Читать книгу "Целитель. Приорат Ностромо"

– Да, вот… – смутилась Браилова. – После работы некогда, а по выходным… То дача, то машина… А бывает, весь день валяюсь в субботу!

– Ну, правильно! – поддержал я ее с натужным энтузиазмом. – Не в понедельник же валяться… Проходи!

– Да я с Наташей хотела посоветоваться… Она дома хоть?

Я принял у Лены шуршащую куртку, и подбородком указал на кухню, откуда расточались сытные запахи.

– Здесь она! Вдохновенно творит шакшуку. Наташ! К тебе!

Талия в кружевном передничке выпорхнула из кухни, и радостно взмахнула руками:

– Ленка! Привет! – обняв незваную визитёршу, она решительно повела ее трапезничать. – Сейчас я тебе гранатового вина налью…

– Да я за рулем… – слабо воспротивилась Елена.

– Все равно налью! – пригрозила Наташа. – Развезет – такси вызовем…

– Оставляю вас… – шаркнул я ножкой по-светски.

– Миш, не уходи! – Браилова зарделась. – Какие у меня секреты… Да я и… Вообще-то, я из-за Юли!

– А что с ней? – Наташины бровки беспокойно сдвинулись.

– Ну… Понимаешь… – Лена нервно сплетала и расплетала пальцы. – Михаил… Каким бы он ни был, но ведь паранорм! А Юля… Она обычная девчонка, как все. Вот только… это пока? Или… В общем, не знаю, что и думать!

– Ах, вон оно что… – затянула Талия, светлея. Ловко плеснув темного «Римона», раздала звякнувшие стаканы, не забыв и себя. – М-м… Вкусно! – она поболтала остаток, и луч солнца выбил из вина бордовый высверк. – Паранормальность – дело тонкое… Рецессивный признак. Это у нас с Мишей без вариантов – «чистая линия»! Просто и у него, и у меня одинаковые пары рецессивных аллельных генов, поэтому Леечка стопроцентно унаследовала нашу паранормальность. А вот если пара аллельных генов гетерозиготна, как у Инны Дворской или у Марины-Сильвы, то вероятность появления паранормального ребенка от гомозиготного отца – пятьдесят процентов, фифти-фифти. Понимаешь? Это как в той шутке про синоптиков – то ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет! Дворской повезло – родился Васёнок. И его Наталишка – паранорм. А вот у Инны Гариной из «Беты» не сложилось – родилась гетерозиготная Юлечка с «закладкой» в геноме…

– Понимаю… – протянула Лена, не двигаясь, будто зачарованная.

– Полегчало? – ухмыльнулся я.

– Ага… – Браилова смешливо фыркнула, мигом напомнив мне наше общее прошлое. – Получается, я еще могу стать бабушкой паранормика… Если Юлька выйдет за целителя! М-м… Наташ, а налей еще.

– Ну, я же говорила! – залучилась Талия. – Вкусное, да?

– Д-да… Знаешь, боялась, будет кисло, но нет… И послевкусие сладкое!

Зазвонил радиофон, и я, немо извиняясь, удалился.

– Алло? Маринка?

– Привет, Миш, – голос Ершовой звучал тускло. – Ты… сильно занят? Сможешь подъехать?

– Ну, да… – я насторожился. – Что-то случилось?

– Случилось… Жду.

Тот же день, позже

Щелково-40, проспект Козырева

Марина встретила меня в фойе Института Времени, всё такая же элегантная и стройная. Конечно, с первой нашей встречи минуло без малого четверть века, но черную гриву «Роситы» до сих пор не пятнала седина, а морщинки на лице и на лбу разглаживались почти без остатка, стоило ей напустить на себя безмятежность.

– Лит Боуэрс убит, – негромко сообщила Ершова, дрогнув лицом.

Я похолодел, одновременно испытывая пренеприятнейшее чувство беспомощности. Мне лично Боуэрс не был симпатичен, как тот же Фейнберг, но смерть уравнивает.

– Убит? – резко переспросил я. – Это точно?

Начохр сосредоточенно кивнула, и повела меня в лабораторию локальных перемещений.

