Читать книгу "Целитель. Приорат Ностромо"

К трем часам дом опустел. Бригадир получил ключи от дачных ворот и от сарая, двести рублей сверху, за старание – и грузовики убыли. Вернулась тишина – и непокой.

Я медленно прошелся по мансарде, пытаясь уловить давнишние запахи, но в носу лишь свербило от поднятой пыли. Спустился на второй этаж, заглянул в кабинет, в спальню, в комнату Юли. Девушка стояла у окна, глядя во двор.

– Снег пошел… – рассеянно пробормотала она.

Приблизившись, я нежно обнял ее, и дочь расслабленно откинула голову на мое плечо, щекоча растрепанными волосами.

– Странно… – молвила она. – Мне раньше не нравилось, когда вокруг мебель, ковры, люстры… Думала, что это всё – лишнее, и только отбирает простор. И вот в доме пусто… Просторно… Ау! Вот и эхо звучит… А дома больше нет!

– Чего ты тут разаукалась? – забурчала Лея, переступая порог. – Заблудилась, что ли?

Растревоженный Коша запрыгнул на подоконник, и младшенькая погладила зверька, нервно дергавшего хвостом.

– Кот, наверное, боится, что мы его оставим… – она заворковала: – Не бо-ойся, киса! Пап, поехали домой?

– Поехали! – рассмеялся я.

Вчетвером мы залезли в зеленый Ритин «Москвичонок» – Юля примостилась рядом со мной, а Лея с Кошей заняли заднее сиденье.

Ворота так и стояли распахнутыми настежь. Я вывел машину, и закрыл жалобно скрипнувшие створки. Глянул на трубу, из которой не вился дымок. На замершие в безветрии сосны, на темные окна…

Сел и поехал домой.

Среда, 16 декабря. Утро

Щелково, проспект Козырева

Лиза Пухова успокоилась за пару дней – просто смирилась с еще одной потерей. Хотя, если честно, тогда, три недели назад, она горевала не о том даже, что снова осталась одна, а о самой возможности построить отношения с Литом.

Ничего особенного между ними не было. Ну, встречались. Ну, пару раз он ночевал у нее, а она – у него. Лишь однажды, правда.

Всё равно, Боуэрс в душе оставался американцем, со всеми штатовскими повадками и привычками. Разве это нормально – начав ухаживать за женщиной, брать тайм-аут и срываться в отпуск? А потом встречаться на работе – и делать предложение…

А ей-то как отказать? Пусть даже нелюбимому, непонятному человеку? Жизнь-то проходит! Молодость уже миновала…

Выглянув в окно аналитического отдела, Лиза дрогнула губами – этот застенчивый и робкий опер снова здесь, околачивается перед входом. А охрана не пускает на режимный объект…

Пухова отошла от окна, затем снова вернулась – и отшатнулась в смешном испуге. Векшин, чудилось ей, смотрел прямо на нее.

Медленно пройдясь к двери, словно сомневаясь, Лиза убыстрила шаги, и спустилась в фойе. Независимо миновала суровых стражей, громыхнув турникетом, и вышла на улицу.

Опер топтался в пальто, замотанный в шарф и напяливший лыжную шапочку, смотревшуюся нелепо и даже жалко.

«Неприкаянный…» – улыбнулась Пухова.

– Вы же совсем замерзли! – сказала она, кутаясь в шубку, наброшенную на плечи.

Векшин смущенно развел руками:

– Никак… не могу уйти, – сбивчиво заговорил он. – Я… Я хотел просто… Даже не встретиться с вами… Просто увидеться… Увидеть!

Лизина улыбка пригасла, но ямочки на щеках все еще продавливались. Из женских глаз медленно уходила настороженность.

– Как вас зовут, капитан Векшин? – негромко спросила Пухова.

– Г-гена… – растерялся оперативник. Покраснел, и быстро поправился: – Геннадий!

– Очень приятно, Гена, – мягко сказала Лиза, и лукаво улыбнулась: – А зачем вы хотели меня увидеть? Только честно!

Векшин побурел.

