Читать книгу "Фотография из Неаполя"

Назавтра отец вручает Джеронимо бумаги и отправляет в порт. По дороге Джеронимо встречает Аннибале, который решает проводить его, – заняться ему всё равно особенно нечем. Всю дорогу Аннибале твердит о каких-то окружностях, точках на плоскости и прямых. Джеронимо ничего в этом не понимает, но он привык, ничего страшного.

Только в порту Джеронимо понимает, почему ему оказали честь, доверив такое ответственное дело: потому что это очень скучно, долго, и кроме того, с этим справился бы и ребёнок. На пристань выгружают заколоченные ящики, и ему нужно только следить за тем, чтобы их аккуратно грузили на телеги. Ему не даёт скучать Аннибале: он то и дело подхватывает у мальчишек-разносчиков лимонад и без умолку трещит. Он уже забыл про свои треугольники и многоугольники и перешёл на Вольтера и Руссо. Их Джеронимо хотя бы читал, так что поддержать разговор может, хотя ему всё-таки больше нравится Гёте, «Вертера» он читал раз пять.

Аннибале убеждает друга, что «Вертер» – чепуха, а настоящий философ должен быть озабочен пользой для общества. С Гёте Аннибале примиряет только то, что он всё-таки ещё и натурфилософ. Гёте сейчас здесь, в Неаполе, но Джеронимо стесняется напрашиваться на знакомство, и Аннибале смеётся над ним.

– Все барышни уже с ним перезнакомились, один ты остался!

Джеронимо бьёт Аннибале локтем в бок и в шутку хватается за кинжал. Они хохочут.

Потом Аннибале переходит на девицу ди Кассано, рассказывает, как она пожимала ему руку, прощаясь, и клянётся, что до конца недели поимеет её.

– Ты только представь, я буду качаться на её сиськах, как корабль на волнах!

Джеронимо совсем не уверен, что Аннибале это удастся, он думает, что другу скорее хочется похвастаться, похрабриться, ну и что в этом плохого, зачем портить ему настроение, так что он подбадривает его, хотя представлять большие сиськи и раскачивающегося на них Аннибале ему скорее противно.

Наконец Джеронимо остаётся один: Аннибале внезапно замолкает, задумывается, бормочет невнятное прощание и уходит, погружённый в себя, – Джеронимо догадывается, что ему что-то пришло в голову по поводу его точек и треугольников.

Проблема, над которой размышляет Аннибале, известна как проблема Крамера – Кастильона. В своём первоначальном виде она была поставлена ещё Паппом Александрийским в седьмой книге «Математического собрания». Формулируется она так: дана окружность и три точки на той же плоскости; необходимо с помощью циркуля и линейки вписать в окружность треугольник, стороны которого, будучи продолжены, пройдут через эти точки. Греку удалось решить проблему для трёх точек, расположенных на одной прямой. В середине XVIII века в одном из своих писем Иоганну Кастильону Габриэль Крамер предложил ему решить эту задачу для любых трёх точек на плоскости, и спустя два десятилетия Кастильон дал такое решение. Осенью 1787 года восемнадцатилетний Аннибале Джордано представит в Академию сорока́ изящное решение той же проблемы для любого количества точек и, соответственно, многоугольника. Решение будет опубликовано через год и прославит своего автора, который спустя ещё год выиграет конкурс на замещение кафедры механики Королевской военной академии Нунциателла.

