Текст книги "Энергия подвластна нам"
![](/books_files/covers/thumbs_240/energiya-podvlastna-nam-7223.jpg)
Автор книги: Валентин Иванов
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава девятая
OTTO ХАГГЕР
1
Свет ламп дневного света наполнил громадное помещение… Чётко, не отбрасывая теней, перед глазами Форрингтона встали детали подземного завода. Это помещение, рассматриваемое изнутри, напоминало внутренность скорлупы гигантского яйца. Купол, слегка загибаясь и сужаясь, уходил вверх, в пространство. Снизу поднимался лес металлических колонн. Горизонтальные пояса из двутавровых балок связывали колонны рядами ярусов. Верхние ярусы казались стоящим внизу людям тонкими – так скрадывала для глаза их силу высота помещения. Стальной скелет подпирал стены купола. Здесь слились в одно целое обработанный человеком металл и первозданный камень. Опытный взгляд Форрингтона сразу определил необычайную мощь колоссальной массы стали.
– Мы получили всё это в наследство, сэр Артур, – заметил Макнилл, читая на лице Форрингтона его мысли, – эта сталь несла перекрытия двенадцати этажей. Я снял полы и стоявшее на них оборудование, после того как они сделались мне ненужными. А то, что вы видите внизу и вверху, это моё решение.
Вертикальная ось помещения была свободна от колонн. Внутренний ряд опор опоясывал ажурный колодец. Горизонтальные связи между ограничивающими колодец колоннами замыкались в правильные окружности. Колодец не ослаблял цельности системы. Вверху, в шестидесяти или семидесяти метрах от уровня пола, была видна какая-то выпуклость, круглое дно гигантского предмета, заполнявшего верхнюю часть колодца. Внизу всё было насыщено машинами. Здесь было несколько ясно различимых отделов. Многие машины (для них, очевидно, нехватало места) были подняты вверх, прикреплены к стальному каркасу и висели в воздухе.
Прямо перед Форрингтоном находилась радиостанция, что легко можно было определить по виду установок. Но среди всех известных Форрингтону радиопередающих центров не было равных ей по мощности.
Следующий сегмент был заполнен трансформаторами и электромоторами. Отделение, ограждённое сверху и с боков прозрачными щитами, служило лабораторией. Ряды компрессоров образовывали станцию высокого давления.
Большая же часть помещения была занята приспособлениями, сразу приковавшими к себе внимание Форрингтона. Это было довольно беспорядочное на вид нагромождение сферических и цилиндрических ёмкостей. Опираясь одни на другие, металлические колпаки образовывали нечто вроде усечённой пирамиды, поднимавшейся на высоту двух ярусов креплений. Выше, над пирамидой, повисли серии больших баллонов, похожих на бункера, на гигантские замкнутые воронки. Всё это было плотно обвито сложной системой труб самых различных диаметров и оплетено бронированными кабелями. Некоторые ёмкости имели смотровые приспособления, закрытые тяжёлыми задвижками, под которыми скрывались отверстия, заполненные стёклами многосантиметровой толщины.
Узкие лёгкие лестницы и переходы давали доступ ко всем частям этого своеобразного целого. Точно притягиваемый магнитом, сам того не замечая, Форрингтон медленно подходил к пирамиде.
– Какая батарея, какая батарея!.. Но вы сделали что-то новое, Томас. Да, да, новое… – он говорил, не оборачиваясь. – Вы использовали мои ответы на ваши вопросы, но это… нет, я этого не предполагал! Вы получите другие результаты! – В голосе Форрингтона начало слышаться раздражение.
– Дорогой сэр Артур, мы взяли то, что было сделано здесь до нас, взяли работы, выполненные за океаном, и прибавили кое-что своё. Я пользовался замечательным сотрудничеством герра Хаггера!
Томас Макнилл говорил всё это, находясь в нескольких шагах сзади Форрингтона. Старый учёный стремительно повернулся. Медленными, размеренными шагами к ним подходил человек очень высокого роста в белом узком и длинном халате.
2
Голова с лысым черепом – остатки волос сохранились только над ушами и на затылке – сидела на длинной, сухой, морщинистой шее. Обтянутое пергаментной кожей лицо напоминало лицо египетской мумии.
