Текст книги "Пророк в своём отечестве. Фёдор Тютчев. Россия. Век XIX"
![](/books_files/covers/thumbs_240/prorok-v-svoem-otechestve-fedor-tyutchev-rossiya-vek-xix-260717.jpg)
Автор книги: Вадим Кожинов
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Глава третья
Поколение любомудров
Дух силы, жизни и свободы
Возносит, обвевает нас!..
И радость в душу пролилась,
Как отзыв торжества природы,
Как Бога животворный глас!..
Москва. 1821
Как уже говорилось, на рубеже 1816–1817 годов Тютчев вместе с Раичем начал посещать лекции университетских профессоров – прежде всего А. Ф. Мерзлякова, который был и достаточно значительным поэтом начала XIX века, чьи лучшие песни живы до сих пор. Вскоре эти посещения сделались регулярными; Тютчев стал, как это тогда называлось, вольнослушателем Московского университета, а осенью 1819 года держал экзамены по истории, географии и языкам (латинскому, немецкому, французскому) и был зачислен в состав «своекоштных студентов» словесного факультета.
Между прочим, именно к этому времени завершились реставрация и обновление здания университета на Моховой улице, воздвигнутого в свое время великим Казаковым и сильно пострадавшего в 1812 году. Новый, полный особого обаяния облик в духе московского ампира придал университету один из лучших мастеров этой эпохи Дементий Жилярди. На втором этаже центральной части здания (точнее, ее правой половины) размещались аудитории словесного факультета, в которых Тютчев постоянно бывал в течение пяти лет (с 1817 по 1821 год).
Как вспоминал позднее Погодин, «всего важнее для образования в университете было общество, где студенты взаимною беседою образовывались». В это «общество» входили и молодые люди, которые формально не принадлежали к студенчеству – скажем, воспитанники Благородного пансиона при Московском университете (в тютчевские времена пансион этот соединял в себе черты среднего и высшего учебного заведения). Пансион помещался вблизи университета, на углу Тверской и Газетного переулка, теперь на его месте стоит здание Московского телеграфа; здесь, между прочим, проходили тогда собрания Общества любителей российской словесности, членом которого, как мы знаем, с 1818 года был Тютчев.
Невдалеке, по другую сторону от Тверской, на Большой Дмитровке, на месте дома № 11 помещалось созданное в 1815 году Московское учебное заведение для колонновожатых, на основе которого позднее сложилась российская Академия Генерального штаба. Это было наиболее культурное военное учебное заведение, воспитанники которого, в частности, постоянно участвовали в общественной и литературной жизни университетских кругов. Здесь учился старший брат Тютчева Николай – впоследствии полковник Генерального штаба. С университетом были тесно связаны и многие юноши, которые в студенческие годы Тютчева получали домашнее образование под руководством университетских преподавателей.
И именно в московской университетской среде сложилось ядро целого поколения деятелей отечественной мысли, литературы, культуры в целом, – поколения, выступившего на авансцену культурной жизни во второй половине 1820-х годов, после поражения декабристов. В этом нет ничего удивительного: Московский университет и ранее, и позже не раз являл собой настоящее горнило культурного и идеологического творчества России, горнило, в котором выплавлялись многие важнейшие движения русской мысли и общественной деятельности, – начиная с Николая Новикова и его круга.
Наиболее, пожалуй, выразителен тот факт, что в значительной мере именно в Московском университете сформировалось и поколение, непосредственно предшествующее тютчевскому, – поколение декабристов. Это может показаться неожиданным: более популярно представление, что декабристы явились прежде всего из среды петербургских гвардейских офицеров, прошедших через Отечественную войну. Но одно не противоречит другому: многие воспитанники Московского университета или пансиона в 1812 году стали офицерами, а позднее образовали идейное ядро декабристских организаций.
