, а не жертва.

С тех пор я только и делаю что доказываю миру и себе: я хищник, я на вершине пищевой цепочки, я – закон в своём криминальном королевстве. А она – добыча. Красивая, породистая, беззащитная добыча, которую я поймал в свои сети и теперь могу делать с ней что захочу, и никто, ни один ёбаный человек на этой планете не остановит меня, потому что у меня власть, деньги, люди, и я – бог в своём маленьком аду.

Подхожу к кровати тихо, хотя мог бы грохотать как слон – она не проснётся, сон глубокий, организм отключился от стресса, защитная реакция, видел такое сто раз у людей после травм. Сажусь на край кровати, матрас проседает под моим весом, и она шевелится, поворачивает голову, но не просыпается. Смотрю на неё долго, изучаю, пытаюсь понять что это – желание? одержимость? месть её мёртвому папаше, который осмелился не вернуть мой долг? Хуй знает. Знаю только что хочу её так, что член встал ещё внизу, когда я мыл кровь с рук и думал о том, что она спит наверху в моём доме, в моей постели (ну, в гостевой, но это теперь тоже моё, потому что она моя), и никто не защитит её, и я могу взять что захочу.