Текст книги "Александр Македонский. Сын сновидения"
![](/books_files/covers/thumbs_240/aleksandr-makedonskiy-syn-snovideniya-6255.jpg)
Автор книги: Валерио Манфреди
Жанр: Зарубежные приключения, Приключения
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
ГЛАВА 3
Через год царица Олимпиада родила дочку, которой дали имя Клеопатра. Девочка напоминала мать и была такой хорошенькой, что служанки развлекались, постоянно меняя ей наряды, как кукле.
Александра, который начал ходить уже три месяца назад, пустили в ее комнату лишь через несколько дней после рождения девочки с маленьким подарочком, приготовленным кормилицей. Мальчик осторожно приблизился к колыбели и стал с любопытством рассматривать сестренку, широко раскрыв глаза и склонив голову набок. Подошла служанка, боясь, что малыш из ревности причинит новорожденной какой-нибудь вред, но мальчик взял ее ручку и сжал в своей, словно понимая, что это существо соединено с ним глубокими узами и что надолго она станет его единственной подругой.
Клеопатра тихонько пролепетала что-то, и Артемизия сказала:
– Видишь? Она очень рада знакомству с тобой. Отдай же ей подарочки!
Александр вытащил из-за пояса металлическое колечко с серебряными бубенчиками и начал трясти перед малышкой, которая протянула ручки, чтобы схватить забавку. Олимпиада с умилением смотрела на эту сценку.
– Какая жалость, что нельзя остановить время, – заметила она, словно размышляя вслух.
Долгое время после рождения детей Филипп постоянно вел кровавые войны. Он укрепил границы на севере, где Парменион разбил иллирийцев; на западе находилось дружественное царство Эпир, где правил Аррибас, дядя царицы Олимпиады; на востоке, совершив множество походов, македонский царь усмирил воинственные фракийские племена и распространил свои владения до реки Истр. После этого он завладел почти всеми городами, что греки построили на побережье: Амфиполем, Метоном, Потидеей – и ввязался в братоубийственную борьбу, терзавшую эллинский полуостров.
Парменион стремился предостеречь его против подобной политики, и однажды, когда в дворцовой оружейной палате Филипп собрал военный совет, решил взять слово:
– Ты построил могучее и сплоченное царство, государь, и позволил македонянам гордиться собой; зачем же ты хочешь впутаться во внутренние усобицы греков?
– Парменион прав, – присоединился Антипатр. – В их борьбе нет никакого смысла. Все против всех. Вчерашние союзники сегодня ожесточенно воюют друг против друга, и проигравший вступает в союз с самым лютым своим врагом, чтобы противостоять победившему.
– Верно, – согласился Филипп, – но у греков есть все, чего не достает нам: искусство, философия, поэзия, театр, медицина, музыка, архитектура, а, кроме того, еще и наука политики – искусство управлять государством.
– Ты царь, – возразил Парменион, – и тебе не нужна никакая наука. Тебе достаточно повелевать, и все слушаются тебя.
– Пока у меня есть сила, – сказал Филипп. – Пока кто-нибудь не всадит мне клинок меж ребер.
Парменион ничего не ответил. Он хорошо помнил о том, что ни один македонский царь не умер в своей постели.
Тишину, ставшую тяжелой, как скала, нарушил Антипатр:
– Если ты действительно сам хочешь засунуть руку в пасть льва, я не могу отговорить тебя, но посоветовал бы тебе действовать единственным образом, какой может дать надежду на успех.
– Как?
– В Греции есть лишь одна сила, превосходящая всех, лишь одна сила, которая может установить мир…
– Святилище Аполлона в Дельфах, – сказал царь.
– Или, лучше сказать, тамошние жрецы и правящий ими совет.
– Я знаю, – согласился Филипп. – Кто контролирует святилище, тот в большой степени контролирует политику греков. Сейчас совет попал в трудное положение: он объявил священную войну против фокийцев, обвинив их в обработке земель, принадлежащих Аполлону, но фокийцы мановением руки завладели сокровищами храма и с этим богатством навербовали тысячи наемников. Теперь Македония – единственная сила, способная разобраться с этим конфликтом…
– И ты решил ввязаться в войну, – закончил Парменион.