– Тело Боуэрса обнаружила Ядвига Корнеева, приблизительно без десяти одиннадцать, – отрывисто излагала Марина. – Медэксперт установил время смерти – десять утра. Боуэрс лежал на полу, упав с верхнего яруса старого ускорителя. Двадцати метров хватило, чтобы разбиться. Поначалу я решила, что Лит нечаянно свалился, презрев нормы ТэБэ, но там, наверху, высокое ограждение, просто так не упадешь. Суицид? – она медленно развела руки и затрясла головой, выдохнув: – Не верю! Баба Валя рассказала, что Боуэрс забегал к ней часов в восемь. Шутил, говорит, смеялся, с удовольствием выпил две чашки кофе с пирожными… Как-то непохоже на поведение самоубийцы, согласись! А еще наша буфетчица удивилась тому, как Лит был одет – белый халат поверх нарядного костюма. Наглаженный, говорит, весь, при галстуке, и какой-то радостный, аж светится! Баба Валя его еще спросила, не на свадьбу ли собрался, а Лит засмущался, но сообщил-таки по большому секрету, что сделал предложение Лизе Пуховой…

Я застонал, морщась и задавливая утробное рычание.

– Вот же ж гадство какое! – вырвалось у меня. Снова бедная Лиза одинока, снова жизнь кувырком… – Сколько ж можно!

– Да вообще! – тонко поддакнула «Росита».

Мы вошли в лабораторию. Тело Боуэрса успели унести, лишь на полу белел страшненький рисунок – меловой контур. Последний из оперов, хмурый, набычившийся мужчина средних лет, остриженный под новобранца, вполголоса допрашивал заплаканную Пухову.

– Итак, он подарил вам кольцо примерно в восемь тридцать, – настойчиво бубнил он.

– Да… – вытолкнула Лиза уставшим и безжизненным голосом. – Лит… Его не было целый месяц, а в субботу он вернулся из отпуска. Позвонил вечером… ну, и мы договорились встретиться сегодня утром… Прямо здесь, на работе.

– А позже? – приставал следователь. – Позже вы виделись с убитым?

Женщина закрыла глаза, зажмурилась крепко, но слезы все равно покатились.

– Да… – всхлипнула она. – Где-то в полдесятого… На втором этаже. Лит был какой-то… очень задумчивый. Мне даже показалось, что он расстроен. Или напуган… Но я тогда ни о чем его не спрашивала, просто сказала, чтобы приходил к нам на чай, девчонки пирожки принесли, он их любит… Любил… А Лит… Заверил меня, что придет обязательно, только сначала кое-что проверит, и придет. Если дословно… Он сказал: «Я должен кое в чем убедиться». И… И всё. Лит ушел. Больше я его не видела… Живым…

Я сжал зубы, неприязненно глядя на опера, и тут милицейский чин реабилитировался в моих глазах: накрыл своей пятерней безвольную Лизину ладонь, и сказал, тихо, но жестко:

– Мы обязательно найдем того гада! Обещаю вам.

Пухова слабо улыбнулась и кивнула, моргая слипшимися ресницами.

– Товарищ Векшин, – Марина обратилась к оперативнику строгим официальным голосом, – вы просили информацию по сотрудникам…

– Да-да, товарищ майор… Слушаю вас.

«Росита» кивнула.

– Первыми на работу вышли Валентина Кибрит, наша буфетчица, и Зинаида Знаменская, уборщица. Затем пришли еще восемнадцать человек… Впрочем, двое из них явились уже после одиннадцати. Вот список.

– Ага… – хищно протянул Векшин. – Вайткус… Вэ Корнеев… Я Корнеева… Ядвига? Ага… Киврин… Панков… Почкин… Пухова… Спасибо, товарищ майор. Будем искать!

Вторник, 8 декабря. День

Центральная Атлантика, борт «Ка-29»

7-я оперативная эскадра оставила за кормой многие мили студеных морей, тяжелые свинцовые волны и суровый посвист ледяных ветров. Нынче вокруг синели теплые воды.

Гирин усмехнулся, глядя на океанский простор с высоты полета – рокочущие лопасти «вертушки» приподняли его над флотской суетой.

– Как идут, а? – довольно проворчал контр-адмирал Мехти, выглядывая за дверцу дежурного «камова».

– Да-а… – отозвался капраз, поправляя наушники.

