Читать книгу "Всё об Орсинии"

– О да, – согласился Косте. – И к тому же она очень современная женщина.

Это была мягкая, но убийственная оценка провинциала, находящегося на своей территории и сознающего свои преимущества. Косте смотрел на Пьеру без улыбки; ее-то он принимал безусловно, считал ровней себе, разговаривал с ней доверительно и просто, и она сразу почувствовала, как восстанавливается и крепнет ее уважение к самой себе. Затем Косте заговорил с ней на какую-то отвлеченную тему; они с удовольствием поболтали, и Пьера вдруг поняла: на самом деле ее неудачная беседа с баронессой была неким сражением, которое она, Пьера, проиграла. Но почему сражением? Из-за чего? И почему она не сумела поговорить с этой красивой женщиной так же легко и свободно, как сейчас с господином Косте?

– А в Айзнаре есть патриоты, господин Косте? – спросила вдруг Пьера.

Он как будто немного удивился ее вопросу, но, помолчав, ответил вполне серьезно:

– Патриоты? Вы, видимо, имеете в виду сторонников национальной идеи? Да, разумеется. Либеральные традиции здесь очень стары. Они уходят корнями в борьбу западных провинций против власти монархов, занимавших престол в Красное. Во всяком случае, так мне представляется. И некая привычка к независимости осталась у нас еще с тех пор.

– Но эти патриоты или националисты, они ведь хотят реставрации монархии, разве нет?

– Да, разумеется. Вступление на престол герцога Матиаса означало бы конец австрийского владычества.

– Значит, им не нравится великая герцогиня Мария только потому, что она австриячка?

– По сути – да.

– А я думала, что эти люди вообще не хотят больше никаких королей, – по-детски задумчиво и разочарованно протянула Пьера. – А так, пожалуй, эти перемены и волнений-то особых не стоят!

– О нет, тут вы не правы! Если герцог Матиас станет королем, то, получив престол и корону из рук своего народа, он обязан будет подчиняться конституции и ассамблее. И в таком случае он будет уже не единственным источником и носителем власти, а всего лишь ее механизмом. – Он объяснял все это Пьере очень серьезно, не делая скидок на ее возраст и провинциализм. – А вы что же, интересуетесь националистическим движением, контесина?

– Не знаю. Я просто ничего этого раньше не понимала…

– Это очень сложная проблема. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь по-настоящему понимал, что такое «национализм» и почему те, кто больше всего любит слово «свобода», стремятся к особой, национальной судьбе для своей страны, тогда как те, кто отрицает наличие старинных языковых и культурных традиций, зачастую готовы пожертвовать всякой свободой во имя мира.

– А вы радикал, господин Косте?

– Я? Конечно же нет, контесина.

– Но разве наша страна не должна снова обрести независимость? С какой стати нами правят австрийцы? Они ведь даже языка нашего не знают! И почему они не разрешают нам иметь собственных правителей?

– Хотя бы потому, что все на свете взаимосвязано и мир, наступивший после поражения Наполеона, чрезвычайно хрупок. Даже самый слабый противник империи, вроде нас или северных итальянских герцогств, мог бы этот мир расшатать – будь мы вольны выбирать, чьими вассалами нам становиться.

– Но стоит ли чего-нибудь такой мир, раз он настолько непрочен?

– Может быть, и нет, – задумчиво промолвил Косте, точно прислушиваясь к самому себе. – Однако любой мир лучше войны, правда?

– Конечно! – воскликнула Пьера с глубокой убежденностью. – Но ведь радикалы, насколько я знаю, к войне и не стремятся. Они просто хотят убрать отсюда австрийцев, хотят иметь возможность свободных выборов, хотят своего короля… Разве не так?

Косте кивнул.

– Независимость, свободные выборы, представительство всех слоев населения в ассамблее, реформирование или ликвидация прогнивших институтов – все это поистине великие дела. Но если даже всех этих перемен и можно добиться без революции или войны, то уже в них самих заключена потенциальная возможность войны или революции, ибо они слишком велики и сложны как для общества, так и для отдельного человека; они как бы подминают под себя и самого этого человека, и все то хорошее, что было и еще может быть в его жизни. Там, где люди очень бедны, реформы являются, по сути дела, их единственной надеждой. А потому в Ракаве и Фораное радикальное движение растет год от года. Но здесь, на западе, настоящей нищеты практически нет; здесь почти каждый в силах сам выбрать для себя жизненный путь. Мы здесь, в Айзнаре, кое-чего достигли; не очень многого, разумеется, но все же. И для этого нам потребовалось несколько веков. Но если смешать достигнутое нами и наши возможные достижения с запросами и потребностями населения других районов страны, других классов, других социальных групп, то через пять лет от наших успехов не останется и следа. Я горжусь той жизнью, которой живу сам и которую разделяю с такими же, как я; эти люди мне дороги. И я без особой симпатии отношусь к тем, кто, желая переделать наш мир, разрушит мой маленький уютный мирок, этот уголок благоденствия на нашей печальной земле.