– При условии: если победа будет за мной, я получаю место фокийцев и таким образом стану председательствовать в совете святилища.
Антипатр и Парменион поняли: у царя не просто имеется план – он исполнит задуманное любой ценой. И потому военачальники Филиппа даже не стали пытаться отговорить его.
***
Конфликт продолжался долго и бурно, с переменным успехом. Когда Александру исполнилось три года, Филипп потерпел первое серьезное поражение и был вынужден отступить. Его враги говорили, что он бежал, но царь отвечал:
– Я не бежал – просто отошел, чтобы боднуть противника с разбегу, как разъяренный баран.
Таков был Филипп. Человек невероятной решительности и силы духа, неукротимой жизненной силы, с острым и пылким умом. Но люди такого склада всегда оказываются в одиночестве, поскольку им трудно посвятить себя окружающим.
Когда Александр начал догадываться, что происходит вокруг, и отдавать себе отчет, кто такие его отец и мать, ему было около семи лет. Он уверенно говорил и вполне понимал сложные рассуждения.
Узнав, что отец во дворце, мальчик оставлял царицыны комнаты и шел в зал собраний, где Филипп устраивал совет со своими военачальниками. Отмеченные следами бесчисленных битв, они казались стариками, хотя всем было чуть больше тридцати, за исключением изрядно поседевшего Пармениона, который приближался к пятидесяти. Увидев его, Александр принимался распевать детскую считалочку, которой его научила Артемизия:
Старый солдат на войну торопился,
А сам-то на землю, на землю свалился!
А потом под улыбки присутствующих сам падал на землю.
Но больше всего он наблюдал за отцом, изучал его поведение, его обыкновение двигать руками и обводить всех глазами, тон и тембр его голоса, манеру, с которой он одной силой взгляда подавлял самых сильных и властных людей в своем царстве.
Шаг за шагом мальчик потихоньку приближался к председательствующему на совете царю и, когда тот особенно увлекался беседой или спорами, пытался залезть к отцу на колени, словно думая, что в этот момент никто его не увидит.
Филипп будто бы только теперь замечал сына и прижимал его к груди, не отвлекаясь от дела и не теряя нити разговора. Конечно, он прекрасно видел, что поведение военачальников менялось, их глаза не отрывались от мальчика, и на лице македонского владыки начинала проявляться улыбка, какой бы вопрос он ни обсуждал. И даже Парменион улыбался, вспоминая о считалочке Александра. Порой мальчик удалялся в свою комнату, надеясь, что отец придет к нему. Иногда, после долгого ожидания, Александр выходил и усаживался на каком-нибудь балконе дворца, уставившись на горизонт, и так сидел, безмолвно и неподвижно, зачарованный безграничностью неба и земли. Если в это время легкими шагами подходила мать, она видела, что тень, зачернявшая его левый глаз, медленно сгущается, как будто на душу маленького царевича опускается какая-то таинственная ночь.
Его зачаровывало оружие, и не раз служанки заставали его в царской оружейной палате, когда он пытался вынуть из ножен какой-нибудь из тяжелых мечей царя.
Однажды, благоговейно взирая на гигантскую бронзовую паноплию [2]2
паноплия – доспехи и вооружение гоплита, тяжеловооруженного пешего воина.
[Закрыть], принадлежавшую его деду Аминте III, Александр ощутил на спине чей-то взгляд. Он обернулся и увидел перед собой высокого сухопарого мужчину с козлиной бородкой и глубокими живыми глазами, который назвался Леонидом и сказал, что будет его учителем.
– Почему? – спросил мальчик.
И на первый же вопрос своего ученика учитель не нашелся, что ответить.
С тех пор жизнь Александра коренным образом переменилась. Он все меньше стал видеться с матерью и сестрой и все больше с учителем. Леонид начал с изучения алфавита и уже через день увидел, как мальчик кончиком стилоса правильно выводит на золе очага свое имя.