По мнению газет последней германской империи, лицо господина профессора Отто Юлиуса Хаггера весьма напоминало лицо покойного фельдмаршала Мольтке, победителя австрийцев и французов, организатора новых прусско-германских армий. Впрочем, сходство ограничивалось только лицом, так как покойный фельдмаршал был слабого телосложения.
Сутуловатость спины несколько уменьшала громадный рост герра Хаггера. Длинные руки оканчивались тяжёлыми кистями. Сухие, жёсткие, крючковатые пальцы с крепкими выпуклыми ногтями были покрыты пучками волос… Светлосерые глаза сидели в глубоких орбитах, окружённые припухшими, лишёнными ресниц веками. Пристально-неподвижный взгляд фиксировал Форрингтона из-под нависших щетинистых бровей.
![](i_006.png)
– Герр Хаггер! Но я был уверен… Сообщали о вашей гибели в Штутгарте… – Форрингтон был явно взволнован.
Томас Макнилл неслышно отошёл назад и спокойно наблюдал за двумя учёными. Контраст между свежим, плотным, сангвиническим уроженцем острова и крупным, лысым, сухим, ширококостным немцем был разителен. Они были старыми знакомыми, если не друзьями.
Хаггер и Форрингтон встречались молодыми людьми на дополнительных специальных курсах лекций в знаменитых германских университетах. Случайное знакомство закрепилось в дальнейшем встречами на научных съездах и на академических чтениях. Они переписывались. Библиотека и кабинеты Форрингтона в столице островной империи и дом Хаггера сначала в Иене, потом в Берлине были свидетелями их бесед, но не споров. Несколько экспансивный Форрингтон не слишком любил возражения и ценил в Хаггере умного, скромного и чуткого собеседника, умеющего молчать и слушать. В сущности, именно эти ценные свойства профессора Хаггера служили основанием тех отношений, которые можно было при желании назвать и дружбой.
Да это и была дружба. Как много значит для учёного возможность высказаться, быть понятым в тех вещах, которые для массы окружающих его людей – для семьи, для родных – чужды, скучны, неинтересны!
Была ли в их отношениях неискренность со стороны Отто Хаггера? Сэр Артур никогда не задавал себе такого вопроса. Связь, прерванная первой мировой войной, возобновилась через три года после заключения Версальского мира и порвалась, казалось навсегда, в годы второй мировой войны. О смерти Хаггера сообщили газеты, вышедшие в западных оккупированных зонах после крушения третьего райха.
Форрингтон сделал три шага вперёд и руки учёных встретились…
– Так много лет и вы…
– Простите, сэр Артур, – мягко перебил Форринггона Макнилл, – нам пора начинать!
– Дорогой друг и коллега, – проговорил Хаггер, – нашу встречу мы отпразднуем демонстрацией того, над чем мы с мистером Макниллом работали эти годы. Нет лучшего судьи, чем вы. Это будет доказательством реальности моего существования.
В последних словах было что-то напоминавшее шутку. Английская речь Хаггера звучала отчётливо с лёгким органным немецким акцентом.
– Я уверен, что буду иметь возможность подробно рассказать вам о моей замечательной встрече с мистером Макниллом. О, да, да, и о пройденном вместе с ним пути!..
Форрингтон молча наклонил голову.
Заглушённый, слабо вибрирующий, очень низкого тона звук пульсирующей жидкости доносился со стороны пирамидальной батареи.
3
Три человека прошли среди колонн к центру завода поднялись по лестнице на платформу, возвышавшуюся над полом на стойках на высоте нескольких метров. С двух сторон тянулись низкие перила; сторона, обращённая к колодцу, была открыта. Хаггер расстегнул верхние пуговицы халата, достал ключ из внутреннего кармана пиджака и отпер дверцу белой металлической кабины, находившейся в углу платформы. Открылся чёрный эбонитовый щит с рычагами и кнопками жёлтого красного цвета. Хаггер повернул несколько рычагов нажал на кнопку внизу щита.