Пьера слушала очень внимательно и понимала Косте. Чтобы угадать, что именно ему так дорого в этой жизни, что он хотел бы любой ценой сохранить, довольно было посмотреть на него самого, на его сынишку, на его замечательный дом, на его тихий красивый город, наполненный шумом дивных фонтанов. Для таких, как он, и для него самого любые перемены в жизни непременно обернулись бы потерями. И поскольку Косте очень нравился Пьере, нравилась его серьезная манера говорить с ней как со взрослой, она охотно с ним соглашалась. Реформы, конечно, дело хорошее, но… где-нибудь в другом месте, где они более необходимы, чем здесь, думала она.

Она, впрочем, понимала, что, рассуждая так, предает Итале, отказывается от его идей и упований. И понимание этого было ей даже приятно! Ну и пусть! И очень хорошо! Пусть Итале будет радикалом, пусть о нем говорит хоть весь Красной, пусть баронесса Палюдескар хвалит его на все лады! Ей, Пьере, это совершенно безразлично, как безразлично и то, чем Итале со своими дружками занимается там, в Красное. Она-то сейчас живет в Айзнаре, и она сама себе хозяйка! После разговора с Косте она точно освободилась наконец от одежд и привычек школьницы; в ней блеснула природная живость, точно искра огня в темно-красной глубине граната. В итоге вокруг них с Косте собралась целая группа людей, и она, Пьера, оказалась как бы центром этой группы! Заиграла музыка – в Айзнаре на Новый год всегда устраивали танцы, – и Пьера, уже не смущаясь, тоже закружилась по залу. Она была в новом платье серого шелка; пышная юбка с одной стороны была подколота розой из золотой парчи. В эти минуты Пьера была очень хороша – стройная, гибкая, с высоко и гордо посаженной головой; на ее смуглом, румяном личике в любую минуту готова была вспыхнуть улыбка в ответ на шутку или приглашение к танцу. Дживан Косте наблюдал за нею и не в силах был отвести от нее глаз. Пьера и баронесса Палюдескар двинулись навстречу друг другу в танце, обменялись изящным реверансом, с шелестом смешав лиловые и серые шелка, и снова отступили, каждая заняв прежнее место в своем ряду. Косте наслаждался, видя, с какой живой и непосредственной грацией Пьера вместе с партнером исполняет очередную сложную фигуру танца, с каким удовольствием она лакомится ванильным мороженым, выбирая из вазочки все до последней капельки. Наконец он не выдержал: направился через весь зал к присевшей отдохнуть Пьере и пригласил ее на следующий танец. Девушка удивленно вскинула на него глаза: со дня смерти его жены не прошло еще и двух лет и обычно Косте в танцах не участвовал.

– Хорошо, – сказала она, встала и взяла его под руку.

И тут же фортепьяно, скрипка и контрабас заиграли прелестный игривый полонез.

Однако закончить танец они не успели: музыка вдруг стихла, и в наступившей тишине изящные французские часы на камине прозвонили полночь.

– Ну вот и Новый год! – воскликнул Косте. – Ну что ж, Пьера, мы с вами вместе завершили старый год, так давайте вместе начнем и новый, вы согласны?

Он подал музыкантам знак, снова заиграла музыка, и Пьера, так и не ответив ему, приготовилась продолжать прерванный танец.

– Какая очаровательная девочка эта ваша юная графиня из Монтайны, – сказала Луиза Палюдескар сестре Дживана Косте.

– Да, очень милое дитя, – откликнулась та. – А где она, кстати сказать? Мне нужно кое-что ей сказать, но я нигде не могу ее отыскать. С прошлого года! – И старая дева тихонько засмеялась.

– Еще бы! Она же весь прошлый год с вашим братом протанцевала! – подхватила ее шутку Луиза.