Так, среди учредителей раннедекабристского Союза спасения решающую идейную роль играли питомцы Московского университета, во время Отечественной войны ставшие офицерами, – Александр Муравьëв (основатель и председатель союза) и его братья Михаил и Николай, Иван Якушкин, Сергей Трубецкой, Никита Муравьëв, Николай Тургенев, Михаил Фонвизин и другие. Иногда ошибочно полагают, что своего рода колыбелью декабристской идеологии был будто бы Царскосельский – пушкинский – лицей. В действительности же лицеисты – Пущин, Кюхельбекер, Вольховский, – будучи на несколько лет моложе основоположников декабризма, присоединились к уже сложившемуся движению. Это касается и самого Пушкина (не являясь членом декабристских организаций, он всë же принадлежал именно к декабристскому поколению).
Воспитанниками Московского университета были также Чаадаев, Грибоедов, Александр Тургенев, не принимавшие практического участия в деятельности декабристов, но сыгравшие громадную роль в духовном развитии этого поколения.
Названные люди находились в Московском университете всего за пять-семь лет до того, как туда пришел Тютчев. А в самый момент его появления в здании на Моховой улице завершали свое образование наиболее молодые участники декабристского бунта – Михаил Бестужев-Рюмин, Пëтр Каховский, Николай и Павел Бобрищевы-Пушкины, Фëдор Вадковский. Хотя Отечественная война уже закончилась, все они после университета стали офицерами: такова была общая судьба поколения. В тесной связи с этими студентами университета развивались и ставшие декабристами (опять-таки самыми молодыми из них) воспитанники Московского учебного заведения для колонновожатых – Александр Корнилович, Николай Басаргин, Пëтр Муханов, Николай Заикин и другие.
Короче говоря, едва ли не каждый пятый из числа декабристов вырастал в московской университетской среде; но еще характернее тот факт, что именно из этой среды вышло большинство идейных основоположников движения – Александр и Никита Муравьëвы, Иван Якушкин, Сергей Трубецкой, Николай Тургенев и другие. Именно эти люди создавали первые декабристские организации – Союз спасения и Союз благоденствия. Если же мы обратимся к истории позднейшего Северного общества декабристов, созданного в 1821 году, выяснится, что из пяти его основателей трое – Никита Муравьëв, Николай Тургенев, Сергей Трубецкой – питомцы Московского университета.
Когда Тютчев пришел в Московский университет, самые молодые из декабристов как раз оканчивали его курс, готовясь стать просвещенными офицерами. Университетская атмосфера еще была во власти декабристских веяний.
К этому нельзя не добавить, что и семейное окружение Тютчева было пронизано теми же веяниями. Видными декабристами стали племянники матери поэта – Василий Ивашев (в Сибири он обручился с приехавшей туда полюбившей его гувернанткой – француженкой Ле Дантю; об этой романтической истории не раз вспоминал позднее Тютчев) и Дмитрий Завалишин, между прочим, передавший в 1825 году Тютчеву список еще не опубликованного грибоедовского «Горя от ума».
Трое участников декабристских организаций оказалось в семье любимой сестры отца Тютчева, Надежды Николаевны: ее сын (то есть двоюродный брат поэта) Алексей Шереметев, муж ее старшей дочери Михаил Муравьëв и муж младшей – один из главных деятелей декабризма – Иван Якушкин. Все они постоянно бывали и даже жили в доме Тютчевых в Армянском переулке, а Иван Якушкин именно в этом доме был арестован после 14 декабря (Тютчев находился тогда в Петербурге)…
Но это еще не всë. Тютчев был теснейшим образом связан с едва ли не главным центром декабристских устремлений в Москве – домом Муравьëвых на Большой Дмитровке. Когда в 1819 году Тютчев стал студентом университета, его наставник Раич перешел в дом генерал-майора Н. Н. Муравьëва, чтобы воспитывать его младшего сына Андрея. Тютчев сохранил самые близкие отношения с Раичем и подружился с Андреем Муравьёвым, постоянно бывал в его доме.