Джеронимо мало что понимает в математике, ему трудно поддержать энтузиазм друга по поводу точек с прямыми, так что, оставшись один, он сначала как бы глохнет от образовавшейся вдруг тишины – хотя вокруг и плещутся волны, и стучат ящиками грузчики, и кричат носильщики и разносчики лимонада, – а потом погружается в себя, оставляя рабочую рутину течь как она течёт. Постепенно плеск воды, скрип верёвок, протяжные стоны чаек, смех людей и стук колёс сливаются для его слуха в один плотный массив шума, который начинает весь целиком пульсировать сам по себе, оторвавшись от каждой из своих частей и став как бы больше их суммы. В голове у Джеронимо гудит какой-то ритм, который ищет себе выхода в словах, только он пока не знает, в каких. Джеронимо уже писал стихи, и хотя он ими недоволен, он знает, что это были плохие стихи, сейчас он всё-таки чувствует, что это снова они, как бы бурлят под камнями, пробивая себе дорогу наверх. Мошкарой начинают кружиться в голове слова, сотни разных слов, из которых сотни не подходят, а нужно выхватить из этого водоворота два-три правильных, но пока не удаётся, не получается, и только властно, требовательно гудит ритм.

Однако рано или поздно ему приходится вернуться к работе: ящики погружены на телеги, и теперь их надо сопроводить во дворец, а там снова здорово – следить за их разгрузкой и то и дело требовать от грузчиков быть поосторожнее. Заканчивает он поздно, звуки и ритмы куда-то делись, он выходит на площадь Сан-Фердинандо, и хотя ему казалось, что он устал, через несколько шагов у него открывается второе дыхание, и вместо того чтобы идти прямо домой, он решает сделать небольшой крюк и пройти по Санта-Лючии. Он не знает, зачем; вчерашний матрос с пронзительным насмешливым взглядом то и дело всплывает на периферии его памяти, но не то чтобы он ждёт, что увидит его снова, скорее уверен, что не увидит, так что ему просто хочется прогуляться по набережной, залитой закатным солнцем.

И всё-таки он там: стоит почти на том же месте, прислонившись к стене, со скучающим видом, болтает с кем-то. Он замечает Джеронимо, и взгляд его мгновенно становится снова насмешливым, обжигающим. Он уже не отпускает глаз от него и, продолжая болтать, провожает его ими. У Джеронимо колотится сердце, он ускоряет шаг, делает вид, что очень спешит и, почти пробегая мимо, всё-таки пару раз стреляет глазами: матрос стоит спокойно, всё так же смотрит и только лениво меняет затёкшую ногу.

Джеронимо ругает себя, что пошёл по набережной, не знает, что думать; в сущности, боится думать – но ничего не может поделать с разливающимся по телу будоражащим теплом, которое остаётся с ним всю дорогу до дома.

Наутро Джеронимо просыпается из тревожного сна, в нём он всё бежит и бежит по полутёмным городским лестницам, которые никак не заканчиваются, протискивается между каких-то людей и вдруг замечает, что он совершенно голый, и хотя никто не обращает на это внимания, ему всё-таки стыдно, он делает вид, что ничего особенного не происходит, заводит светский разговор с Аннибале, вокруг ещё смеются какие-то девицы, и он смеётся вместе с ними, но почему-то точно знает, что в той стороне, куда он не может взглянуть, стоит статуя, и он должен следить за ней, но никак не может незаметно проверить, на месте ли она, и это пугает его.

Хотя Джеронимо и философ, но предрассудки ещё живы в нём, и он невольно размышляет о том, что может предвещать такой сон. Пока ему подают умываться и одеваться, он приходит к выводу, что только одно: что какую-то статую всё-таки украдут. И хотя он понимает, что всё это чушь и бредни для старух, а на самом деле сны – это просто слабость души и разума, никаких предзнаменований они не несут, но ему всё-таки не по себе.