– Ну да, с моим братом… – машинально повторила госпожа Косте и снова принялась высматривать Пьеру среди танцующих. – Господи, как приятно, что Дживан снова танцует! – сказала она. – Он так давно этого не делал!

– Он был нездоров? – спросила Луиза, подавляя зевоту.

– Через месяц исполнится два года, как он потерял жену. Я так рада, что он из доброты к девочке хоть на минутку отвлекся от своего горя!

Из доброты! К девочке! Луиза смотрела на госпожу Косте. Губы той были сжаты, пальцы крепко переплетены. Возможно, она проплачет все утро нового года в своей аккуратной спаленке наверху, куда не входил ни один мужчина, кроме ее отца и брата, но здесь, в обществе, она никому своих чувств не покажет – не позволят робость и гордость. Да, собственно, чего и ждать от этих айзнарцев, думала Луиза; для них существует только их собственный замкнутый мирок, в котором они неизменно и невыносимо вежливы друг с другом. И Луиза, перестав сопротивляться усталости и скуке, зевнула.

– Да, на них действительно приятно смотреть, – сказала она.

Глаза Дживана Косте на смуглом лице пылали как угли, когда он кружил по залу Пьеру Вальторскар в сером шелковом платье. Луиза еще некоторое время смотрела, как они танцуют, потом снова зевнула, уже открыто, даже с некоторым вызовом.

Под конец бала она опять подошла к Пьере:

– Знаете, мне было чрезвычайно приятно поболтать с вами о нашем общем друге, контесина. Возможно, нам еще удастся побеседовать, когда Итале приедет.

– А он собирается приехать?

– Разве он вам не сообщил? Он, возможно, приедет сюда в марте недели на две – вместе с моим братом.

– О, как это было бы хорошо! – воскликнула Пьера. – Я так рада, что познакомилась с вами, баронесса! До свидания, спокойной вам ночи!

И она снова умчалась куда-то, счастливая, семнадцатилетняя, пьяная от танцев. Даже в дверях Луиза все еще слышала ее звонкий мелодичный смех.

А после каникул Пьера вернулась в монастырскую школу, надела форменное платье, смиренно ходила вслед за монахиней по четвергам и каждое утро целый час простаивала на коленях в холодной часовне; однако благочестие, к которому она так стремилась и которым упивалась целых три месяца, испарилось, оставив в ее душе лишь слабый, точно выдохшиеся духи, аромат святости. Теперь Пьера с нетерпением ждала конца недели не из-за воскресной мессы, а из-за субботнего вечера, когда ей с четырех до одиннадцати разрешалось бывать у Белейнинов. Она заранее знала все, что там будет происходить: чай в гостиной, тихая беседа, переодевание к обеду, обед в присутствии одного-двух старых друзей или близких родственников, затем кофе, возможно, немного музыки, а затем глава семьи непременно проводит ее пешком до монастыря. Вот и все. Но она неизменно теперь оказывалась в центре этих тихих вечеров, точно они устраивались специально для нее и служили ей уроками, самыми счастливыми и приятными уроками одной из самых тонких дисциплин на свете. А Пьера была прилежной и способной ученицей, и уже через месяц-полтора любой незнакомец принимал ее за уроженку Айзнара, хорошо воспитанную, умненькую и приятную в общении дочь одного из здешних старинных аристократических родов. Наградой за примерное поведение явилось то, что все вокруг были к ней добры, ценили ее и принимали как свою. Награда, возможно, не вполне отвечала бы приложенным усилиям, если бы не два сопутствующих обстоятельства. Первое заключалось в том, что от нее требовалось лишь внешнее соблюдение здешних правил, но на чувства ее никто не посягал. Пьеру научили должным образом держаться – это тонкое искусство строилось на самообладании, – однако в душу ей не лезли. А второй причиной стремиться по субботам к Белейнинам был Дживан Косте, печальный вдовец вдвое старше Пьеры, неизменный гость этих вечеров.

– Как я рада, что Дживан вновь стал самим собой! – сказала как-то раз госпожа Белейнин, когда они втроем пили кофе, и ее супруг подхватил, чуть заикаясь:

– Что ж, есть б-бальзам в Галааде[29]29
  Ср.: «Разве нет бальзама в Галааде? разве нет там врача?» (Иер. 8: 22).


[Закрыть].