Лишь оторвавшись от уровня моря можно оценить всю мощь «Атлантической» эскадры. Два больших авианосца, «Ульяновск» и «Свердловск», шли посередке ордера, «Новороссийск» и «Минск» – на флангах. Замыкали строй тяжелые атомные «Орланы» – «Калинин», «Фрунзе» и «Дзержинский», а впереди резали волны хищные длиннотелые «Атланты» – «Москва», «Комсомолец», «Октябрьская революция» и «Варяг». Чуть сбоку громоздился огромный УДК «Севастополь», а между кораблями 1-го ранга затесались эсминцы типа «Сарыч», парочка остроносых БПК, большие морские танкеры «Днестр», «Нева» и «Кама»… Две атомарины крались в глубине.

– Целый флот… – затянул адмирал Колмагоров, комэск. – Мать моя Родина…

Эскадра широко и лихо боронила океан – к самому горизонту утягивались параллельные белесые «борозды», кильватерные струи.

– Товарищ адмирал… – по-уставному начал Гирин, пальцем прижимая усик микрофона.

– Вадим Александрович, – перебил его командир эскадры, сохраняя лицо спокойным и бесстрастным. Однако глаза выдавали чисто мальчишеское озорство.

– Вадим Александрович, – моментально сориентировался капраз, замечая коварную улыбочку Мехти, – пока летим, не уточните ли? Какими будут наши действия – прямыми или непрямыми?

– И теми, и этими, – Колмагоров энергично кивнул, словно клюнул вибрирующий воздух. – Да и фронт… м-м… работ велик – Федерация Сахель грозит раскинуться на всю Африку, от Красного моря до Атлантики. Даже сейчас, без Судана и Чада, территория Федерации громадна. Поэтому разделимся на два отряда. Первый ОБК возглавит Тахмасиб Гасанович, и он будет действовать у берегов Сенегала. Направления: Мавритания и Мали. А вторым ОБК, Иван Родионович, командовать вам.

– Есть! – вытянулся Гирин, слыша пульсирующий звон сердца.

– Да сидите вы… – заворчал адмирал. – А то еще вертолет завалите… На втором ОБК – Нигер и Верхняя Вольта… э-э… Буркина-Фасо. Сосредоточитесь в Гвинейском заливе, Нигерия не станет мешать полетам палубной авиации. И помните самое главное – от нас с вами зависит, за кем пойдет Африка, за Советским или за Европейским Союзом! Прониклись? То-то… Мы сейчас, можно сказать, вписываем африканский континент в зону своих стратегических интересов. И правильно делаем! Вон, взять тот же Нигер – нищета там просто чудовищная. А ведь под ногами, в недрах – не счесть сокровищ! Один уран чего стоит. Вот только французы хапали его за бесценок, и местным надоело жить впроголодь. Поглядели они на Эфиопию, поглядели на САДР – и прогнали парижских хапуг. Давай нас теребить: «Мы тоже хотим!»

– Да это понятно… – протянул капраз, глядя, как за гнутыми стеклами перекашивается бирюзовый горизонт.

– Ну, раз всем всё понятно, – усмехнулся адмирал, – ставлю боевую задачу: уничтожать всеми средствами, кроме специальных, конвои и базы исламистских повстанцев, а туарегов, склонных к сепаратизму, особенно в районе Малийского Азавада, принуждать к миру! Пусть садятся за стол переговоров и рисуют с властями Сахеля границы будущей автономии… Однако дипломатия начнется лишь тогда, когда мятежники ощутят силу, и поймут, что сопротивление бесполезно. Вопросы есть? Вопросов нет.

«Ка-29» скользнул с небес, зависая над вертолетной площадкой ТАКР «Фрунзе», флагмана эскадры.

– Совет в Филях… – прокряхтел Мехти, отпирая дверцу.

– Вы не правы, Тахмасиб Гасанович, – спокойно парировал Гирин. – Мы же не отдаем Москву французу. Москва за нами!

Седой контр-адмирал фыркнул, и мелко рассмеялся.

– Что я вам говорил, Вадим Александрович? – воскликнул он. – Стержень в нем есть!

Посмеиваясь, комэск передал наушники с ларингами летунам, и натянул фуражку.

– Пойдемте, товарищи, обсудим… офф-лайн и он-лайн, – он ухмыльнулся: – Чем скорее сядем, тем скорее выйдем… На оперативный простор!

Пятница, 11 декабря. День

Луна, Залив Радуги, горы Юра

Это только так говорится – экспедиция на другой «берег» Моря Дождей. А попробуй-ка, разверни поиски без реперной базы! Это же Луна, здесь всё нужно завозить, даже воздух.