Он учил его читать и считать, чему Александр научился быстро и легко, но без особого интереса. Когда же Леонид стал рассказывать ему истории о богах и героях, о рождении мира, о борьбе с гигантами и титанами, то увидел, как лицо мальчика просветлело. Царевич слушал, затаив дыхание.
Душу Александра неодолимо влекло к таинствам и религии. Однажды Леонид отвел его в возвышавшийся близ Ферма храм Аполлона и позволил окурить статую бога фимиамом. Мальчик набрал полные руки благовония и бросил на курительницу, подняв целое облако дыма, но учитель выбранил его:
– Этот фимиам стоит целое состояние! Ты сможешь расточать его таким образом, когда завоюешь те страны, где он растет.
– И где же они находятся, эти страны? – поинтересовался мальчик, которому показалось странно, что можно проявлять скупость по отношению к богу. Потом он спросил: – А, правда, что мой отец – большой друг бога Аполлона?
– Твой отец победил в священной войне и стал главой совета в Дельфийском святилище, где находится оракул Аполлона.
– А правда, что оракул говорит всем, что должно произойти?
– Не совсем так, – ответил Леонид, взяв Александра за руку и направившись вместе с ним к выходу. – Видишь ли, люди, когда собираются сделать что-то важное, просят у бога совета и спрашивают: «Должен я это делать или нет? А если сделаю, что будет?» Что-то в этом роде. И есть жрица, которая называется пифией, и бог отвечает через нее – он пользуется ее голосом. Понимаешь? Но она всегда произносит загадочные слова, которые трудно растолковать. Для этого существуют жрецы – чтобы объяснять слова пифии простым людям.
Александр оглянулся на бога Аполлона, выпрямившегося на постаменте, сурового и неподвижного, со странной улыбкой на губах, и понял, зачем богам нужны люди – чтобы говорить.
– Видишь ли, – попытался объяснить Леонид, – боги – это не статуи, которым ты поклоняешься в храмах. Настоящие боги живут в вышине, в невидимом чертоге. Там бессмертные сидят на пиру, пьют нектар и вкушают амброзию. А молнии мечет Зевс собственной рукой. Он может поразить кого угодно и что угодно – где угодно на земле.
Александр, разинув рот, смотрел вдаль, на величественную вершину.
На следующий день один из стражников обнаружил мальчика далеко за городом, на дороге, ведущей в горы.
– Куда идешь, Александр? – спросил он, соскочив с коня.
– Туда, – ответил мальчик, указывая на Олимп. Стражник взял его на руки и отвез к Леониду, который позеленел от страха и уже представлял, какие страшные наказания наложит на него царица, случись что-нибудь с его воспитанником.
В тот год у Филиппа возникли большие проблемы со здоровьем из-за страшных лишений, что он выносил в походах, и из-за беспорядочной жизни, которую вел в остальное время.
Александр был доволен этим, потому что чаще видел отца и проводил с ним больше времени. Здоровьем государя занимался Никомах. Он привез из своей клиники в Стагире двух помощников, которые помогали лекарю собирать лекарственные травы и коренья в лесах и на окрестных горных лугах.
Царя посадили на строжайшую диету и почти совсем лишили вина, отчего он пребывал в лютом настроении, и только Никомах осмеливался приближаться к царю, пока тот находился в таком состоянии духа.
Одним из двоих помощников врача был двадцатилетний юноша, которого тоже звали Филиппом.
– Избавь меня от этого, – велел царь. – Не хочу, чтобы у меня перед глазами торчал еще один Филипп. Лучше уж я назначу его врачом моего сына – под твоим присмотром, естественно.
Никомах подчинился, уже привыкший к капризам своего царя.
– Чем занимается твой сын Аристотель? – как-то раз, поглощая отвар из одуванчиков и кривя при этом губы, поинтересовался у своего врача царь Филипп.
– Живет в Афинах и посещает уроки Платона, – ответил лекарь. – Более того, насколько могу судить, он считается лучшим из его учеников.
– Интересно. И в чем же заключаются их исследования?
– Мой сын – как я. Наблюдения за природными феноменами его привлекают больше, чем мир чистых рассуждений.