Поэтому наспех позавтракав, Джеронимо со всех ног бежит во дворец и оказывается там даже раньше рабочих. Камердинер проводит его в залу и оставляет одного. Джеронимо, сказав себе, что это только чтобы освободиться от наваждения, пересчитывает ящики. Все на месте. На некоторое время он остаётся с ящиками один на один и ловит себя на чувстве, которое должны испытывать археологи: вот тут, под одинаковыми свежеструганными досками, перед ним неведомые сокровища древних, и совсем скоро из-под слоёв сена на свет божий как бы снизу начнут проклёвываться, вырастать Марсы и Зевсы, Дианы и Ники, Венеры и Аполлоны. Правда, у Джеронимо есть список того, что он должен найти. От нечего делать Джеронимо пролистывает его. Список скучен, как любая бюрократическая неизбежность, за аккуратными пронумерованными строчками: Нерва паросского мрамора, две ладони в высоту, две колонны зелёного порфира в десять ладоней и треть ещё одной, каждая диаметром в полторы ладони, неизвестная, женская статуэтка высотой три с половиной ладони, – не разглядеть никакого волшебства, не почувствовать никакой древности, – все они слипаются в одно общее бормотание, неразличимое, как будто за закрытыми дверьми вполголоса разговаривает толпа людей. Джеронимо слышит его как подчинённый единому ритму гул, снова, как вчера, и в какой-то момент ему кажется, будто он начинает различать в этом гуле отдельные слова, крепкие, как натянутые тросы, строчки, и вот-вот они прорвутся наружу, но его прерывают: открываются двери, в залу впускают рабочих, и они мгновенно заполняют всё пространство грубым простонародным галдежом.

Они приступают к работе: вскрывают ящики и из-под сена, которым те набиты для мягкости, извлекают вещи. Джеронимо сверяет каждую вещь со списком и делает пометки. Рабочие норовят всё сделать побыстрее, но он всё время одергивает их: не ровён час что-нибудь разобьют. Они начинают с ящиков поменьше, потому что они стоят сверху. На свет божий появляются вазы, тарелки и чаши, на них прядут женщины, пашут волы, бегут друг за другом обнажённые мужчины. Потом появляются фрагменты резных фризов, мраморные метопы с кентаврами и барельефы с жанровыми сценами. На одном из барельефов в окружении женщин и детей танцуют Фавн с Вакхом. Джеронимо продолжает делать пометки, следить за рабочими, пить лимонад, за которым он посылает одного из них, но то и дело его взгляд возвращается к барельефу. Что-то его в нём завораживает, бог знает что именно.

В середине дня приходит Аннибале, и Джеронимо объявляет обед. Рабочих отправляют на кухню, молодым господам предлагают накрыть в отдельной комнате, но Аннибале тащит Джеронимо на Толедо. Там на углу они берут пасту. Толстая женщина с ярким платком на голове кидает в раскалённое масло овощи, спагетти и куски рыбы. Через несколько минут всё готово, Аннибале даёт женщине карлино, и теперь у каждого из них в руках по миске дымящейся пасты с тающим сыром и листьями базилика, на которых блестят капли масла. Они уплетают макароны, и Аннибале наконец говорит, зачем пришёл. Предмет его возвышенной страсти – он говорит это с издевкой, – девица ди Кассано прислала ему утром записку, что ждёт его сегодня на камерный вечер для друзей, но только с условием, что он придёт со своим «задумчивым другом-мечтателем». Так что, как Джеронимо понимает, Аннибале без него никак не обойтись. Настоящая дружба – это всегда жертва за друга, будь то смерть в бою или вечер с девицами и картами.

Джеронимо не то чтобы горит желанием идти с Аннибале, да и королевская коллекция по-настоящему увлекла его, он бы хотел подольше остаться с ней, с отрешёнными мраморными фигурами, глядящими как бы внутрь себя, молчаливыми прядущими женщинами, беззвучно пашущими волами и бесшумно бегущими обнажёнными мужчинами, но Аннибале настойчив, и ему не отвертеться; он обещает, что пойдёт.

Вечером он отпускает рабочих пораньше и, прежде чем уйти самому, на короткое время остаётся в зале с сокровищами один. Он подходит к барельефу с танцующей группой и внимательно рассматривает его. Он старается оживить в своём воображении эту сцену, представляет, как шевелятся на ветру листья деревьев, как поднимают руки женщины, как заливаются смехом дети, как качаются танцующие мужчины. Это совсем несложно, и почти сразу в голове Джеронимо звучит ритм – тот самый ритм, который преследует его уже второй день. Ему уже нужно идти, Аннибале просил его не опаздывать, и тут совершено некстати ритм вдруг обретает плоть в словах: торжественных и прекрасных и вместе с тем простых, естественных, как дыхание, – даже странно, что Джеронимо не видел, не слышал их раньше. Он второпях, не садясь за стол, пачкая бумагу кляксами, записывает их, просто чтобы не забыть эти несколько строк, и выходит из дворца. На площади его уже ждёт экипаж, а в нём Аннибале. Им совсем недалеко, но не могут же они прийти пешком.