Леонов, правда, сдержал слово, послал пару луноходов колесить по долинам и по взгорьям Юры, но Дворский не доверял автоматам. Робот проедет мимо любого странного образования, поскольку само понятие «странность» не алгоритмизируешь. Не вдолбишь в скудный электронный умишко, что любую необычность следует трактовать, как рукотворную. Хотя…

Федор Дмитриевич усмехнулся, вспомнив, какой ажиотаж поднялся вчера – «Луноход-12» обнаружил четыре небольших кратера расположенных по дуге. Самое замечательное было в том, что одинакового размера воронки расходились под одинаковыми углами в десять градусов. Пришельцы?! Увы…

Каприз космических стихий…

Объехав громоздкий куб реактора, Дворский загнал вездеход-краулер под навес, и поставил его на зарядку.

«Наловчился!» – фыркнул он, достигая тамбура лунной «припрыжкой» – на «Звезде» даже соревнования устраивают, чисто здешний спорт.

Требуется хорошо владеть телом в условиях малой гравитации. Земные привычки толкают к серьезным усилиям, а на Луне мышцы нужно как раз «тормозить». Да с хорошим расчетом, чтобы выдерживать ритм мелких скачков, и при этом не терять равновесия.

Плотно закрыв овальную дверь кессона, Федор Дмитриевич дождался, пока давление сравняется, и протиснулся в «раздевалку». Стоило вылезти из скафандра, как ноздрей коснулся крепкий горелый дух – так пахнет лунный реголит.

Дворский зябко повел плечами – скафандровая обогревалась по «остаточному принципу», а на улице – минус двести… Быстро юркнув в переходник, он согрелся под волной тепла. Хорошо…

Станция с громким названием «Порт-Иридис» состояла из одного-единственного жилого блока, стандартного цилиндра на два отсека. Налево – жилой, направо – научный.

К спальным местам и крошечному кухонному модулю Федор Дмитриевич даже не сворачивал – искать Бур Бурыча надо было за рабочим столом. Так и есть…

Сидит, сутулится в мешковатом комбинезоне, уткнулся в микроскоп – и ушел от мира…

– Федь, ты? – глухо обронил Кудряшов, не отрываясь от окуляров.

– Не, не я, – Дворский присел перед толстым круглым иллюминатором, снаружи прикрытым козырьком. Гладкая равнина Залива Радуги укатывалась за горизонт, светясь пепельно-серым в сиянии невидимой отсюда Земли.

– Федя, глянь…

Геолог удивленно посмотрел на Бориса Борисовича, поражаясь тону его голоса, дрожащему, как ослабленная струна гитары.

– Знакомый минерал?

Кудряшов протянул прозрачный серый кристалл.

– Ивернит! – охнул Федор Дмитриевич, жадно рассматривая находку.

Это была половинка столбика, словно разрубленного вдоль. Место «разруба», испещренное порами микроскопических каверн, отливало матовой искристой серостью.

– Я откопал его у Органной скалы, – гордо сообщил Бур Бурыч. – Вероятно, кристалл тысячи лет лежал на поверхности. Видишь? Верхняя часть изъедена микрометеоритами. Потом рядом грохнулся болид покрупнее, и артефакт засыпало. А вот тут и тут видны остатки напыления из индия…

– Значит, верным путем идем, товарищ Кудряшов! – воскликнул Федор Дмитриевич.

– Может, и так, товарищ Дворский, – проворчал Борис Борисович. – Только сегодня твоя очередь дежурить по кухне, а я что-то не вижу ужина на столе…

– Будет вам ужин! – заверил его Федор. – Званый! С десертом и коньячком – надо же обмыть артефакт…

…Стояла долгая лунная ночь, но круглое окошко станции уютно светилось. Двое носителей разума сидели в крошечной скорлупке из алюминия с композитами, лепившейся к безжизненному шару косной материи.

Они праздновали – и придавали смысл всему, и крошечной Луне, и бесконечной Вселенной.

Глава 4.

Воскресенье, 13 декабря. День

Щелково-40, улица Колмогорова

«Забыв» сделать уроки в пятницу, Лея быстренько прорешала задачки, а упражнение по русскому выписала красивым почерком, почти каллиграфическим – ей нравилось плавно водить пером, чередуя нажимы с «завитушками».

«Скоро Новый год… – подумала девочка с удовольствием. – Странно… Я же знаю, что Деда Мороза не бывает, а все равно жду елку!»