А старшие сыновья Н. Н. Муравьëва – Александр, Николай и Михаил, – окончившие Московский университет накануне 1812 года, прошедшие Отечественную войну и участвовавшие в заграничных походах, стали, как уже говорилось, основателями первых декабристских организаций среди гвардейских офицеров Петербурга. С осени же 1817 года основная часть гвардии находилась в Москве, и старая столица надолго стала средоточием декабристского движения. Здесь под руководством Александра Муравьëва был создан насчитывавший более двухсот членов Союз благоденствия, в который, как уже упоминалось, приняли и Семëна Раича, жившего в доме Муравьëвых.
Тайные совещания руководителей Союза благоденствия проходили в казенной квартире полковника Александра Муравьëва в Хамовнических казармах (ныне – на Комсомольском проспекте), но, конечно же, атмосфера декабризма царила и в родном доме Муравьëва на Большой Дмитровке.
В этом обширном доме размещалось, помимо муравьëвской семьи, то самое Учебное заведение для колонновожатых, о котором шла речь выше. Оно было создано высокообразованным военным деятелем генерал-майором Н. Н. Муравьëвым (1768–1840), отцом трех братьев – участников декабристского движения. Здесь Тютчев навещал Раича и его воспитанника – младшего, четвертого Муравьëва; он, без сомнения, общался здесь с остальными братьями Муравьëвыми и со многими ставшими декабристами питомцами Учебного заведения для колонновожатых (то есть будущими офицерами Генерального штаба), в котором учился его старший брат Николай.
После 14 декабря более десяти родственников и близких знакомых Тютчевых отправились на каторгу и в ссылку. Это произвело столь сильное воздействие на мать поэта, Екатерину Львовну, что все последующие сорок лет жизни (до своей кончины в 1866 году) она испытывала неослабевающую тревогу о судьбе сына. Мать несколько успокаивалась лишь тогда, когда он был рядом с ней. 2 июля 1864 года Тютчев писал о матери: «Она ждет только моего отъезда, чтобы вернуться к своей постоянной мысли о ссылке меня в Сибирь».
Но Екатерина Львовна ошибалась: Тютчев не мог бы стать декабристом. Он очень рано вступил на иной путь, который избрало вместе с ним и большинство его сверстников, выраставших в той же университетской среде. Как бы невидимая грань разделила в начале 1820-х годов тогдашних молодых людей, родившихся в 1790-х годах, и тех, совсем еще юных, которые явились на свет одновременно или же двумя-тремя годами позже Тютчева.
В одни годы с Тютчевым в Московском университете или же дома под руководством университетских профессоров, в Благородном пансионе и Учебном заведении для колонновожатых учились, помимо уже не раз упомянутого Михаила Погодина, писатель, мыслитель и музыкальный деятель Владимир Одоевский (1803–1869), историк, естествоиспытатель и филолог Михаил Максимович (1804–1873), публицист и общественный деятель Александр Кошелев (1806–1883), поэт философского склада Дмитрий Веневитинов (1805–1827), литературный критик и философ Иван Киреевский (1806–1856) и его брат, знаменитый фольклорист Пëтр Киреевский (1808–1856), теоретик искусства и переводчик Николай Рожалин (1805–1834), критик, литературовед и поэт Степан Шевырëв (1806–1864), литератор, в будущем председатель Общества любителей российской словесности Николай Путята (1802–1877), философ и поэт Алексей Хомяков (1804–1860), писатель, теоретик искусства и дипломат Владимир Титов (1807–1891), дипломат и литератор Иван Мальцов (1807–1880), поэт и публицист Андрей Муравьëв (1806–1874), экономист и публицист Василий Андросов (1803–1841), поэт и переводчик Дмитрий Ознобишин (1804–1877); к этому кругу людей присоединились получившие образование в Петербургском благородном пансионе влиятельный литературный и музыкальный деятель Николай Мельгунов (1804–1867) и литератор, знаменитый библиофил Сергей Соболевский (1803–1870). Эти два десятка юношей, большинство из которых обычно называют «любомудрами» (русский эквивалент слова «философ»; о происхождении и смысле этого слова еще пойдет речь), стали своего рода ядром нового поколения, пришедшего на смену декабристской генерации.