И оба улыбнулись, и улыбка эта каким-то образом относилась к Пьере, поэтому она улыбнулась в ответ, чувствуя себя нужной и любимой. Как они все добры к ней! Это же просто замечательно! И пусть так продолжается всегда, пусть ничего не меняется…

В первую субботу марта она в четыре пришла под дождем к Белейнинам и обнаружила там Дживана Косте. Он часто заходил к ним по вечерам, но явиться без приглашения днем в субботу… Госпожа Белейнин была растеряна. Она говорила больше, чем нужно, Косте, напротив, был чрезвычайно молчалив. Разлив чай, госпожа Белейнин поднялась и с некоторым смущением сказала:

– Пожалуй, я сама поднимусь и позову Альбрехта; он, должно быть, у себя в кабинете. – И она поспешно вышла, оставив Пьеру и Косте наедине.

Женский инстинкт, два месяца подготовки, простая догадливость – все это подсказывало Пьере, что сейчас произойдет, но она не желала слушать эти подсказки, она заткнула уши, чтобы не слышать их настойчивого шепота. И точно назло им, спросила у Дживана Косте:

– Вы давно виделись с баронессой Палюдескар?

– Недавно.

– А я не видела ее с новогоднего вечера, с того бала у вас в доме. Разве что пару раз мы раскланивались с ней, случайно встретившись на улице. Она так прекрасна, так совершенна и элегантна! Когда мы с другими девушками из монастырской школы парами идем по улице и вдруг встречаем ее, я чувствую себя и всех остальных учениц зверюшками из Ноева ковчега…

Дживан заставил себя улыбнуться, но не сказал ни слова.

– Хотя мы обе – и я, и она – знаем, что у нас есть общий друг, – продолжала между тем Пьера. – Не странно ли это? Ведь мы родом из столь далеких друг от друга мест. Он, конечно, теперь живет в Красное. Баронесса говорила, что он, возможно, посетит этой весной и Айзнар. И все-таки очень странное возникает чувство, когда человек, которого ты совершенно не знаешь, оказывается близким знакомым того, кого ты знаешь с детства! Верно?

Совсем не то она говорит, совсем не то! Пьера так дрожала, что даже зубы стучали. Она умоляюще посмотрела на Косте, надеясь все же заставить его сказать хоть что-нибудь и прервать наконец ее дурацкую болтовню. И пусть упадет топор палача!

Он предложил ей руку и сердце. И она ответила согласием.

Пьера глядела на переплетенные пальцы их рук. Интересно, думала она, когда он успел снять с руки золотое обручальное кольцо? Только сегодня или все-таки раньше? До этого ей и в голову не приходило проверить, носит ли он это кольцо. Рука у него была смуглой и сильной, с ухоженными ногтями; на такую руку приятно было смотреть, приятно чувствовать ее теплое пожатие.

– Пьера… о Господи! – прошептал он, и она почувствовала – с тревогой и радостью, – что он весь дрожит. Он выпустил ее руку и несколько раз прошелся по комнате. – Я напишу твоему отцу! – сказал он ей почему-то угрожающим тоном.

– Ну конечно. И я тоже.

– У меня ребенок…

– Я с ним хорошо знакома!

– К тому же мне скоро сорок! – сказал он, заглядывая ей в лицо.

– Тридцать восемь, – возразила она.

Это отрезвило его.

– И все равно это вряд ли понравится графу Вальторскару, – сказал он, хотя уже значительно спокойнее. – Тебе ведь только семнадцать.

– Моей матери тоже было семнадцать, когда они с отцом поженились. А ему было тридцать три. Да и вообще папе почти всегда нравится то, что я делаю.

– Но его, конечно же, не обрадует то, что он может потерять тебя, Пьера.

– Но… мы же будем иногда приезжать, правда? К нам, в Малафрену? – На этот раз смутилась она.

– Конечно будем!

– Ну, тогда все в порядке.

И печаль Пьеры улетучилась без следа. Слово «потерять» ранило ее сердечко как острый нож, но боль она чувствовала лишь мгновение: потерять отца, потерять озеро, дом, лестницу с толстыми купидонами… Нет, это совершенно невозможно! Конечно же, она будет часто приезжать домой! Ей совсем не обязательно постоянно жить здесь, в долине. И она решила больше об этом не думать.

А Дживан Косте, перестав наконец метаться по комнате, думал о том, что бы такое еще теперь сказать Пьере, какое еще препятствие нарисовать для нее, хотя вступить с нею в брак он сейчас хотел больше всего на свете. Пьера ободряюще улыбнулась ему. Ей было искренне его жаль и совсем не хотелось смотреть, как он мучается. Он был в эти минуты очень красив – гордая посадка головы, суровое смуглое лицо… Увидев, как ласково она ему улыбается, он сглотнул комок в горле, но так ничего и не сумел ей сказать.