– Я… Я хотел спросить, – заговорил он, мучительно подбирая слова. – Могу ли я… Вообще, хоть когда-нибудь… Встретиться… с вами? Не случайно, и не по службе, а просто так?

Лизина улыбка приподняла холмики щек.

– Вы приглашаете меня на свидание? – спросила она, сама удивившись кокетливым ноткам в своем голосе.

– А… могу? – выдохнул Геннадий.

– Можете… – женский взгляд опустился долу и прянул вбок. – Мы с Литом не были близки, Гена, а то кольцо… Понимаете… Это девушки вольны отказывать тем, кто им не нравится, а в моем возрасте…

– У вас самый прекрасный возраст, Лиза! – прорвалось у Векшина. – И вы – самая прекрасная женщина… Я люблю вас!

Там же, позже

Пухова замедленно поднималась по лестнице, склонив голову к плечу – она как будто прислушивалась к далеким голосам, рассеянно и вчуже. Душа ее активно затаптывала ростки надежды, а те все равно проклевывались, радостно и упорно, назло всем страхам и томленьям.

На какой-то ступеньке Лиза уняла внутреннее сопротивление, испытав предчувствие счастья. Тихонько засмеявшись, женщина легко одолела пролет – и прыснула в ладонь.

Умеет же она задумываться! Да еще так глубоко – ноги завели ее мимо «родного» отдела, аж на четвертый этаж.

«Ничего, с влюбленными это бывает! – подумала Пухова. – Но я же не… Совсем не… Или не совсем?»

Она громко рассмеялась и, хихикая, прикрыла рот ладонями.

«Как девчонка, честное слово… – мелькнуло у нее. – Ну, так я же не мальчишка! Мальчишка ушел… Но обещал вернуться!»

Из приемной, ступая ломким шагом, вышла Алла Томилина. Ее красивые губы вздрагивали, а длинные ресницы вразлет то и дело смаргивали слезинки.

– Аллочка, что случилось? – обеспокоилась Лиза.

– А ты что, не знаешь? – заплаканные глаза негодующе распахнулись. – Они Мишу сняли!

– Мишу? – Пухова растерянно ловила обрывки смысла.

– Да, да! Нашего Мишу! Директора! Вот! – секретарша нервно сунула распечатку на гладкой бумаге.

А на ней, черным по белому – «ПРИКАЗ». Текст прыгал, но главное Пухова уяснила: «…назначить ВРИО НИИ Времени тов. ПАНКОВА Аркадия Ильича».

В какой-то момент Лиза испытала жестокую ярость, еле удержавшись, чтобы не ринуться в директорский кабинет… В Мишин кабинет, куда нежданно, негаданно вползло нечто склизкое и текучее, чужое, как ксеноморф!

Медленно выдохнув, Пухова обстоятельно разузнала у Аллы все подробности, и бросилась вниз, к своему отделу.

Она застала рабочее место пустым, зато из лаборатории локальных перемещений доносился целый хор голосов. Замерев на пороге, поставив ногу на высокий комингс, Лиза огляделась.

В лаборатории было людно. Коллектив набился между хронокамерами, и даже перевешивался через парапеты второго и третьего ярусов старого ускорителя. Слышались возгласы:

– Да морду набить ему, и всё!

– Ага! И сам же в милицию попадешь!

– Вот не верю я, что это Панков один затеял! Он, конечно, сволочь та еще, но руки у него коротки.

– Это кто-то из ЦК, зуб даю.

– Ха! Еще бы! Секретарь по науке – это же власть!

– Посадят сейчас на Мишино место какое-нибудь кувшинное рыло…

Лиза набрала полную грудь воздуха, и крикнула:

– Лю-юди-и!

От неожиданности коллектив затих, а Пухова, раскрасневшаяся в праведном гневе, воскликнула:

– Что, митинговать будем? Или действовать?

– А ты что предлагаешь? – прогудел Вайткус.

– Лично я увольняюсь! – резко ответила Лиза.

– О-о! – восхитилась Ядвига, задыхаясь от восторга. – А давайте… тоже! Напишем заявления об уходе… Все!

Секундное молчание взорвалось ликующим ревом.