Вечер скучный, как все вечера. Гостей человек двадцать, кого-то Джеронимо знает, кого-то знает только понаслышке. Более всего внимания уделяют английскому посланнику и его спутнице. За ужином та ведёт себя как королева, и в какой-то момент начинает расспрашивать молодых людей об их интересах. Джеронимо хотелось бы ответить что-то блестящее, остроумное, чтобы вызвать восхищённые взгляды, но вместо этого он бормочет что-то о том, что интересуется философией и искусством, впрочем, пока ещё знает очень мало, и… Все замолкают, как будто он сказал что-то не вполне приличное, и ситуацию спасает Аннибале. Завладев всеобщим вниманием, он начинает увлечённо рассказывать о новых физических принципах, которые позволят в скором времени усовершенствовать королевскую артиллерию. Следуют одобрительные кивки и вздохи восхищения.

После ужина гости переходят в соседнюю залу, рассаживаются кружками на диваны и за столики. Джеронимо с Аннибале усаживают играть в три семерки. Помимо девицы ди Кассано, с ними играет её подруга Фьорелли. Она худая, как тростинка, у неё большие печальные тёмные глаза, и говорит она тихо, но голос её глубокий, бархатный, и он волнует Джеронимо. Под столом ногу Джеронимо то и дело задевает чья-то нога. Сначала он думает, что это случайность, но какая уж тут случайность, если эта нога начинает прямо прижиматься к его ноге и как будто поглаживать её. По хитроватым взглядам ди Кассано он понимает, что нога принадлежит ей. Ему неловко, он краснеет и старается убрать ногу. Аннибале видит, как предмет его возвышенной страсти поглядывает на Джеронимо, но это, кажется, только раззадоривает его. Желая завладеть вниманием девиц, он начинает без умолку болтать. Разговор ведётся о поэзии. Аннибале красноречиво доказывает, что поэзия необходима как средство для донесения полезных идей, она должна быть занимательным нравоучением, она нужна, чтобы учить, развлекая. Джеронимо, когда Аннибале приглашает его высказать своё мнение, волнуясь, сбивчиво говорит, что это всё, конечно, так, однако нельзя отнимать у поэзии и того, что она воздействует на чувства и возвышает её к возвышенному. Он хотел сказать, возвышает душу, и ругает себя. Аннибале смеётся, но ди Кассано с жаром встаёт на сторону Джеронимо. Учить и воспитывать, говорит она, может и учебник, и назидательное сочинение, и если бы поэзия была нужна только для этого, она и вовсе была бы не нужна. Джеронимо рад, что его поддержали, и вместе с тем ему почему-то неприятно от того, что это сделала ди Кассано. Фьорелли поднимает на него свои большие печальные глаза и тихим бархатным голосом говорит, что очень любит поэзию. Джеронимо смотрит на неё с благодарностью.

Когда гости разъезжаются, к Джеронимо подходит спутница английского посланника и, очаровательно улыбаясь, говорит, что такой блестящий молодой человек, интересующийся искусством, непременно должен побывать у них. Он приглашён на обед к английскому посланнику. Упомянув, что и ди Кассано также приглашены, она уплывает в сторону кареты. Колышется её платье из линона.

Прощаясь с Джеронимо, Аннибале хлопает его по плечам и хохочет. Он уверен, что ди Кассано весь вечер оказывала ему знаки внимания, чтобы вызвать ревность у него, у Аннибале. Джеронимо с облегчением соглашается, что это наверняка так. Он говорит, что ему всё равно больше понравилась Фьорелли – печальная и задумчивая.