Они обладали различной степенью одаренности и трудоспособности (некоторые из них вообще не сумели воплотить себя в значительных произведениях литературы или мысли), однако чрезвычайно важным для судеб отечественной культуры было их совместное воздействие на развитие литературы, искусства, культуры в целом.
Нельзя не сказать сразу же о том, что в дальнейшем эти юноши имели разные судьбы. Так, например, Степан Шевырëв стал в 1840-х и особенно в 1850-х годах крайним консерватором, непримиримым противником Белинского и Герцена, а Николай Мельгунов, напротив, сотрудничал с Герценом и был в 1856–1858 годах наиболее активным поставщиком материалов из России для «Колокола» и других герценовских изданий.
Тот факт, что пути людей, в юности выступающих как единая когорта, постепенно расходятся – и подчас очень далеко расходятся, – закономерен и типичен. Так, например, членами ранних декабристских организаций были Леонтий Дубельт, ставший впоследствии управляющим Третьим отделением (а ведь Дубельт даже попал под следствие и был занесен в «Алфавит» декабристов), и Михаил Муравьëв, будущий «усмиритель» польского восстания 1863 года…
Словом, при разговоре о поколении Тютчева, о любомудрах, необходимо иметь в виду, что речь идет пока только о первых шагах этого поколения, о его мировосприятии и деятельности в 1820–1830-х годах. Так, скажем, некоторые из названных ровесников Тютчева в 1840–1850-х годах стали ведущими представителями славянофильства – Хомяков, братья Киреевские, Кошелев. Но нельзя забывать, что славянофильство действительно сложилось лишь в 1840-х годах; в тридцатых годах Киреевский еще издавал журнал под выразительным названием «Европеец», и даже Погодин и Шевырëв были достаточно далеки от всесторонней идеализации России и решительного отрицания современного им Запада. В тридцатые годы тот же Шевырëв более всего гордился полученным им доброжелательным письмом Гёте…
Особенно показателен тот факт, что до сороковых годов сам Белинский относился к Погодину и Шевырëву – не говоря уже об Иване Киреевском – достаточно уважительно, а подчас даже восхищенно. Так, в 1834 году Белинский писал о Степане Шевырëве следующее: «Один из молодых замечательнейших литераторов наших, г. Шевырëв, с ранних лет своей жизни предавшийся науке и искусству, с ранних лет выступивший на благородное поприще действования в пользу общую… Одаренный поэтическим талантом… обогащенный познаниями, коротко знакомый со всеобщею историею литератур, что доказывается многими его критическими трудами и особенно отлично исполняемою им должностию профессора при Московском университете» и т. д.
Тогда же Белинский говорил о Михаиле Погодине: «Народному направлению много способствовал г. Погодин. В 1826 году появилась его маленькая повесть “Нищий”, а в 1829-м – “Черная немочь”. Обе они замечательны по верному изображению русских простонародных нравов, по теплоте чувства, по мастерскому рассказу, а последняя и по прекрасной, поэтической идее, лежащей в основании».
Итак, говоря о поколении любомудров, мы берем его на той ранней стадии развития (двадцатые-тридцатые годы), когда оно еще представляло собой нечто более или менее цельное, когда в нем еще не развились те «крайние» тенденции, которые, скажем, вызвали в сороковых годах ожесточенные нападки Белинского на Погодина и Шевырëва.
Жизнь и деятельность Тютчева невозможно действительно осмыслить без достаточно широкого знания и понимания пути его поколения. Между тем и до сих пор Тютчева нередко воспринимают как совершенно «одинокую», словно бы выпадающую из современной ему России фигуру. Это обусловлено в значительной мере тем, что само тютчевское поколение знают мало и чаще всего поверхностно, – что, в свою очередь, имеет вполне определенную причину.