– Молодец, Ядзя! – заорал Киврин. – Правильно! Где бумага? Пишем!

Обрадованная Пухова все же напомнила товарищам об утрате служебного жилья, но Алёхин лишь головой мотнул:

– Перебьемся!

Обездолив принтер на пачку бумаги, он раздал листы всем желающим, а желали все.

– Пиши: «ВРИО директора НИИВ товарищу Панкову…»

– Не, надо писать сокращенно не «тов.», а «тв.» – твари!

– Ой, сбил меня! Я так и написала – «тварищу»!

– Ха-ха-ха!

– «От начальника отдела…»

– Наташка, да я помню…

– Кто написал, сдаем!

– А кому сдавать?

– Лизаветке!

Четвертью часа позже Лиза поднялась наверх, гордо держа в руках ворох заявлений. Навстречу, переваливаясь по-утиному, шествовала Знаменская, в далеком прошлом ученая, а нынче техничка.

– Здравствуйте, теть Зин! – прозвенела Пухова.

– Здравствуй, Лизавета, – залучилась уборщица. – А чего это ты так сияешь?

– А увольняюсь я, теть Зин! Мы все уходим!

Зинаида Знаменская вылупила притухшие глаза, зависнув на пару секунд, и тут же подняла суету:

– Ой, подожди, подожди, Лизочка! И мою заяву тоже возьмешь, ладно? Я быстро!

– Ладно! Я в приемной буду.

– Ага, ага…

Пока Аллочка, мурлыча простенький мотивчик, накатала: «Прошу уволить меня по собственному желанию с 16.12.98…», Знаменская притащила сразу два заявления – от себя и от тети Вали, «вечной буфетчицы».

– Ну, всё, – выдохнула Пухова, – пошла!

Деликатно постучавшись, она вошла в знакомый кабинет. Панков, обложившись бумагами, что-то писал. Он даже головы не поднял, задав ненужный вопрос:

– Вы ко мне?

– Да, – твердо ответила Лиза, и положила перед ВРИО директора кипу заявлений.

Аркадий Ильич и виду не подал. Рассмотрев верхнее, от тети Вали, он начеркал в уголку начальственное: «В ОК. Уволить». И так на каждом прошении – стопка входящих таяла, стопка исходящих росла. Подписав последнее, Панков вернул Пуховой пачку подписанных заявлений.

– Передайте в отдел кадров, – велел он, не теряя лица, и снова уткнулся в бумаги.

Лиза молча покинула кабинет. Слабо щелкнула дверь за спиной, словно отсекая прошедшее.

– Свобода! – пискнула Алла, прихорашиваясь у зеркала. – Лизочка, ты в кадры?

– Ага. Отдам только.

– Поехали со мной?

– Куда? – вскинула брови Пухова.

– К Мише! – весело хихикнула Томилина. – Он на дачу переехал, ну, и мы все – туда!

– Ой, конечно! – обрадовалась Лиза, и заторопилась. – Только ты подожди меня, ладно? Я быстро!

Глава 5.

Среда, 16 декабря. Ближе к вечеру

Московская область, Малаховка

Пока папа носил воду в баню, Юля с Леей раскочегарили обе печи в доме – центральное отопление барахлило. Одна из печек, огромная, под потолок, круглилась в Восточную гостиную жарким пузатым задом, а передом выдавалась на кухню, где ее жадный зев поедал дрова. Другая печь, сложенная из грубо обтесанных камней, грела Северную гостиную – топка у ней закрывалась широкой дверцей, только не из скучного чугуна, а из термостойкого стекла. Выключишь свет – и любуешься, как огонь пляшет…

Юлиус вздохнула, вспомнив камин в оставленном доме. Ничего, этот тоже в два этажа, а мансарда огромная просто!

Потянуло дымком, и тут же Лея захлебнулась кашлем.

– Юлька-а!

Старшая сестрица бросилась на кухню, полную дыма, немилосердно щипавшего глаза.

– Что… А-а! Ты же вьюшку не открыла, балда…

Часто моргая, Юля дотянулась до задвижки, и вытянула ее. Огонь восторженно загудел, получив вольную тягу, и с аппетитом отведал березовых поленьев.