Ложась спать, Джеронимо чувствует досаду от того, что так глупо и бестолково провёл вечер, вместо того чтобы читать. Он пытается восстановить в голове ритм, который так ясно слышал ещё днём, но ничего не получается.

С тем же чувством он и просыпается. Он вспоминает вчерашний вечер, вспоминает девицу Фьорелли и решает, что уж сегодня точно будет писать стихи. Он проводит весь день в королевском дворце, следя за рабочими со списками в руках. Работа становится для него рутиной, и он уже может делать её, думая о чём-то другом. Рабочие выпрастывают из-под сена статуи и вазы, а Джеронимо упорно составляет строчку за строчкой, садясь иногда за стол и записывая их, делая вид, будто что-то помечает в списках. Он старается удерживать в воображении девицу Фьорелли, и в его стихах прекрасная Лаура то спасает ему жизнь, а то оставляет его умирать почему-то на поле боя, стихи получаются тоскливые и безжизненные, Джеронимо приходится ломать строчки, чтобы втиснуть в размер слова, а главное, он никак не может вогнать себя в то состояние, в котором ты как бы параллельно с жизнью живёшь в мире звуков и слов. Тем не менее он упорно прикручивает к одной кривой строчке другую, уговаривая себя, что всё это ему только кажется из-за плохого настроения.

Он весь день спрашивает себя, влюблён ли он в девицу Фьорелли, и не может ответить на этот вопрос. Ему очень хотелось бы быть влюблённым, и он всё время вспоминает её голос и глаза, как языком машинально проводят по дырке в зубе. Ему хочется дописать сонет и преподнести его ей. К концу дня он вымотан, голова его пуста, он чувствует раздражение, но сонет дописан.

Рабочие расходятся, Джеронимо остаётся один среди разноцветного мрамора. Перед тем как уйти, он подходит к доске с Вакхом и Фавном и вдруг понимает со всей ясностью, что его сонет – полная ерунда. Свобода и лёгкость, с которой в тяжёлом мраморе вырезаны плавные, будто движущиеся фигуры, тёплые и соблазнительные, смеются над его тоскливыми вымученными строчками. И когда он выходит в оранжевый свет вечернего города, на него обрушивается тот самый, вчерашний, позавчерашний ритм. Он совсем другой, в нём нет никакой печали с тоской, а есть задор, лукавство, он танцевальный, рокочущий, и к нему нужны другие слова, там уже не может быть далеких дев с глазами, как у серны (что это вообще такое?), там скорее уж будут искриться лазурные волны и хохотать рыбачащие мальчишки, бить хвостами рыбы и, подоткнув юбки, плясать босоногие девки.

Слова вдруг начинают приходить, и Джеронимо шагает медленно, как будто осторожно двигаясь по их следу. Некоторое время он ничего не видит вокруг себя, идёт наугад, только повторяя строчку за строчкой, каждый раз нащупывая следующую, продвигаясь медленно, начиная каждый раз сначала. Наконец ритм как бы стихает вдалеке, и строчки останавливаются, Джеронимо чувствует, что не нужно толкать их насильно дальше, но что они обязательно появятся снова, торопиться некуда. Он обнаруживает себя на набережной Санта-Лючия, ноги сами принесли его сюда. Он стоит без движения. В десяти шагах от него, освещённый садящимся солнцем, прислонившись к стене, стоит матрос. Он смотрит на Джеронимо глазами, искрящимися, как два камушка на дне холодного ручья, насмешливо улыбается и правой ладонью медленно поправляет член у себя в штанах. Когда Джеронимо понимает, что вот он стоит и завороженно смотрит на это, он срывается с места и устремляется домой. Никаких сомнений, почему матрос так на него смотрит, больше быть не может. Джеронимо обещает себе, что больше никогда не придёт на Санта-Лючию, и, ложась спать, усиленно думает о девице Фьорелли, задумчивой и печальной. Его мучает каменная эрекция, но он запрещает себе мастурбировать.