Мы очень ясно представляем себе предшествующее поколение – декабристское – и, с другой стороны, последующее, – поколение, как обычно говорят, людей сороковых годов, к которому принадлежат Белинский, Станкевич, Герцен, Иван Тургенев, Михаил Бакунин, Грановский, Огарëв и другие. И это вполне понятно. Декабристы и – двадцатью годами позднее – люди сороковых годов воплотили себя гораздо более решительно, определенно, осязаемо, нежели тютчевское поколение – поколение тридцатых годов. Если попытаться предельно кратко выразить суть проблемы, следует сказать, что люди тридцатых годов, выступившие на общественную и литературную сцену сразу после трагического поражения декабристов, целиком ушли в мыслительную, духовную работу. Они как бы не действовали, а только размышляли. И в результате самый облик и характер поколения не запечатлелись в истории с той рельефностью и остротой, которые присущи декабристам и, позднее, людям сороковых годов.
Сам период между поражением декабристов и сороковыми годами многим кажется неким «промежутком», «безвременьем», в течение которого вроде бы не свершилось что-либо подлинно значительное. Но такое представление совершенно не соответствует действительности. Тридцатые годы – это поистине величайшая, ни с чем не сравнимая эпоха истории отечественной культуры; ведь именно в тридцатые годы создал свои высшие творения Пушкин; в эти же годы вместилось всë творчество Лермонтова, погибшего 15 июля 1841 года, и почти вся художническая деятельность Гоголя (в 1840 году он сообщал: «Я теперь приготовляю к совершенной очистке первый том “Мертвых душ”»). В это же время создал отмеченные несравненной глубиной и широтой мысли «Философические письма» Пëтр Чаадаев. Далее, в это время творил свои основные произведения Михаил Глинка, а великий живописец Александр Иванов уже работал над «Явлением Христа народу» (работа затянулась подобно тому, как медленно подвигался труд Гоголя над продолжением «Мертвых душ»; такое медленное и напряженное творчество вообще характерно для этого поколения). Наконец, именно в тридцатые годы создал половину своих творений Тютчев и достигла своих вершин близкая к нему поэзия Боратынского.
Надо прямо сказать, что последующие полтора десятилетия развития русского искусства не дали таких высших творческих свершений. И лишь в 1860–1870-х годах, в эпоху расцвета творчества Толстого, Достоевского, Лескова, литература вновь поднялась на уровень, сопоставимый с уровнем Пушкина и Гоголя.
В сущности, достаточно только перечислить основные творения русского искусства и культуры, явившиеся в тридцатые годы, дабы отчетливо увидеть, что перед нами – эпоха высшего творческого взлета. Менее внятно другое – тот факт, что перечисленные выше представители тютчевского поколения сыграли громадную и многообразную роль в этом взлете. Они, как уже говорилось, были погружены в чисто духовную деятельность, они мыслили, а не действовали в прямом смысле слова. Но в данный момент насущно необходима была именно такая деятельность.
Любомудры оказали не могущее быть переоцененным воздействие на творчество своих ровесников – художников, выступивших на рубеже 1820–1830-х годов: Гоголя (ближайшими его сподвижниками стали Максимович, Одоевский, Погодин, Шевырëв и другие любомудры), Михаила Глинки (в его судьбе первостепенное значение имели Мельгунов, Одоевский, Сергей Соболевский, Шевырëв), Александра Иванова (главным его вдохновителем был Николай Рожалин; позднее он творил в нераздельной связи с Гоголем и его кругом).
Но очень большую роль сыграли любомудры и в развитии Пушкина (о чем мы еще будем говорить подробно в связи со сложной темой «Пушкин и Тютчев»), Лермонтова (для его становления многое сделали известный нам Раич, Погодин, Максимович, Владимир Одоевский, Андрей Муравьëв), Боратынского (во второй половине 1820-х годов он тесно сблизился с кругом любомудров, прежде всего с Иваном Киреевским).