– А политика его интересует?
– Да, конечно. К тому же он больше проявляет склонность к различным видам политических организаций, чем к собственно политической науке. Он собирает сведения об общественных устройствах и сопоставляет их между собой.
– И что же он думает о монархии?
– Вряд ли он берется судить о достоинствах и недостатках политических систем. Для него монархия – просто одна из форм правления, подходящая для одного общества лучше, для другого хуже. Видишь ли, государь, я думаю, что моего сына больше интересует сам мир, нежели установление принципов, которым мир должен соответствовать.
Под бдительным взором своего врача, который словно говорил: «Все, все, до конца», Филипп проглотил остатки отвара, вытер рот рукавом хламиды и сказал:
– Держи меня в курсе новостей об этом парне, Никомах, потому что у меня есть для него дело.
– Хорошо. Мне тоже есть дело до него: ведь я его отец.
В этот период Александр заходил к Никомаху чаще, чем полагается, потому что лекарь был человеком приветливым и полным неожиданностей, в то время как Леонид имел характер строптивый и был ужасно строг.
Как-то раз мальчик, войдя в палату врача, увидел, как тот прослушивает спину отца, а потом, держа пациента за запястье, считает удары сердца.
– Что ты делаешь? – спросил Александр.
– Проверяю биение сердца твоего отца.
– А чем движет сердце?
– Жизненной энергией.
– А где находится жизненная энергия?
Никомах посмотрел в глаза мальчику и прочел там ненасытную жадность к знаниям, чудесное напряжение чувств. Под неотрывным зачарованным взглядом Филиппа он прикоснулся пальцем ко лбу Александра и сказал:
– Здесь.
ГЛАВА 4
Вскоре Филипп полностью выздоровел и снова возник на политической сцене, полный энергии, крепко огорчив всех тех, кто уже похоронил его.
Александру это не понравилось, поскольку он больше не мог так часто видеться с отцом, но зато он познакомился с другими ребятами, своими ровесниками или чуть постарше, сыновьями знатных македонян, которые часто появлялись при дворе или жили во дворце по воле царя. Это был один из способов сохранить единство царства – привязать наиболее влиятельные семьи к дому государя.
Некоторые из мальчиков – Пердикка, Лисимах, Селевк, Леоннат и Филот, сын полководца Пармениона, – вместе с царевичем посещали уроки Леонида. Другие, постарше, такие как Птолемей и Кратер, уже имели звание «пажей».
Селевк в то время был довольно маленьким и слабым, но вызывал симпатию Леонида своими успехами в учебе. Он имел особенную склонность к истории и математике и для своего возраста был на удивление рассудителен и уравновешен. Селевк мог производить сложные вычисления быстрее всех и развлекался тем, что соревновался в этом искусстве со своими товарищами, регулярно их посрамляя.
Темные глубокие глаза придавали его взгляду пронзительность и силу, а растрепанные волосы еще более подчеркивали твердость и независимость характера. Во время уроков этот мальчик часто старался выделиться своими замечаниями, но в стычках с учителем никогда не мог быть обвинен в подхалимстве и ничуть не пытался понравиться старшим.
Лисимах и Леоннат были самыми недисциплинированными. Они прибыли из внутренних областей страны, где возрастали в вольности лесов и лугов, пася табуны коней и проводя большую часть времени под открытым небом. Жизнь в четырех стенах казалась им заточением.
Лисимах, бывший чуть постарше, первым привык к новому образу жизни, но Леоннат, которому было всего семь лет, со своей колючей внешностью, с рыжими волосами и веснушками на носу и скулах, оставался сущим волчонком. Когда его наказывали, он пинался ногами и кусался, и Леонид сначала пытался приручить его, лишая еды или запирая в комнате, пока другие дети играли, а потом стал щедро употреблять ивовую розгу. Но в отместку Леоннат каждый раз при появлении учителя в конце коридора начинал во все горло распевать:
Эк кори кори короне!
Эк кори кори короне!
(«Вон идет, идет ворона!»)