Отворить присохшую оконную раму было непросто, но девушка одолела-таки наслоения краски. Дым заструился на улицу, а взамен вливался холодный свежий воздух, пахнущий снегом и хвоей.

– Я забы-ыла совсем… – ныла Лея, размазывая жгучие слезы пополам с жирной сажей.

– Да ладно, – улыбнулась Юля. – А ты сейчас на чертика похожа!

– Ой, а сама-то… – Лея неожиданно смолкла, и порывисто прижалась к сестре. – Юль, ты не обращай на меня внимания! Я не вредная, это во мне детство играет, никак не наиграется…

Старшенькая ласково огладила кудри маленькой блондиночки. Та вздохнула, тискаясь, и пробормотала:

– И что теперь будет?

– Не знаю, – Юля серьезно покачала головой.

– Папа что-нибудь обязательно придумает!

– Вот-вот… Ой, надо же что-нибудь поесть сготовить!

– Точно… Мы даже не обедали!

Будто учуяв интересную тему, в кухню заглянул Коша, весь в паутине и опилках. Лея уперла руки в боки.

– Явился… запылился! Ты где так извозился, чудище? – выговаривала она. Вздохнула, и присела, отряхивая питомца.

– Обнюхивался! – хихикнула Юля. – Весь подпол излазил!

Прикинув, она поставила на плиту кастрюлю с водой, и сунула в нее пару окорочков, смерзшихся в холодильнике до состояния окаменелости.

«Сварю бульон! – решила девушка. – С вермишелью! Скажу, что это такое вьетнамское национальное блюдо – фо га…»

Она выглянула в окно. На улице темнело, но в окошки бани пробивался тусклый свет, а из трубы валил дым. Мыться Юля предпочитала в ванной, но вот париться – обожала. Особенно зимой. Выбежишь – горячая, распаренная! – и в сугроб! Хорошо…

В сенях затопали, и толстенная дверь отворилась, впуская отца.

– О, тепло-то как! – заулыбался он. – Даже окно открыли!

– Это я про вьюшку забыла! – призналась Лея трагическим тоном.

– Пустяки, доча, дело житейское! – рассмеялся папа. Углядев косые лучи, мазнувшие по стеклу, он вышел в Северную гостиную, и крикнул оттуда: – Кажется, у нас гости!

Тревожась почти по-женски, Юля перебежала к отцу, замечая за окнами свет десятков фар. «Волга»… «Нива»… «Татра», вроде, или «Шкода»… «Лада»… Еще одна… И еще…

Захлопали дверцы, зазвучали голоса, и во двор повалил народ – мужчины и женщины, молодые или постарше. Узнав Вайткуса, а затем и Антона, Юлиус радостно завопила:

– Папусечка! Это же твои, с работы!

Выскочив на веранду, она сходу угодила в жадные руки Алёхина.

– Юльчик! – ликующе заорал Антон. – Мы все уволились! Представляешь?! Все-все-все!

Девушка видела за его спиной и весело скалящегося Ромуальдыча, и Киврина со смешными залысиными, и яркую Ядзю, и утонченную, томную Аллочку, и Лизу, совершенно бидструповскую женщину…

Юля немного стеснялась их, но надо же как-то наградить Антона за доставленное счастье, за нахлынувшую гордость?

И она крепко поцеловала Алёхина, долго-долго не отнимая губ.

Там же, позже

Я никогда не забуду этот день. Жалкие вражины хотели обратить его в дату моего позора и унижения, а доставили мне массу позитива. Пускай даже кто-то из мэ-нэ-эсов ушел с работы, повинуясь минутному порыву, всё равно – это мой коллектив! Моя команда!

Выйдя на террасу, я деликатно отвел глаза от увлекшихся Антона с Юлей, шагнул ступенькой ниже и выговорил, растягивая губы:

– Товарищи…

Товарищи ответили взахлёб – смехом и разноголосицей.

– Миша, не пугайся! – воскликнула Лиза. – Мы с собой принесли – и что пить, и чем закусывать!

– Проходите в дом! – поплыл задыхающийся Юлин зов.