Послышалось мягкое жужжание, и колоссальный беловато-серый цилиндр, находившийся в верхней части колодца, пошёл вниз, скользя, как гигантский поршень. Управляемый невидимыми машинами, он плавно опускался. Его дно без толчка прикоснулось к полу. Остановившееся перед Форрингтоном сооружение тускло поблёскивало дюралюминиевой поверхностью. В общем, цилиндр походил на огромный удлинённый резервуар для нефти или бензина, похожий на те, что стоят на заводах, станциях железных дорог и в местах добычи и переработки жидкого горючего. Швов, соединяющих листы металла, не было видно. Прямо перед платформой, на которой стояли гражданин островной империи, немец и гражданин заокеанской страны, на гладкой сероватой поверхности цилиндра тонкие линии очерчивали контур двери.
Безошибочное чувство, подсказывающее нам присутствие людей за нашей спиной, заставило Форрингтона обернуться. Действительно, он был так поглощён созерцанием цилиндра, что не слышал, как на платформу молча поднялось человек пятнадцать, одетых, так же как Хаггер, в белые халаты. Их серьёзная неподвижность напоминала хирургов, готовых к операции. Движение Форрингтона вызвало нечто вроде общего поклона с их стороны.
Постороннему наблюдателю было бы заметно по некоторой небрежности поклона одних, по чопорности привета других и по подчёркнутой почтительности третьих, что состав людей в белых халатах был тоже трехнациональным. Но на такой вывод Форрингтон сейчас не был способен.
Он видел, что происходит нечто особенное.
– Мои сотрудники, сэр Артур, – Макнилл сделал рукой полукруг, – некоторые из них, новые граждане моей страны, продолжили работы, начатые ими до войны, под руководством господина Хаггера. Другие – мои и ваши соотечественники.
Форрингтон медленно и молча поклонился. Дверь серого цилиндра была открыта – на этот раз ключом, хранившимся у Макнилла.
4
Не следует ли автору извиниться перед читателем за то, что, описывая подземный завод, он невольно пользуется привычными техническими терминами? Хотелось бы, чтобы читатель увидел стройный стальной лес, стремящийся вверх на громадную высоту. Внизу, среди колонн, нагромождение машин. В центре возвышается уходящая ввысь труба. Правильная цилиндрическая форма трубы превращается перспективой в конус, её большой диаметр делает вблизи мало ощутимой выпуклость оболочки. Эта труба, очевидно колоссального веса, бесшумно и плавно повинуется управлению. Однообразие её поверхности нарушено поясом мощных контактов в глубоких ячейках. Но общие размеры всего окружающего скрадывают размеры деталей. Только открытая дверь цилиндра обнаруживает его вместимость. Действительно, площадь его пола составляет около ста шестидесяти квадратных метров. Там, не стесняя друг друга, могли бы стоять двести человек. Однако внутренность цилиндра полностью использована: оканчиваясь в шести метрах над уровнем пола, закреплено несколько труб разных диаметров. Средняя труба – это мощный телескоп с экранами и с местами для наблюдений.
Кругом трубы телескопа закреплены другие трубы. Оконечности этих труб соединяются с находящимися на дне цилиндра резервуарами, которые, в весьма уменьшенном виде, напоминают отдельные части расположенной на подземном заводе пирамидальной батареи. Повсюду извиваются электрические кабели. Алюминиевые лесенки ведут к нескольким площадкам с пультами управлений. Но площадки и пульты не закреплены, а подвешены на гибких коленчатых сочленениях.
– Для этой трубы, сэр Артур, мы воспользовались заготовленными германскими артиллеристами секциями ствола проектировавшейся ими метательной установки. Она носила секретный шифр Гамма-11. Как видите, – я надеюсь, гepp Хаггер и другие джентльмены не обидятся, – немцы продолжали страдать гигантоманией, впрочем, научно обоснованной.