Она быстренько собрала портфель на завтра, и вышла на галерею. Сверху, с высот мансарды, доносились смутные голоса – мамин и тети Риты.

Лея не любила подслушивать, но тут вдруг встрепенулась, уловив папино имя. Девочка тихонько поднялась по крутой лестнице, думая о том, что сумеет бесшумно шмыгнуть к себе, если взрослые решат вдруг выйти из маминой комнаты. Никто и не заметит…

Чувствуя, как теплеют щеки, Лея одолела еще две ступеньки.

– Не знаю, Рит… – донесся задумчивый голос мамы. – Регулярные «слияния», конечно, омолодили Инне душу, но эгоцентризм закладывается в первые годы жизни… А может, и вообще – вещь врожденная?

– Да-а… – вздохнула тетя Рита, – когда Инка у нас поселилась, даже я почувствовала, что она начисто лишена эмпатии. Сколько раз бывало – Инна берется смаковать тошные для нас воспоминания… Вполне невинно, не со зла! Она просто не догадывалась, что Мише или мне плохо от них!

– О-о! – затянула мама. – Было, было… И ведь Инна сама же страдает от того, что нет в ней этой способности – ощущать чужую боль! И вот именно такой… м-м… душевный пробел портит ее жизнь с Мишей – Инна, как бы не ведая того, вносит в их отношения дисгармонию и разлад!

– Только как ее вразумишь?

– Так именно! – воскликнула мама расстроенно. – И ведь она чувствует – что-то не то! Копается в себе, мучается… Да пусть даже и разберется, поймет причину! А толку? Характер – это такая данность… Его можно сломать, а вот исправить – не получится…

Лея тихонько спустилась с лестницы, и вышла на галерею.

«А вот у меня получится!» – подумала она наперекор, решительно сжимая пухлые губки.

* * *

Уточнив в Интерсети, что значит «эгоцентризм» и «эмпатия», девочка взялась за дело. Силу в себе она чувствовала давно, но пользовалась ею редко. Разве что ранку залечить – на себе или на Юльке. Или Наталишку успокоить, когда та вдруг просыпалась и начинала хныкать.

Лея улыбнулась. Это папа, в самый первый раз, назвал так прелестную «мелочь». И повелось… Даже упрямый Васёнок обращался к дочери по милому уменьшительному: «Это кто тут у нас полные памперсы набу-улькал? Это Натали-ишка?»

А вот тетя Вера, когда наезжала из Рио-де-Жанейро, совсем иначе сюсюкала. Она ласково ворковала: «носса сережейра…»

По-португальски это значит: «наша вишенка». Говорят, в Бразилии так часто зовут темноглазых девочек. А глаза у «Наташки-какашки» и впрямь, как спелые вишни…

Второклассница задумалась. Странно, но ее способность взаимодействовать с «психосущностями» неожиданно усилилась с рождением Наталишки. Папа тоже чувствует подобное, гадая о причинах…

– Привет, Леечка! – Инна, взбираясь по лестнице, улыбалась через силу.

– Привет! – с готовностью ответила Лея, холодея и чуя неприятное зависание.

«Не бойся, – подумала она, – ты же сильнее страха!»

– Устала в своем театре? – спросила девочка, подлащиваясь.

– Да нет, репетиция сегодня на удивление – без задержек… – Дворская смешно наморщила нос, и пожаловалась: – Голова болит, раскалывается прямо!

– Да? – глупо обрадовалась Лея. – А давай, я тебя полечу? Я умею!

– Вся в папу, – дрогнули губы Инны. – Полечи!

– Пошли ко мне тогда, – деловито заявила девочка. – Садись… Нет, лучше на кровать, а то я не достану!

Дворская послушно пересела, и сложила руки на коленях. А Лея осторожно возложила ладошки на голову «заслуженной артистки», чуть касаясь гладких волос цвета золотистой соломы.

«Легкая психокоррекция, как папа говорит, – твердила про себя девочка, – очень легкая…»

– О-о-о… – сладко простонала Инна. – Хорошо-то как… Сразу будто свежим ветерком повеяло, и всю болючесть сдуло…

– Прошло? – спросила Лея вздрагивающим голосом.

– Ага! Спасибо тебе, Леечка. Вернула к жизни!

– Обращайтесь!

Детский смех пролился хрустальной капелью, и никто не заметил в нем следов былой трусости.

«Я все правильно сделала! – твердила девочка про себя. – Я же не только ради теть Инны, а ради папы!»