Юная (ей двадцать два) Эмма Харт, известная русскому читателю как леди Гамильтон, не нуждается в представлении, как и её будущий супруг английский посланник, так что подробно распространяться о них нет смысла. Скажем только, что она была первой в истории Европы селебрити, то есть человеком, о котором толком нечего сказать, кроме того, что он знаменит, а лорд Гамильтон не был ни ничего не замечающим вокруг себя добродушным, погружённым в науку о вулканах старичком, каким его изображает Зонтаг, ни злонамеренным подонком, каким его рисует Дюма (и вслед за ним трогательная в своей невинности советская пропаганда), а был скорее искренним носителем естественного как воздух для островной аристократии убеждения в том, что на континенте (и уж тем более на континентах) живут люди второго, третьего и четвёртого сортов, и все они созданы, Богом ли, Природой ли, для того, чтобы Корона могла их по возможности рационально использовать. (Заметим попутно, что подобного же рода убеждения сложились у ещё одной аристократии, на другом острове с противоположной стороны Евразии; не в географии ли дело.) И раз уж зашла речь про наши Палестины, заметим, что менаж а труа с адмиралом Нельсоном, так будораживший воображение позднесоветского мещанина, для английской аристократии не более чем добрая традиция, вспомнить хоть трогательную историю Грэма Грина.

Кто по-настоящему скандализировал английское общество, так это куда менее известный у нас ровесник леди Гамильтон и её корреспондент Уильям Бекфорд. Причём скандализировано общество было даже не тем, что он, наследник крупнейшего состояния Британской империи, младший Демидов, если на наши деньги, 24-летний статный красавец, вступил в близкие отношения с 16-летним сэром Уильямом Кортни, которого называли самым красивым мальчиком королевства, а ещё просто Котёнком (на случай если вы искали лучшую пару этого аниме). Само по себе это не было бы, вероятно, поводом для изгнания из общества. Просто в какой-то момент его застали за тем, что он порол мальчика хлыстом, – вот это было уже чересчур. Впрочем, всё неудобство для Бекфорда заключалось в том, что он не мог более избираться в парламент, а в остальном – жил как все, собирал искусство. Лорд Гамильтон с юной женой ещё будут восторгаться его коллекцией на роскошной вилле в неоготическом стиле в Португалии. А в том самом 1787 году он как раз издал окончательный вариант повести «Ватек», которая будет важной вехой в развитии европейского романтизма: она повлияет на Байрона и, опосредованно, на Пушкина. Что до юного сэра Кортни, то он поселится в Нью-Йорке; ему будет принадлежать земля, на которой сейчас раскинулся Риверсайд-парк… Впрочем, эти тропинки уведут нас слишком далеко в сторону.