– Да, да, мистер Макнилл, сэр Форрингтон, – я тоже люблю шутить, – почти перебил Макнилла скрипящий голос одного из новых американцев, – мы с вами теперь тоже делаем большое дело…
В группе белых халатов, осклабившись, кивала голая голова в золотых очках. Сильные стёкла делали глаза неестественно большими. В маленькой толпе послышался одобрительный гул. Раздавались отдельные слова:
– Сэр Артур Форрингтон… рады вниманию… герр Хаггер… великая заокеанская страна… люди науки… мистер Макнилл… общие надежды…
Томас Макнилл поднял руку:
– За дело, господа, за дело! Прошу всех по местам, – сказал он, глядя на часы. – Продолжим начатую работу…
Макнилл, Форрингтон и Хаггер поднялись на площадку под телескопом. Остальные молча заняли свои, очевидно обычные, места. Два белых халата остались на площадке. Затем дверь была закрыта, и всё плавно двинулось вверх. Макнилл говорил, а Форрингтон слушал его молча, ни разу не прервав точную, сжатую речь хозяина.
5
Мы кратко передадим пояснения, данные Макниллом Форрингтону. Труба в углу крепостного двора была верхней частью цилиндра – «небесной пушки», как назвал её Макнилл. При полном опускании пушки вниз труба скрывалась под землёй.
Более чем стосорокаметровая длина пушки была использована для усиления импульса выбрасывания того, что изготовлялось в подземном заводе и получало жизнь и направление в пушке. Когда пушка поднималась вверх и принимала рабочее положение, – Макнилл назвал его положением действия, – низ цилиндра охватывала стальная обойма. Управление переходило внутрь пушки после того, как контактный пояс цилиндра соприкасался с таким же поясом в обойме. Обойма, скользя в системе шестерён и подшипников, позволяла придавать пушке весьма острые углы по отношению к плоскости горизонта – до десяти градусов. Вся система подражала движению человеческой руки в плечевом суставе и с лёгкостью каталась в нём. Движение в плоскости горизонта могло происходить по дуге немного более 270°, а именно с северо-востока до северо-запада. Сочетание движения в обеих плоскостях позволяло выбирать любую точку на небе. Движение обоймы с заключённым в неё цилиндром подчинялось, по желанию оператора, комбинированному сочетанию управления фотоэлементами с часовым механизмом. Эта система, идея которой давно используется в астрономических обсерваториях, позволяла пушке преследовать своим жерлом любое движущееся в пространстве тело – при условии или его большого удаления по отношению к земному шару, или очень медленного движения. За пролетающим самолётом эта пушка не могла бы следовать, да это и не было целью конструктора. Меньшие пушки для ограниченных и более близких целей только ещё предполагались.
Управление всей системой движения и, что важнее, всеми процессами, для которых было построено это сооружение, осуществлялось одним оператором – с помощью клавиатуры, несколько более сложной, чем у пишущей машины. Клавиатура передавала приказания второстепенным пультам управления. Эту часть объяснений Форрингтон слушал не так уж внимательно. Ведь Макнилл, в сущности, только увеличил масштабы, используя известное. Дальнейшее было более интересным.
– Должен признаться, сэр Артур, что я использовал ваши советы не совсем так, как вначале предполагал я сам. С помощью господина Хаггера я изменил углы магнитных полей и последовательность их включения. Я получил скорости движения обрабатываемых масс, близкие к скорости света. Мы, как вы понимаете, не пошли на риск. Правда, мы были предупреждены катастрофами в Рикфорде и Майдлтоне! – Макнилл улыбнулся. Хаггер сидел угловатый, неподвижный, как инертная масса.
– Видоизменив таким образом систему вашего циклотрона, мы настойчиво производили атомную бомбардировку. Были получены новые вещества значительных атомных весов, не 238,07, как уран, но со значениями во много раз большими. Почти год назад мы дошли до 2480. Я полагаю, что это предел. Одновременно атомные ядра освобождались от электронов. Я получил новый вид вещества. Хотя плотность его далека от физического предела, а вес – от абсолютного, но один кубический сантиметр этого вещества весит уже около ста сорока пяти килограммов. Освобождение атомной энергии наших новых веществ открыло перед нами новые возможности…
«Небесная пушка» окончила свой подъём. Был слышен хрустящий шорох охватывающих её нижнюю часть стальных челюстей обоймы. Общее освещение было выключено. Только пульты управления освещались лампами под непроницаемыми для света колпаками. Повинуясь приказу, переданному Макниллом клавишами, инженер, управляющий общим движением системы, начал направлять «небесную пушку» на восток. Всё стало перемещаться в вертикальной плоскости. Пол рабочей кабины и казённая часть пушки стали уходить вправо, а ствол – влево. Это перемещение не мешало находившимся в пушке людям. Все пульты управления, висевшие на гибких сочленениях, сохраняли горизонтальное положение, самостоятельно подчиняясь силе тяжести. Люди были неподвижны – система двигалась вокруг них.