Дворская гибко встала, потянулась с возвращенным удовольствием, и вышла, напевая. В дверях она оглянулась – и послала Лее воздушный поцелуй.

Вторник, 15 декабря. Утро

Москва, Старая площадь

Сегодня у меня «цековский» день, и можно увернуться от научной рутины, от всей той текучки, что забивает мозги директору института, не позволяя мыслить хорошо.

НИИВ топчется на месте, и тут даже панковская транспозитация не в силах помочь. Аркадий Ильич всего-то догоняет и перегоняет Америку, флаг ему в руки и барабан на шею. А перспективы где?

А нету перспектив…

Нет, взяться за настоящую машину времени, «эмвэшку», как небрежно выражается Киврин, можно… В принципе. Но мы же сами, всем нашим дружным коллективом, наложили табу на подобные НИОКР, а то уж больно страшненькая побочка вырисовывается. Уж лучше потоптаться…

Я завизировал кипу важных бумаг, дабы в XIV пятилетний план включили строительство университета в Белостокской области.

У Белоруссии уже есть три универа – в Минске, Гомеле и во Львове… Стоп! Гомель – это уже на Украине, в Западно-Русской АССР. Всё никак не привыкну.

Ну, значит, два универа у бульбашей уже есть, пусть будет третий. Тогда в XV пятилетке откроем четвертый и пятый – Ивано-Франковский и Луцкий…

Мои неспешные размышлизмы грубо прервал телефонный звонок – винтажный аппарат из черного эбонита злобно трясся на столе и старчески дребезжал.

– Алло?

– Гарин Михаил Петрович? – провод донес строгий официальный голос.

– Да, это я.

– Пуго говорит, – веско сказала трубка. – Мы ждем вас на заседании Комитета партийного контроля ровно в десять часов.

– А по какой такой надобности, Борис Карлович? – подобрался я.

– Будем разбирать ваше персонально дело, товарищ Гарин!

Недоуменно послушав короткие гудки, я уложил трубку на место. Минутная растерянность в душе понемногу замещалась злостью.

– Однажды вы уже плохо кончили, товарищ Пуго, – тяжело вымолвил я. – Хотите повторить? Ла-адно…

Тот же день, позже

Москва, улица Куйбышева

В «доме с башенкой», где заседал могущественный КПК, я не бывал ни разу. Хотя и довелось пересекаться с Пельше, но на Старой площади. И вот, сподобился…

Очень вежливый молодой человек в секретариате предложил мне сдать партбилет – «временно, разумеется, до окончания заседания». Я нагло ухмыльнулся – дескать, не ношу с собой.

Знаю я здешние повадки… Еще при Арвиде Яновиче можно было лишиться партийного билета. И ходи потом, вымогай красную книжицу обратно… Нет уж.

Попав на заседание, я вежливо поздоровался. Мне сдержанно покивали в ответ. Людно не было, да и знакомы мне оказались лишь двое – сам Пуго, да Янаев, его зам. Последнего я, впрочем, помнил по окаянным дням ГКЧП – как у Геннадия Ивановича руки дрожали в прямом эфире. Обладай он хоть малой долей мужества, твердости, стойкости, то за измену Родине судили бы не его, а Горбачева с Ельциным!

Да, пришлось бы действовать жестко – устроить советскую версию Тяньаньмэня. Погибли бы тысячи распоясавшихся «демократов», выдающихся представителей «вечных двух процентов дерьма» – не жалко. Зато были бы спасены миллионы душ – нормальных советских людей! Спору нет, жизнь пошла бы трудная, но СССР не распался бы, не случилось бы смуты и разрухи «святых девяностых»…

Не знаю уж, как Янаев воспринял мой неприязненный взгляд, однако он заерзал.

– Начнем, товарищи, – чинно сказал Пуго, и секретарь тут же склонился над девственно чистым протоколом, запятнанным лишь чернильным грифом «Совершенно секретно». – В адрес Комитета партийного контроля поступило письмо от коллектива сотрудников НИИ Времени, подписанное от лица товарищей заведующим лабораторией, старшим научным сотрудником Панковым Аркадием Ильичем…

«Ишь ты… – поразился я. – Так вот откуда ветер подул! А вони-то, вони сколько нанес…»

– Не стану зачитывать письмо, – продолжил Борис Карлович, откладывая мятый исписанный лист с приколотым конвертом, – там приведено слишком много подробностей и доказательств полного морального разложения товарища Гарина…

– А можно чуть поконкретней? – холодно сказал я. – А то непонятно, как именно я разложился.