И все остальные, включая Александра, присоединялись к нему, пока бедный Леонид, покраснев от бешенства, не принимался гоняться за детьми с ивовой розгой.
В спорах с товарищами Леоннат никогда не хотел уступать и дрался даже со старшими, в результате чего был весь покрыт синяками и ссадинами и совершенно перестал годиться для официальных приемов и придворных церемоний.
Полную противоположность ему представлял собой Пердикка, всегда отличавшийся прилежанием, как на уроках, так и на игровых и гимнастических площадках. Он был всего на год старше Александра и вместе с Филотом часто играл с ним.
– Я стану еще более великим полководцем, чем твой отец, – часто говорил царевичу Филот, который среди друзей был больше всех на него похож.
Птолемею уже почти исполнилось четырнадцать. Он был очень силен и рано созрел. У него начали выскакивать первые прыщи и пробиваться бородка, волосы вечно взъерошены, а на комичной физиономии господствовал внушительный нос. Товарищи говорили, что он растет, начиная с носа, на что Птолемей страшно обижался. Он задирал хитон и хвастался другими отростками своего тела, не менее великими, чем нос.
В общем, это был хороший мальчик, чрезвычайно приверженный к чтению и письму. Однажды он пригласил Александра к себе в комнату и показал ему свои книги. Их было не меньше двух десятков.
– Сколько их! – воскликнул царевич. Он тотчас захотел их потрогать.
– Стой! – заслонил свитки Птолемей. – Это вещи очень нежные. Папирус хрупкий, ты можешь повредить его. Разворачивать и сворачивать свитки нужно умеючи. Папирус следует держать в проветриваемом сухом помещении. Необходимо где-нибудь рядом припрятать капкан, потому что мыши грызут папирус и, если придут сюда, все погубят. За одну ночь они сгрызли две «Илиады» и закусили трагедией Софокла. Погоди, – добавил он, – я сам тебе дам, – и достал свиток, помеченный красным ярлыком. – Вот, видишь? Это комедия Аристофана. Называется «Лисистрата», моя любимая. В ней говорится, как однажды женщины Афин и Спарты устали от войны, которая держала их мужчин вдали от дома, а им очень хотелось… – Он запнулся, взглянув на мальчика, который слушал, разинув рот. – Ну, пожалуй, замнем, ты еще маленький для таких вещей. Расскажу в другой раз, ладно?
– А что такое комедия? – спросил Александр.
– Как, ты ни разу не был в театре?
– Маленьких туда не пускают. Но я знаю, что это как будто слушать рассказ, только рассказывают люди в масках и притворяются, будто они Геракл или Тезей. Некоторые даже прикидываются женщинами.
– Да, более или менее правильно, – ответил Птолемей. – Скажи, чему тебя учит твой учитель?
– Я умею складывать и вычитать, знаю геометрические фигуры и различаю на небе Большую Медведицу и Малую Медведицу и еще двадцать других созвездий. Еще умею читать и писать, я читал басни Эзопа.
– Ну…– задумчиво промычал Птолемей, осторожно положив свиток на место. – Это для детей.
– Еще я знаю весь перечень моих предков, как со стороны отца, так и матери. Я происхожу от Геракла и Ахилла, ты это знаешь?
– А кто это такие, Геракл и Ахилл?
– Геракл был самый сильный герой на земле, и он совершил двенадцать подвигов. Хочешь расскажу? Немейский лев, киринийская… керинейская лань…– начал перечислять мальчуган.
– Знаю, знаю. Молодец. Но если хочешь, иногда я буду тебе читать прекраснейшие вещи, которые у меня есть, хорошо? А теперь, может быть, поиграем? Ты знаешь, что к нам приехал один мальчик примерно твоего возраста?
Александр весь засветился.
– И где же он?
– Я видел его во дворце. Здоровый такой! Он пинал мяч.
Александр бросился со всех ног и остановился только в портике, чтобы посмотреть на вновь прибывшего, не смея заговорить с ним.
Вдруг от одного пинка посильнее мяч подкатился к самым его ногам. Мальчик подбежал и оказался лицом к лицу с Александром.