Движение прекратилось. Чудовищная масса пушки чуть ощутимо вибрировала. Контрольные аппараты издавали слабое тиканье. В воздухе резко пахло озоном. Негромкий, спокойный голос Макнилла сказал:
– Сейчас я начинаю. Прошу вас, сэр Артур, наблюдайте за находящимся перед вами экраном телескопа.
Возник новый звук. Где-то, очень далеко в пространстве жерла пушки, металлический голос глухо тянул – «оум, оум, оум, оум»…
Форрингтон, сидевший рядом с Хаггером на лёгком жёстком кресле, смотрел прямо перед собой. На экране появилась Луна. Сейчас она была такой, каким земной спутник виден в телескоп средней силы. Руки Макнилла управляли клавишами. Голос, тянувший «оум», понизился и ускорил своё бормотание. Смотрящим на экран – сэр Артур и немец сидели, а Томас Макнилл стоял сзади них – показалось, что они несутся вперёд с непередаваемой скоростью. Только привычка Форрингтона к смелым опытам удержала его на месте. Челюсти сэра Артура сжались. Пальцы крепко охватили ручки кресла. Границы желтовато-белого диска Луны мгновенно расширились на экране и выскочили за его пределы. С какой-то непостижимой скоростью они мчались к Луне или Луна мчалась к ним! Немного кружилась голова; чувствуя, как у него сжимается сердце, Форрингтон на мгновение закрыл глаза. Когда он их вновь открыл, на него летел знакомый кратер Эратосфена. Ещё мгновение, – и удар!..
Движение прервалось внезапно. Невольно сэр Артур подался вперёд и почти коснулся лбом экрана. Да! Поверхность Луны была видна так же, как виден ярко освещённый двор из окна пятого этажа! Можно было сосчитать все трещины сухой, мёртвой каменной плиты.
![](i_007.png)
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
НОВОЕ И СТАРОЕ
![](i_008.png)
Глава первая
ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЖИЗНИ
1
ШЕЛЕСТИТ свежими листьями, играет яркими красками весёлое чернолесье. Быстро поднимаются вверх осины и ольха, легко обгоняют в росте молодой дубок и заслоняют от него солнце.
Время идёт. Слабые осины и ольха рано дряхлеют. Мхи покрывают их мёртвые стволы, упавшие на землю. Идя по лесу, не наступайте на них, – не найдёт опоры нога, хотя форма дерева и сохранилась. Осталась только хрупкая оболочка, – под ней пустота, жилищ насекомых и змей.
А сверстник осин и ольхи, дуб, стоит прочно. Он полон жизни.
Прекрасна молодость, но ведь и старость может быть временем силы! Иной человек находит своё высшее счастье в полноте творчества, подготовленного долгими годами труда, и не променяет свою могучую старость ни на какие радости юности…
В новой Москве уцелели уголки, пока ещё оставшиеся вне красных линий реконструкций. Эти переулки, площадки, тупики кажутся чем-то весьма архаичным по резкому контрасту с высокими каменными громадами новых широчайших улиц.
В одном из таких кривых тупиков, в котором заметно нежелание старинных застройщиков подравнять под одну линию скромные фасады своих домов, вы найдёте дом старомосковской постройки. Что же, может быть, пора его покрыть колпаком, чтобы сохранять живую память у потомков о быте дедов и прадедов? Однако он ещё прочен и уютен.