Что же до невинного брака леди Гамильтон с Нельсоном, то, на момент 1787 года никакого адмирала на горизонте ещё нет, все треволнения впереди, и обед на Sessa Cilento проходит куда как спокойно. Хозяйка усаживает девицу ди Кассано рядом с Джеронимо, вынуждая его занимать её разговором, и Джеронимо мучается, не зная, что придумать. Ему хотелось бы порасспрашивать её про Фьорелли, но он подозревает, что это может ди Кассано не понравиться. К счастью, ситуацию спасает сама ди Кассано, она начинает заливисто щебетать, то и дело хитро заглядывая Джеронимо в глаза. Впрочем, скоро всеобщее внимание переключается на другого гостя – грузного старика-немца с круглым подбородком и тонкими губами, который медленно и обстоятельно рассказывает о том, что научить сносно рисовать можно любого, нужно только следовать принципам, и объясняет, каким именно. Джеронимо вспоминает, что уже видел старика – это новый придворный живописец Хаккерт. Джеронимо начинает слушать старика внимательнее и спрашивает его, не был ли он знаком с Винкельманом. Тот вместо ответа говорит о значительном вкладе Винкельмана в наши познания об искусстве древних, и Джеронимо жалеет, что влез в разговор. Однако он уже привлёк к себе внимание: хозяин дома, внимательно глядя на него, спрашивает, интересуется ли Джеронимо искусством древних. Джеронимо отвечает, что, разумеется, как всякий образованный человек, он не может оставаться равнодушным… Но лорд Гамильтон не довольствуется общими словами, он слышал, что Джеронимо занимается сейчас королевской коллекцией, так не порадует ли он общество рассказом об этих сокровищах. Постепенно увлекаясь, Джеронимо рассказывает о статуях и вазах, которые всё стоят у него перед глазами. Ди Кассано смотрит на него с восхищением, а лорд Гамильтон слушает как будто из вежливости, хотя не исключено, что именно он попросил Эмму пригласить молодого человека на обед – только ради этого рассказа. Мы-то знаем, что не заслуживший той же славы, что его друг и коллега лорд Элджин, лорд Гамильтон внёс, может быть, не меньший вклад в пополнение британских коллекций греческим и римским искусством, причём далеко не всегда очень уж прямыми путями. Но откуда про это знать Джеронимо? Не зная, чем закончить, он, смущаясь, говорит, что больше, впрочем, интересуется поэзией. Лорд Гамильтон предлагает тост за поэзию. Один из гостей советует молодому человеку не слишком увлекаться Винкельманом. Хаккерт взглядывает на него недовольно, некоторые гости улыбаются, как будто была сказана тонкая, хотя и не вполне приличная шутка. Джеронимо не понимает, в чём дело, и окончательно стушёвывается.

Когда обед закончен, гости выходят на террасу любоваться видом залива с дымящимся Везувием, а ди Кассано тащит Джеронимо в сад. Там они гуляют по дорожкам между постриженных кустов, ди Кассано без умолку щебечет и смеётся, Джеронимо чувствует себя неловко. Он пытается заговорить об Аннибале, о том, какой его друг талантливый и благородный, но ди Кассано шлёпает его по руке и требует замолчать, она не желает слушать об этом напыщенном самоуверенном наглеце. Когда они достаточно углубляются в сад и оказываются среди непроницаемых зелёных шпалер, ди Кассано делает вид, что оступилась, и падает на Джеронимо. Он вдруг с ужасом понимает, что она прижимается к нему всем телом и подставляет губы для поцелуя. С долю секунды они стоят так, и Джеронимо представляет себе, как он целует ди Кассано, и всё, что будет дальше, на мгновение ему даже кажется всё это соблазнительным, но он вспоминает Фьорелли, её печальные, загадочные глаза, и его одолевают сомнения. Ди Кассано всё понимает, отталкивает Джеронимо и отворачивается. Джеронимо бормочет извинения, впрочем, не уточняя, за что именно. Они идут обратно. Ди Кассано идёт молча, лицо её налито краской, губы в ярости сжаты. Впрочем, она вполне овладевает собой к моменту, когда они возвращаются к обществу. Она тут же бросает Джеронимо и больше даже не смотрит на него. К Джеронимо подходит королевский художник и рассказывает, что кое-что из сокровищ, которыми Джеронимо сейчас занимается, он мог видеть в Риме. Джеронимо слушает старика-немца вполуха и, улучив минуту, прощается.