– Хочешь поиграть со мной в мяч? Вдвоем играть лучше. Давай, я буду бросать, а ты лови.
– Как тебя зовут? – спросил Александр.
– Гефестион. А тебя?
– Александр.
– Значит так, бросаем мяч об стену. Я бросаю первый, и если поймаешь, тебе очко и бросаешь ты. А если не поймаешь – очко мне и я бросаю дальше. Понятно?
Александр кивнул, и они принялись играть, наполнив двор своими криками. Устав до смерти и взмокнув от пота, ребята остановились.
– Ты здесь живешь? – спросил Гефестион, опускаясь на землю.
Александр уселся рядом.
– Конечно. Это же мой дворец.
– Рассказывай! Ты слишком маленький, чтобы владеть таким огромным дворцом.
– Ну, и мой тоже, потому что принадлежит моему отцу, царю Филиппу.
– Зевс-Громовержец! – воскликнул Гефестион, взмахнув рукой от изумления.
– Хочешь дружить?
– Конечно, но чтобы стать друзьями, нужно обменяться залогами.
– Залогами? Что это такое?
– Я тебе что-то даю, а ты мне что-то даешь взамен.
Он вытащил какую-то маленькую белую штучку.
– Ой, это же зуб!
– Да, – сказал Гефестион и присвистнул через щербину на месте резца. – Он выпал у меня вчера ночью, и я чуть его не проглотил. Держи, он твой.
Александр взял зуб и оказался в затруднительном положении, так как ничего не мог дать взамен. Он начал искать, а Гефестион стоял перед ним с протянутой рукой.
Не имея никакого подарка, Александр глубоко вздохнул, глотнул, потом засунул руку в рот и стал тащить зуб, который уже несколько дней шатался, но держался еще довольно крепко.
Мальчик принялся с силой расшатывать его туда-сюда, подавляя выступившие от боли слезы, пока не вытащил, потом выплюнул кровь, помыл зуб в фонтане и протянул его Гефестиону.
– Вот, – пробормотал он. – Теперь мы друзья.
– До смерти? – спросил Гефестион, пряча зуб в карман.
– До смерти, – ответил Александр.
***
Лето уже шло к концу, когда Олимпиада объявила сыну о визите его дяди, Александра Эпирского.
Александр знал, что у него есть дядя, младший брат матери, которого звали так же, как и его самого, и хотя он видел дядю несколько раз, но не слишком хорошо помнил, потому что был тогда совсем маленьким.
Вечером, перед заходом солнца, царевич увидел, как царь Эпира верхом на коне прибыл в сопровождении свиты и своих телохранителей.
Это был красивый мальчик лет двенадцати с темными волосами и ярко-синими глазами, исполненный достоинства; его волосы перехватывала золотистая лента, на плечах был пурпурный плащ, а в левой руке он держал скипетр из слоновой кости, потому что был монархом – невзирая на свою молодость и то, что страна его представляла собою одни бесплодные горы.
– Смотри! – воскликнул Александр, повернувшись к Гефестиону, который сидел рядом, свесив ноги с галереи. – Это мой дядя Александр. Его зовут так же, как меня, и он тоже царь, ты знаешь?
– Чей царь? – спросил друг, болтая ногами.
– Царь молоссов.
Они все болтали, когда их схватила подкравшаяся сзади Артемизия.
– Иди! Тебе нужно подготовиться ко встрече со своим дядей.
Она отнесла царевича на руках, поскольку он брыкался, не желая покидать Гефестиона, до самой ванной комнаты матери, где раздела его, умыла ему лицо, одела в хитон и македонскую хламиду с золотой каемкой, повязала на голову серебристую ленту, а потом поставила на скамейку, чтобы повосхищаться.
– Иди, маленький царь. Тебя ждет мама.
Он направился в комнату пред царской спальней, где его уже дожидалась царица Олимпиада, одетая, причесанная и надушенная благовониями. Она выглядела ошеломительно: черные-черные глаза контрастировали с огненными волосами, а под длинной голубой накидкой, вышитой по краю золотой пальметтой [3]3
пальметта – орнамент из стилизованных цветочных гирлянд, характерный для античного греческого искусства.