Дом одноэтажный, с мезонином. Хотя кирпич цоколя начал трухляветь, он ещё долго продержится. Белые стены – на вид каменные. На самом же деле сруб из мерных сосновых брёвен обит войлоком снаружи и изнутри. Старые московские мастера строительного дела с таким искусством выполнили внешнюю отделку и так она прочна, что пока не отобьют кусок добротной штукатурки, человек, не искушённый в наших старых строительных приёмах, обязательно будет спорить:
– Смотрите же сами, конечно, дом каменный!
Четыре ступени под шатровым навесом крыльца ведут посетителя к двери, у которой какой-то особенно гостеприимный вид. На широкой дверной филёнке гладкая бронзовая доска, на ней двумя строчками вырезаны три слова: имя, отчество, фамилия.
В этом доме, как видно, много читают: даже в столовую проникли книжные шкафы. Через стекло на одинаковых кожаных корешках десятков толстых томов, стоящих в ряд на полке, можно увидеть годы минувшего столетия.
За столом в столовой сидят две женщины: молодая, лет двадцати четырёх или двадцати пяти, и невысокая седая старушка. Бронзовые волосы обрамляют нежное лицо молодой женщины. Голос её звучит весело. Утомлённые черты лица её собеседницы, покрытого крупными морщинами, носят печать долгой и, наверно, далеко не всегда лёгкой жизни. Но её ясные глаза и живые движения свидетельствуют о сохранившейся бодрости тела и силе духа.
– Право же, дядя Федя стал каким-то удивительно молодым за последнее время! – говорила молодая женщина. – Когда мы перед его отъездом возвращались с дачи в поезде, он живо вскочил и предложил какой-то женщине своё место – это нужно было видеть! Та даже растерялась. А когда я хотела его посадить на своё место, он на меня зашикал: «Я совсем не устал, глупости, сидите, пожалуйста». Так и ехал стоя.
– Я как-то слышала, как Фёдор Александрович говорил Ивану Петровичу, – я их поила чаем в кабинете, – что он начал жить только в последние десять лет, – сказала старушка. – А всё, что было раньше, – это только подготовка к их теперешним работам. И так убеждённо говорил! Он ведь очень всегда увлекается… Вот, ты этого не можешь помнить, это было в 194… году, когда справляли его шестидесятилетие. Он очень взволновался после всех речей, и когда ему пришлось говорить, – я слышу, голос-то задрожал. Уж я его знаю. Федя тут же на себя рассердился, и на всех тоже и стал страшно громко говорить, что он благодарен, конечно, и, конечно, всё это очень пышно, что он, конечно, очень мало сделал и что он, конечно, ещё должен много сделать, чтобы оправдать доверие. Он всегда, когда волнуется, говорит «конечно».
«А потом он совсем запутался в своих «конечно» и только махал руками, и все громко аплодировали. А когда к нему побежали студенты, он так взлетел вверх по лестнице, что они его не догнали. Я тоже наверх пошла. Федя заперся в своём кабинете. Студенты стучат в дверь, просят открыть. А он им оттуда кричит: «Не выйду, пока не дадите слова, что качать: не будете, я не хочу!» Они закричали: «Даём слово!» Федя тогда выходит, такой спокойный, точно дома, поднял вверх палец – ты эту манеру знаешь – и говорит: «Все идите по своим местам!» Заметил меня, покосился и спрашивает: «А ты тут что делаешь?» А сам чуть улыбается.
«Я ему на следующий день показала «Известия», где описывался юбилей. Там было сказано, что юбиляр выступил с прочувствованной речью. А Федя говорит: «Какие журналисты вежливые, только не напрасно ли? Нужно было побранить, потому что у меня речи не получилось и в общем получился беспорядок». А вот когда ему давали первую правительственную награду, я хоть там и не была, но он мне сам рассказал, что у него слёзы были, а стыдно ничуть не было. Уж он у нас такой, Таточка…
– Анна Александровна, мама Аня, милая, хорошая, расскажите мне подробно о дяде Феде! Ни Коля, ни Алёша, то есть Алексей Фёдорович, ничего не умеют толком рассказать и вы мне ничего ещё подробно не рассказывали, – приласкалась к старушке молодая женщина, её невестка.