– Извольте, – криво усмехнулся председатель КПК. – Вы, товарищ Гарин, разумеется, станете отрицать факт вашего проживания с тремя женщинами одновременно?

Присутствующие возмущенно зароптали, глядя на меня, как на врага народа, но и завистливое любопытство я тоже уловил.

– Нет, товарищ Пуго, отрицать данный факт я не стану, – непринужденность далась мне с трудом, но сдерживаемая пока ярость неплохо тонизировала. – Да, я проживаю вместе с тремя женщинами, матерями моих детей, и что в этом плохого?

Бедный Пуго даже отшатнулся.

– Что? – растерянно выдавил он. – А вас разве не смущает аморальный характер данных отношений?

– Нисколько, – хладнокровно отрезал я. – На данном судилище присутствует, как минимум, четверо, имеющих любовниц, и характер подобных отношений почему-то никого не смущает, ведь эта достойная четверка тщательно скрывает свои внебрачные связи. Меня, знаете, всегда приводило в глубокое изумление то обстоятельство, что коммунисты – атеисты по определению – оценивают нравственность товарищей по партии с точки зрения христианской морали, причем в самом ханжеском ее выражении. И я не совсем понимаю, что конкретно вас не устраивает? Ведь жена-то по документам у меня одна, а число любовниц никакими регламентами не ограничено!

– Мы должны быть уверены в своих товарищах по партии, – послышался голос из толпы, – уверены в том, что он не предаст идеалы революции…

– Какие пышные слова! – зло усмехнулся я. – Мною сделано для этой страны больше, чем всеми вами, вместе взятыми. И кровь довелось проливать, что зафиксировано… «формализовано», как у вас здесь выражаются, в моих орденских книжках!

– Никакими прошлыми заслугами, – председатель КПК вяло шлепнул ладонью по столу, – вам не прикрыть нынешнего разврата! Коммунисту, занимающему ответственные посты, негоже иметь трех жен!

Я смолчал, понимая, что Пуго всего лишь исполняет чей-то заказ. Все это судилище затеяно лишь для того, чтобы посадить на мое место в ЦК своего человечка.

Наверное, прими я безропотно решение КПК, уже подготовленное заранее, то и все дальнейшие события текли бы иначе. Однако мне в тот момент до зуда, до щекотки хотелось уйти, громко хлопнув дверью, да послать «ответственных товарищей» по всем адресам, известным любому русскому человеку.

А тут еще Янаев оживился. Подняв руку, будто школьник, он заговорил со мною чуть ли не по-дружески:

– Михаил Петрович, а почему бы вам тогда не развестись со своей законной супругой? И встречались бы дальше с тремя любовницами, как многие делают, не будем их имен называть!

Как мне тогда удалось сдержаться, и не съездить этому идиоту по морде – отдельная история. Я встал, и аккуратно приставил свой стул на место. Нацепив любезную улыбку, сказал, ясно и четко:

– А не пойти ли вам всем в задницу?

– К-куда? – опешил Борис Карлович.

– В жопу! – рявкнул я.

Вышел – и с наслаждением грохнул дверью! Весь секретариат вздрогнул…

Тот же день, позже

Щелково-40, улица Колмогорова

Пока доехал до дому, успокоился. Хотя и понимал прекрасно, что меня ждет. Звонок из того самого вздрогнувшего секретариата подтвердил самые худшие опасения. Боязливый голос «сочувствующего» перечислил мои потери: «за аморальное поведение» меня поперли из секретарей ЦК КПСС и отстранили от руководства Институтом Времени. Из партии, правда, не исключили, но «строгач с занесением» влепили-таки.

Разумеется, и служебного жилья в форме коттеджа меня тоже лишили, а институтская «Волга» отныне будет катать «ВРИО директора НИИВ А.И. Панкова».

Впрочем, я больше переживал за своих «жен» – как бы и им не прилетело за мой недостойный «облико морале».

А природа-то, а природа… Небо распахнулось – яснее ясного, не жалея лазури, словно в утешенье. И сосны вдоль улицы выстроились разукрашенные, нарядившись в пышные снежные платья. Даже расставаться с ними жалко, с такими знакомыми, с такими привычными, почти родными… А надо.