Наконец, совершенно очевидно огромное воздействие любомудров на формирование следующего поколения – людей сороковых годов. Чтобы убедиться в этом, достаточно познакомиться с перепиской одного из главных ранних деятелей этого поколения, как бы его родоначальника – Николая Станкевича (1813–1840). В своих юношеских письмах он постоянно и подчас восторженно говорит о тех «уроках», которые получены им в общении с Владимиром Одоевским, братьями Киреевскими, Мельгуновым, Максимовичем, Шевырëвым, Погодиным (хотя позднее Станкевич, как истый человек нового поколения, начинает относиться к любомудрам всë более критически).
Но обратимся, так сказать, к истории любомудров. В самом начале 1820-х годов в университетской среде формируется это ядро поколения. У нас нет точных сведений о том, насколько близко был связан со всеми перечисленными выше юношами Тютчев; единственное весомое документальное свидетельство – дневник Михаила Погодина, из которого ясно, что Тютчев состоял с ним в прочных и постоянных отношениях. Они встречались и в университете, и в Обществе любителей российской словесности, и в московском и подмосковном тютчевских домах, и в доме Трубецких, где служил домашним учителем (будучи одновременно студентом) Погодин. Они широко и горячо обсуждали проблемы истории, литературы, философии, в меньшей степени – политики, университетские дела и т. д.
Имеются скудные сведения о том, что юный Тютчев общался также с Максимовичем, Дмитрием Веневитиновым, Кошелевым, Андреем Муравьëвым, Владимиром Одоевским, Путятой, Рожалиным, Ознобишиным. Но косвенные данные позволяют основательно предполагать, что Тютчев лично знал большинство любомудров. Так, скажем, известно, что Хомяков с 1817 года брал уроки у профессоров университета, а в 1821 году опубликовал перевод из Тацита на страницах «Трудов Общества любителей российской словесности» (при Московском университете), где с 1819 года печатался и Тютчев. Трудно представить, чтобы в столь тесном соседстве двух юношей не состоялось их личное знакомство (не забудем, что и сам круг людей университетской среды был весьма немногочисленным).
Весной 1821 года семнадцатилетний Тютчев написал стихотворение под названием «Весна» и с подзаголовком «Весеннее приветствие стихотворцам». Весь смысл этих стихов соответствует идеям любомудров, и нельзя сомневаться в том, что они обращены к таким юным стихотворцам, какими были тогда Шевырëв, Хомяков, Ознобишин, Веневитинов, Андрей Муравьëв, Владимир Титов, – если даже и не ко всем перечисленным, то, во всяком случае, к части из них:
Дух силы, жизни и свободы
Возносит, обвевает нас!..
И радость в сердце пролилась,
Как отзыв торжества природы,
Как Бога животворный глас!
<…>
Природы храм отверст, певцы, пред вами!
Вам ключ к нему Поэзией вручен!
В парении своем высоком
Не изменяйтесь никогда!..
И вечная природы красота
Не будет вам ни тайной, ни упреком!..
Эти стихи – как бы прямой, непосредственный вклад Тютчева в деятельность любомудров.
Между прочим, через два десятилетия, в 1843 году, Тютчев сообщал жене из Москвы: «Я встретил… несколько университетских товарищей, среди которых иные составили себе имя в литературе и стали действительно выдающимися людьми». Кого здесь имел в виду Тютчев, кроме Погодина? В Москве в это время из своих «выдающихся» сверстников он встретит Ивана Киреевского, Хомякова, Шевырëва (Одоевский жил тогда в Петербурге, Максимович – в Киеве). Но эти трое формально не были «университетскими товарищами», то есть студентами; Тютчев, очевидно, имеет в виду товарищей своей университетской поры и, таким образом, свидетельствует, что он был в достаточно близких отношениях с этими любомудрами в начале 1820-х годов.