[Закрыть], был надет скроенный по-афински хитон с глубоким вырезом, скрепленный на плечах шнурком того же цвета, что и накидка.
Место меж грудей, которое хитон оставлял открытым, украшала большая, с голубиное яйцо, капля янтаря, вставленная в золотую капсулу наподобие желудя, – свадебный подарок Филиппа.
Взяв Александра за руку, мать подошла к трону и уселась рядом с мужем, который уже дожидался шурина.
Молодой царь молоссов вошел через дверь в дальнем конце зала и, соблюдая протокол, поклонился монарху, а потом царице, своей сестре.
Филипп, упоенный своими успехами, разбогатевший за счет захваченных золотых приисков на горе Пангей, осознавал, что является самым могущественным владыкой во всей Элладе, а возможно, даже во всем мире – после Великого Царя Персидской державы, и поражал гостей богатством своего наряда и роскошью украшений.
После ритуальных приветствий юношу проводили в его апартаменты, чтобы приготовиться к пиру.
Александр тоже хотел принять участие в пиршестве, но мать сказала, что он еще маленький. Зато он может поиграть с Гефестионом в керамических солдатиков, которых для него изготовил один ваятель из Алора.
В тот вечер, после ужина, Филипп пригласил своего шурина в отдельную комнату, чтобы поговорить о политике, и Олимпиада очень обиделась, поскольку все-таки была царицей Македонии, а эпирский царь – ее братом.
На самом деле Александр лишь назывался царем, а Эпирское царство находилось в руках его дяди Аррибаса, который не имел ни малейшего намерения отрекаться от власти, и только Филипп со своим могуществом, своим войском и своим золотом мог крепко утвердить мальчика на троне.
Сделать это было в его же интересах, потому что таким образом он привязал бы к себе молодого царя и удовлетворил амбиции Олимпиады, которая, видя нередкое пренебрежение со стороны мужа, находила удовлетворение в закулисном влиянии. В остальном ее жизнь была серой и монотонной.
– Нужно потерпеть еще несколько лет, – объяснял Филипп молодому монарху. – Мне понадобится время, чтобы вразумить независимые города побережья и дать афинянам понять, кто здесь самый сильный. Дело не в афинянах, просто я хочу, чтобы они не мешались под ногами у Македонии. И хочу взять под контроль все земли от Проливов [4]4
имеются в виду Босфор и Дарданеллы
[Закрыть] до Фракии и до Азии.
– Меня бы это устроило, мой дорогой зять, – отвечал Александр, которому очень льстило, что в его возрасте с ним разговаривают как с мужчиной и настоящим царем. – Я отдаю себе отчет в том, что для тебя существуют вещи поважнее, чем мои эпирские горы, но если когда-нибудь ты захочешь помочь мне, я буду благодарен тебе до конца моих дней.
Для своих юных лет Александр был весьма рассудителен. Он произвел на Филиппа самое лучшее впечатление.
– Почему бы тебе не остаться у нас? – спросил он. – В Эпире куда опаснее, а я предпочитаю быть уверенным в том, что с тобой ничего не случится. Здесь твоя сестра, царица, которая тебе очень рада. В твоем распоряжении апартаменты и неплохое содержание. Тебе будут оказывать внимание, соответствующее твоему рангу. Когда наступит нужный момент, я лично доставлю тебя на трон твоих предков.
Юный царь с радостью согласился и остался в Пелле в ожидании, пока Филипп доведет до конца свою военную и политическую программу, рассчитанную на то, чтобы сделать Македонию самым богатым, сильным и грозным государством в Европе.
Царица Олимпиада вернулась в свои палаты раздраженная. Она ждала, что брат перед отъездом придет попрощаться и почтит ее своим присутствием. Из соседней комнаты доносились голоса Гефестиона и Александра, которые играли в солдатики и кричали:
– Ты убит!
– Нет, это ты убит!
Потом шум ослаб и прекратился совсем. С появлением на небосклоне луны вся энергия этих маленьких вояк быстро угасла.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?