2
– Ты ведь знаешь, Тата, брат Федя старше меня на десять лет. Я была ещё девочкой, а он – уже студентом. Федя с детства отличался способностями и был такой серьёзный. Он гимназистам уроки давал. У него и сейчас память замечательная. Он каждую книгу помнит, не только, что написано, но и на какой странице, год издания, издателя… Он как-то подарил мне полное собрание сочинений Тургенева. Я тогда была уже невестой. Потом он меня спрашивает: «Прочла „Накануне“»? «Прочла», – отвечаю. И, как сейчас помню, Федя говорит: «А что на сто двадцать восьмой странице?» Я, конечно, не знала. Он прочёл строчку. «Продолжай», – а я не могу. Тут он, – мне так обидно показалось, – и сказал: «Как же ты читаешь? А ещё замуж собираешься, невеста!» Потом Федя с годами стал мягче, а прежде он совсем не понимал, что нельзя от всех требовать того, на что он сам был способен. Но я вперёд забегаю. Когда он кончил гимназию, папа умер и у мамы надежда была только на Федю. Он поехал учиться в Петербург, в Путейский институт, – и себя содержал, и нам присылал. Мама плакала иногда и говорила, что ему очень трудно – и он себе во всём отказывает. Помню, какая радость была, когда он к нам приехал уже инженером, в новенькой фуражке. Федю послали на практику на железную дорогу, на казённую постройку. Я в тот год вышла замуж. Мы жили одной семьёй с мамой. Жить нам стало легче. И Федя всё время маме деньги присылал, а мама его деньги копила и всё говорила: «Это Феде, когда он женится». Она очень этого хотела. А от Феди скрывала свои сбережения – с ним нельзя было поступить не по его.
– Мама Аня, – перебила Тата, – а какая жена была у дяди Феди? Почему-то у нас нет её фотографии.
– Я, Таточка, собьюсь, если ты меня перебивать будешь. Брат Федя никогда не был женат…
– А Алексей Фёдорович? Алёша?
– Ну вот, слушай по порядку! С Алёшей дело было так… Уехал тогда Федя на постройку. Вестей от него мало приходило. Две строчки – и переводы маме. Только в начале следующего лета, мы и не ждали, вдруг он приехал и привёз маленького карапузика – потешный был такой, волосёнки белые-белые, дикий, а говорил уже твёрдо и всё на «о». Федя его маме сунул и сказал, помню до слова: «Этот мальчик мой сын. И больше ни на одной постройке ноги моей не будет!» Три дня с нами ни о чём не разговаривал. К нему, когда он такой делался, лучше было и не подходить. Посмотрит, ничего не ответит и ждёт, пока не уйдут!
«Потом мы узнали, что случилось. В прежнее время на постройках много воровали и взяточничество было страшное. Федя, как только что окончивший студент, был там каким-то младшим помощником. В первое-то время он не замечал, а как весной работы открылись, дошло до того, что и ему один подрядчик взятку хотел дать, чтобы Федя что-то там незаконное подписал. Вот Федя окончательно взорвался, бросил всё и уехал.
– А Алексей Фёдорович?
– С Алёшей так: был на той постройке один рабочий. В старое время рабочие приходили артелями. Этот был артельным старостой плотников-новгородцев. Федя его уважал за честность и мастерство. И артель у него была на подбор. У этого рабочего, отца Алёши, жена на постройке умерла, и мальчик был на попечении у артельной кухарки.
«За несколько дней до истории со взяткой начались на постройке беспорядки. Не знаю точно, что было. Кажется, несчастный случай на мосту, и при расчёте сильно рабочих обсчитали. Они и заволновались. Коноводом главным оказался федин приятель. Федя про него говорил, что он был обидчивый и несправедливости не терпел. Он при всех с главным подрядчиком поспорил. Тот на него палкой замахнулся, а алешин отец не сдержался и подрядчика ударил, руку ему сломал, – он богатырь был.
Его арестовали, артель по этапу по домам разослали; тут Федя брошенного мальчика и подобрал. У Феди всегда душа добрая была, он только с виду был неприступный и резкий…
– А настоящий алёшин отец где?..