В московской университетской среде в конце десятых – начале двадцатых годов возникло несколько кружков и объединений молодежи. Широко известен кружок Раича, собиравшийся с 1819 года в уже не раз упомянутом доме Муравьëвых на Большой Дмитровке. В него входили вместе с Тютчевым Одоевский, Погодин, Андрей Муравьëв, Максимович, Шевырëв, Путята, Кошелев, Ознобишин, Владимир Титов и др. Вокруг профессора Мерзлякова еще с 1817 года объединялись его многочисленные ученики, в том числе Тютчев; Мерзляков шутливо назвал это объединение «моей маленькой академией». Естественно предположить, что в «академию» входили Хомяков, Веневитинов, Киреевские, Кошелев и другие приватные ученики профессора.
Уже после того как Тютчев окончил университет и уехал за границу, сложилось особенно значительное объединение – тайное Общество любомудрия (1823–1825), в которое вошли всего пять человек: Владимир Одоевский (председатель), Дмитрий Веневитинов (секретарь), Иван Киреевский, Рожалин и Кошелев. Общество собиралось в квартире Одоевского в Газетном переулке вплоть до 14 декабря 1825 года, когда оно было в целях предосторожности распущено, а его устав и протоколы сожжены.
Собственно, от названия этого общества и происходит термин «любомудры». Но нет никаких оснований относить к истинным любомудрам только лишь пятерых членов тайного общества. Достаточно заметить, что в Обществе любомудрия не состояли брат Дмитрия Веневитинова Алексей и брат Ивана Киреевского Пëтр, между тем как и тот и другой были ближайшими единомышленниками Дмитрия и Ивана. Тайное общество призвано было, очевидно, играть роль руководящего центра, но настоящими любомудрами являлись и многие молодые люди, не входившие в этот центр. Александр Кошелев, оставивший наиболее подробные воспоминания о любомудрах, включает в число своих задушевных соратников почти всех перечисленных выше юношей. Все они были в двадцатых годах связаны нерасторжимыми узами. Когда в 1827 году безвременно скончался Дмитрий Веневитинов, Погодин записал в дневнике: «19 марта. Приходит Рожалин и подает письмо… Неужели так! Ревел без памяти. Кого мы лишились? Нам нет полного счастья теперь!.. Какое кольцо вырвано… 20 марта Соболевский был у меня. Повестил ему горесть. Он зарыдал».
Друзья каждый год 15 марта собирались почтить память Веневитинова – в течение целых сорока лет… Здесь ясно обнаруживается единство поколения, напоминающее дружбу, столь характерную для предшествующей генерации. И это единство дало свои богатые плоды.
С середины 1820-х годов любомудры очень широко и весомо выступают на авансцене литературы, мысли, культуры в целом. В самом конце 1825 года Погодин издал первый самостоятельный альманах любомудров «Урания», в котором было опубликовано первое подлинно «тютчевское» стихотворение «Проблеск» рядом со стихами Веневитинова, Шевырëва, Ознобишина, прозой Владимира Одоевского и Погодина; здесь же выступили наставники любомудров – Раич и Мерзляков. Погодин и его друзья добились также участия в их альманахе Пушкина, Вяземского и Боратынского.
В конце 1826 года Раич и Ознобишин издали альманах «Северная лира», в котором, помимо издателей, участвовали Тютчев, Веневитинов, Одоевский, Шевырëв, Андрей Муравьëв, Погодин, Андросов и другие, а с 1827 года начал выходить в свет двухнедельный журнал любомудров «Московский вестник». И это было только началом деятельности любомудров.
Нельзя не сказать о том, что до 14 декабря 1825 года любомудры подчас соединялись в своей литературной деятельности с декабристами. Так, в 1824–1825 годах Одоевский вместе с Кюхельбекером издают четыре части альманаха «Мнемозина». В подготовленном Александром Бестужевым и Рылеевым накануне 14 декабря 1825 года и «арестованном» альманахе «Звездочка» участвовали любомудры Хомяков и Ознобишин. Примеры такого сотрудничества двух поколений могут быть умножены.