– Я думал… может быть, к следующему Рождеству… – с трудом выговорил он.

– Только к следующему Рождеству?

– Твой отец наверняка захочет, чтобы ты доучилась этот год в монастыре Святой Урсулы. И потом, год – это… соответствует нашим обычаям… собственно, даже меньше чем год…

– Десять месяцев, – мечтательно сказала она, разглядывая свои руки.

– Может быть, это слишком скоро?

– О нет! А нам нужно сразу объявить об этом?

– Нет, пока ты сама не захочешь, – сказал он с облегчением, явно за что-то ей благодарный. Она не поняла, за что именно.

– Но мне бы очень хотелось сразу все рассказать Белейнинам! И папе. И Лауре. О, я уверена, Лаура очень понравится вам, господин Косте!

– Меня зовут Дживан, – напомнил он вежливо, и оба они, рассмеявшись, посмотрели друг другу в глаза.

И Пьера вдруг заметила, что этот взрослый мужчина растерян, как мальчишка; и она снова рассмеялась. Это приносило такое огромное облегчение – смеяться.

– Кто такая Лаура? – спросил он.

– Моя лучшая подруга, Лаура Сорде. – Произнося это имя, Пьера вдруг снова смутилась. – Она ужасно милая! – И она потупилась, точно примерная школьница.

Дживан Косте чувствовал себя с нею гораздо свободнее, когда она смущалась вот так, а не предлагала ему немедленно исполнить то, во что сам он еще не до конца поверил. Он подошел к ней совсем близко, ласково взял за руку и с нежностью сказал:

– Хорошо, девочка. Я буду только рад, если ты поговоришь со своими родственниками. Я хочу, чтобы у тебя было достаточно времени, чтобы проверить себя. Я чувствую, что мне… Знаешь, для меня даже просто любить тебя – уже огромное счастье… А теперь я, пожалуй, пойду. И вернусь, когда ты сама позовешь меня.

– Сегодня вечером?

– Хорошо, сегодня вечером, – согласился он с той же ласковой улыбкой, которая так меняла его суровое лицо, и тут же ушел.

Четыре стакана чаю в серебряных подстаканниках продолжали остывать на столе. Пьера вскочила и бросилась искать госпожу Белейнин. Ей не хотелось оставаться в одиночестве. Женщины встретились на лестнице.

– Он ушел? – встревоженно спросила старшая.

– Да, – ответила Пьера и вдруг разрыдалась.

– О моя дорогая, девочка моя! – шептала госпожа Белейнин, обнимая Пьеру и баюкая ее в своих объятиях. – Ну-ну, не плачь, все уже позади. Это я виновата! Зря я оставила вас наедине!

– Но я совсем и не собиралась плакать! – И Пьера зарыдала еще горше, уткнувшись лицом в мягкое, душистое плечо госпожи Белейнин.

– Бедная детка, все это наша вина. До чего же я глупа! Ах, какое несчастье, какое несчастье!

– Но это вовсе не несчастье… знаете, мы скоро поженимся… на следующее Рождество! И я понятия не имею, с чего это я так расплакалась!

– На следующее Рождество? Так вы помолвлены? – Госпожа Белейнин совсем растерялась и тоже заплакала. – Ах, боже мой! Я ведь не поняла… мне показалось, мы совершили ужасную ошибку… Но отчего все-таки ты плачешь, Пьера? Что тебя огорчает?

Ей был виден только широкий, чистый и по-детски упрямый лоб Пьеры, потому что девушка по-прежнему прятала лицо у нее на плече. Она повторила свой вопрос еще более ласковым тоном, ибо и сама обладала живой и чувствительной душой; к тому же ни одна из ее собственных дочерей, ныне ставших спокойными и уверенными в себе женщинами, даже в семнадцать лет никогда не прижималась так к ее плечу, чтобы выплакаться, чтобы поведать матери о своем душевном смятении и обуревающих их страстях.

– Ничто меня не огорчает, я очень, очень счастлива! – еле выговорила Пьера и зарыдала так, что госпожа Белейнин тут же прекратила всякие расспросы и повела девушку в спальню, чтобы та хоть немного успокоилась.

– Ну, ну, Пьера, – шептала она, – хватит, довольно плакать, все уже позади…