Филиппу Хаккерту, который показался Джеронимо стариком, на самом деле всего лишь пятьдесят. Сейчас о нём помнят разве что искусствоведы, но для своего времени он – главная европейская звезда, получавшая заказы от всех сколько-нибудь значимых царственных особ. Впрочем, главная его работа уже позади. Именно он при посредничестве Рейфенштейна, ученика Винкельмана и почётного академика Императорской Академии художеств в Санкт-Петербурге, в 1770 году получил от Екатерины заказ на увековечивание славы русского флота в Архипелагском походе. Двенадцать полотен два на три, украшающих Чесменский зал в Петергофском дворце, там ещё пройдут в 2000-м переговоры Путина и Блэра, как бы в напоминание о временах, когда Россия и Англия были союзниками, – его работа. Впрочем, первоначальным вариантом ключевого эпизода серии, «Сожжение турецкого флота в ночь на 26 июня 1770 года», граф Орлов остался недоволен. Хаккерт оправдывался: ну что вы хотите, мол, я же не видел никогда, как взрываются и горят корабли. Не беда: по приказу Орлова на рейде в бухте Ливорно был взорван 60-пушечный фрегат «Святая Варвара» – специально чтобы художник мог посмотреть, как это бывает. Картина была написана заново, и до сегодняшнего дня любой желающий может осмотреть шедевр в Государственном Эрмитаже. В 1787 году зарождается крепкая дружба художника с путешествующим по Италии Гёте. Перед смертью Хаккерт передаст ему свои дневники, и на их основе Гёте напишет биографию художника – кстати, так до сих пор и не переведённую на русский.

Назавтра Джеронимо снова во дворце. Работа близится к завершению, ящиков осталось совсем немного. Рабочим всё равно, но Джеронимо уже чувствует печаль прощания с мраморными богами и императорами, которые отрешённо глядят как бы внутрь себя. Он машинально делает пометки в списках, ходит между королевских сокровищ и трогает их. Проводит пальцами по высоким лбам, приоткрытым губам, локонам волос и ушам. Состарившийся, как бы затенённый мрамор, шероховатый на ощупь и слегка прохладный. Джеронимо то и дело возвращается к барельефу с Вакхом и Фавном, танцующим среди детей и женщин. Ему кажется, что чем ближе он подходит к доске, тем отчётливее идущий от неё, изнутри неё, гул, в котором воедино сливаются еле слышные рокот моря, ритм музыки и хлопки ладоней. Но его постоянно отвлекают: рабочие спрашивают, куда поставить то или это, какой ящик вскрывать следующим, весело ругаются и шутят между собой, а потом к ним присоединяется Аннибале, который пришёл, чтобы вытащить Джеронимо обедать. Джеронимо просит друга подождать: осталось совсем немного, и рабочих можно будет отпустить. Аннибале отправляется за лимонадом, возвращается и трещит без умолку. Джеронимо чувствует, что тот хочет ему что-то сказать, но не хочет делать это сейчас, когда он занят и к тому же вокруг много ушей.

Наконец последний ящик раскрыт, сокровища извлечены на свет, и рабочие выносят вон доски и охапки сена. Джеронимо хотелось бы избавиться от Аннибале и побыть ещё в зале, в тишине и наедине с императорами и богами, но в данный момент лучший способ избавиться от него – это дать ему выговориться, и он позволяет Аннибале увести себя на угол Толедо. Там, уплетая один кусок рыбы за другим, Аннибале торжественно сообщает Джеронимо, что вчера поимел девицу ди Кассано. Джеронимо удивляется и спрашивает, как это получилось. Аннибале ждал этого вопроса. В ответ он начинает рассказывать длинную запутанную историю о том, как он пришёл на вечер к ди Кассано, потом сделал вид, что уходит, но вернулся через сад и проник в дом с помощью ключа, который тайно передала ему служанка… Джеронимо кажется, что он где-то читал эту историю, в каком-то французском романе, но он не хочет обижать друга своей недоверчивостью и в нужных местах выражает удивление, в нужных местах смеётся и восхищается находчивостью Аннибале. В конце концов, ведь коль скоро искусство подражает природе, то истории из романов всегда взяты из какой-то жизни, и раз так, то почему бы им не быть правдой или снова не воплотиться в жизнь. Одним словом, Джеронимо рад за друга и говорит ему, что он молодец, красавчик, мужик – что там обычно говорят в таких случаях друг другу юноши. Аннибале, однако, как кажется, не вполне доволен произведённым эффектом, но просто уйти ему не позволяет вежливость, так что он спрашивает, как прошёл вчера обед у английского посланника. Джеронимо не знает, что рассказать, и пересказывает застольный разговор и то, как говорили про Винкельмана, и он не понял, почему все смеялись. Аннибале хохочет.