Но новое поколение всë же самым решительным образом отличалось от поколения декабристов – притом отличалось с самых своих истоков. Это отличие особенно впечатляет потому, что любомудры формировались в обществе, которое было всë пронизано духом декабризма. Уже говорилось о том, сколь многогранны и тесны были связи с декабристами юного Тютчева. Но это можно сказать и о большинстве любомудров – особенно о Веневитинове, Кошелеве, Андрее Муравьëве, Одоевском, Путяте, Хомякове.
Некоторые формы деятельности любомудров сложились под явным воздействием декабристов, – например, создание тайного Общества любомудрия, – пусть в нем и состояло только пятеро. Однако у Александра Кошелева мы читаем: «Тут господствовала немецкая философия, т. е. Кант, Фихте, Шеллинг… Мы иногда читали наши философские сочинения… Начала, на которых должны быть основаны всякие человеческие знания, составляли преимущественный предмет наших бесед».
Правда, в самый год декабристского восстания любомудры были волей-неволей захвачены общим порывом. Тот же Кошелев рассказывал, как в начале 1825 года он присутствовал на вечере в доме на Пречистенском бульваре (ныне Гоголевский бульвар, 10) у своего троюродного брата Михаила Нарышкина, видного декабриста (он был восемью годами старше Кошелева). «На этом вечере были, – свидетельствует Кошелев, – Рылеев, князь Оболенский, Пущин и некоторые другие, впоследствии сосланные в Сибирь. Рылеев читал свои патриотические думы, а все свободно говорили о необходимости – d’en finir avec ce gouvernement[8]8
Покончить с правительством (фр.).
[Закрыть]. Этот вечер произвел на меня самое сильное впечатление, и я на другой же день утром сообщил всë слышанное Ив. Киреевскому, и с ним вместе мы отправились к Дм. Веневитинову, у которого жил тогда Рожалин… Много мы в тот день толковали о политике и о том, что необходимо произвести в России перемену в образе правления… На время немецкая философия сошла у нас с первого плана…»
«Никогда не забуду, – продолжает Кошелев, – того потрясающего действия, которое произвели на нас первые известия о 14 декабря… Слова стали переходить уже в дела… Мы часто, почти ежедневно, собирались у М. М. Нарышкина… Казалось, что для России уже наступал великий 1789 год…
Известия из Петербурга получались самые странные и одно другому противоречащие. То говорили, что там всë спокойно и дела пошли обычным порядком, то рассказывали, что открыт огромный заговор, что 2-я армия… идет на Москву и тут хочет провозгласить конституцию. К этому прибавляли, что Ермолов… со своими войсками идет с Кавказа на Москву… Мы, немецкие философы, забыли Шеллинга и компанию, ездили всякий день в манеж и фехтовальную залу учиться верховой езде и фехтованию и таким образом готовились к деятельности, которую мы себе предназначали».
Всë это необходимо ясно представить себе, ибо Тютчев, в середине 1822 года отправившийся за границу, после трехлетней службы как раз в 1825 году приехал в отпуск и жил несколько месяцев в Москве, без сомнения, постоянно общаясь с любомудрами. В июне 1825 года Погодин в дневниковой записи о встрече с Тютчевым привел его высказывание: «В России канцелярии и казармы. Всë движется около кнута и чина».
За месяц до восстания из Петербурга в Москву приехал двоюродный брат Тютчева, морской офицер Дмитрий Завалишин – один из активных декабристов, приговоренный к двадцатилетней каторге. Впоследствии он вспоминал о том, что поселился в доме Тютчевых в Армянском переулке: «Я занимал там почти весь верхний этаж, и ко мне был особый ход, так что члены общества (декабристского. – В. К.) могли беспрепятственно посещать меня».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?