Подъехав к дому, я не стал дожидаться бдительного завхоза со злорадными тетками из месткома, а вызвонил «Доставку на дом». Тамошние грузчики – ребята хваткие… Перевезу мебель на дачу – Игорь Максимович, в свое время, выстроил за домом огромный сарай, добротный, как изба. Нашим гарнитурам там будет хорошо…

Дорожка к дому серела, очищенная от снега, но я все равно вытер ноги о коврик на крыльце и вошел в прохладный холл. Рубить дрова и затапливать камин – моя обязанность, возведенная в степень ритуала. Как прихожу с работы, так и развожу огонь.

А нынче я безработный… И как бы бездомный. И с какой радости мне дрова переводить? Чтобы обогреть казенную жилплощадь?

Я сжал зубы. Бодрись, не бодрись, а с этим доминой многое связано, и он еще не раз вспомнится в ностальгических виденьях.

«Переживем!» – помрачнел я, и вслушался.

Все мои «грации» осваивали матчасть в Звездном городке, зато со второго этажа неслись милые голоса дочерей. Удивительно, но Юля с Леей не ругались и даже не спорили – разговор тек спокойно, даже дружелюбно:

– Юль, а ты точно его любишь? – спрашивала младшенькая с замиранием.

– Кого? – буркнула старшенькая, как будто не понимая, о чем речь.

– Да есть тут одна… половозрелая особь. Всё крутилась вокруг тебя… Антоном называется.

Юлиус словно и не заметила ехидной составляющей.

– Не знаю… – вздохнула она.

– Что значит – не знаю?

– А то и значит… Как понять, что ты любишь, если никогда этого не чувствовала?

– Но ты же любишь папу!

– Это другое…

Неторопливо поднимаясь по лестнице, я крикнул:

– Девчонки! Собирайтесь, мы уезжаем.

– Куда? – крикнула Лея. Спрыгнув с кровати, она выбежала на галерею. – Куда, папочка?

Следом вышла Юля. Я обнял обеих, и серьезно сказал:

– Пока переедем на дачу в Малаховке, поживем там. А сюда… Думаю, что сюда мы уже не вернемся. Ваш папа больше не директор!

– Папусечка! – охнула Юля, и негодующе сощурила глаза: – Придворные интриги?

– Типа того, – я неопределенно повертел кистью.

– Придворные – сейчас? – нахмурилась Лея. – Разве так бывает?

– Был бы двор, – усмехнулся я, – а интриги найдутся!

– Пап… – Лея глянула исподлобья. – Хочешь, я этому интригану устрою? Неделями будет икать!

– Спасибо, кисочка, – мои губы растянулись в ласковой улыбке, – но я как-нибудь сам!

С улицы призывно засигналили, и я резво выскочил на крыльцо – за оградой неуклюже ворочался «КамАЗ» с коробчатым синим фургоном. Наискось, белым по синему, тянулась надпись: «Доставка на дом».

Коренастый мужичок в чистенькой спецовке подкатился ко мне:

– Вы хозяин?

– Я хозяин.

– Что везем? – деловито осведомился мужичок.

– Мебель, технику, вещи.

– Ящики нужны?

– Пригодятся. Юля! Лея! Хватайте тару и складывайте пожитки – одежду, белье, книги, посуду… Всё!

– Есть, товарищ папа! – младшенькая лихо отдала честь, вызывая умиление бригадира грузчиков.

И закрутилась стихия переезда…

Я не вмешивался, не бегал, присматривая за работягами, как бы те не поцарапали антикварный буфет или не кокнули вазу – «доставщики» знали свое дело.

Первым в гулком нутре фургона расположился кухонный гарнитур. Следом, заполняя собой каждый кубический сантиметр объема, поместился спальный, столовый и гостиный.

Для перевозки компьютеров и прочей тонкой техники вызвали маленький тентованный «Зилант». Сначала в его кузов-кузовок закатили тумбу «ГОЛЕМа», потом умостили станцию «Байкал» и всё, что попроще.

Молчаливые грузчики роняли односложные лексемы, на диво избегая нецензурных:

– Берись!

– Стоп!

– Кантуй…

– Еще…

– Харэ!

Поначалу я пытался помогать «потаскунам», но те корректно оттеснили меня на обочину. Тогда я пристроился к девчонкам, однако пригодился им лишь в качестве носильщика – видать, для того, чтобы собирать и паковать домашний скарб, квалификации доктора наук маловато было…