– Брат его несколько лет разыскивал, всё заявления подавал. Наконец, ему ответили, что он умер в ссылке.
Тогда Федя Алёшу усыновил. Тоже долго хлопотал.
– Так вот какие тут тайны, а я и не думала!.. Они ведь даже похожи… – задумчиво проговорила Тата.
– Тут никакой тайны нет. Только всё это очень уж давно было. Брату Алёша – всех ближе. Он ему и сын, и первый помощник, и друг, – вот они и похожи.
– Значит, дядя Федя никогда…
– Так и никогда. Он ещё в гимназии, в последних классах, был влюблён в одну нашу барышню. Уж неизвестно, объяснились они или нет, но только, когда он был студентом на втором курсе, она вышла замуж за другого. Узнавши, Федя сказал: «Значит, я ей не нужен». Это всё мама рассказывала, я тогда мала была.
Наступило молчание: Анна Александровна унеслась в мыслях в далёкое прошлое.
3
– Что же дальше, мама Аня?
– Дальше?.. – Анна Александровна вздрогнула. – Дальше, – Федя уехал в Москву. Он где-то работал и опять учился. В два года окончил физико-математический факультет. За выдающиеся способности его оставили при университете и хотели дать ему кафедру. Говорили, что в своё время он был бы самым молодым профессором. Это было перед первой войной. Алёша у нас воспитывался. В тринадцатом году в один год умерли сначала наша мама, а потом мой муж. Я с двумя мальчиками – сыном Колей и Алёшей – приехала к Феде в Москву, вот в этот самый дом. Коле тогда было только шесть месяцев, а Алёше уже девять лет. Алёша в реальное готовился. Зажили мы тогда так: тут вот перегородку к нашему приезду Федя сделал… Я с мальчиками на своей половине, а Федя – на своей. К нему мы и не ходили, – там у него только его старший технический служитель из университета – Ванин такой был – иногда порядки наводил. Федя к нам изредка заходил, – с Алёшей арифметикой занимался. А порой мы его по месяцу не видели – только пройдёт перед окнами. Так мы до революций дожили. Из Москвы тогда многие уехали, пусто было, холодно, голодно.
«А тут вдруг Алёша исчез… Ему было тогда четырнадцать лет, но был он большой, рослый и суровый, не такой, как теперь. Он много старше казался. Алёша-то ни слова не сказал, а только записку оставил, что уходит на войну. Я Феде записку дала. Он прочёл, ничего не сказал, сложил записку и бережно в стол спрятал. Об Алёше – ни слова».
«Страшное время, Таточка, было. Федя редко дома бывал. Я потом узнала, что он на погрузки ходил. Он и теперь ведь ещё очень сильный. Ну, а наука его тогда, мне казалось, никому не была нужна. Я из картофельных очисток с отрубями лепёшки пекла и суп селёдочный варила. Федю кормила, а он съест и, бывало, пошутит: „У тебя, Аня, большие способности к синтетической кулинарии“».
«Ближе к весне Федя перестал ходить на погрузку. Уже порядок устанавливался и в университете опять было много работы. А окончательно он высказался, когда Алёша вернулся…»
– Мамочка Аня, вы, пожалуйста, милая, хорошая, поподробней рассказывайте, ведь я об этом только в книгах читала, – взмолилась Тата.
– Так вот – это было глухой осенью двадцатого года, мы уже топить начали. Вечером стучат в дверь. Я спрашиваю, кто там, а меня чей-то чужой голос по имени называет. Я никак узнать не могу, а он говорит: «Да это я, Лёша!» Я дверь открыла и ахнула: большой, незнакомый, грязный до черноты, в шинели, и солдатский мешок за плечами. Я к нему, а он назад: «Я, тётя Аня, ещё вас гостями награжу!» Я ему на кухне воды нагрела, – у нас ванна тогда не действовала. Он в сенях разделся, пошёл отмылся. А потом вошёл в комнату, тут я его и рассмотрела. Ушёл-то подростком, а вернулся почти мужчиной. Ему федин пиджак чуть не впору пришёлся. Только Алёша стал рассказывать, Федя, слышу, к себе вернулся и тут же к нам на половину прошёл.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?