Читать книгу "Всему своё время"

Когда пускач прогрелся и набрал силу, Корнеев стал манипулировать рычагами – надо было теперь запустить сам дизель, черный от выхлопов, копоти и застывшего масла, вытекшего из старого дырявого нутра, в прогарах и окалине. Дизель захрипел неохотно, надорванно – разбудить его было делом непростым, затряс черенком выхлопной трубы, задрожал, будто больной, потом, проснувшись разом, вдруг завыл, словно движок танка, идущего в атаку, заголосил обиженно.

– Молодец! – похвалил Корнеев, хлопнул ладонью по ржавой проплешине, украсившей бок дизеля.

Но, видно, рано похвалил: что-то в сложном, истонченном ржой и старостью нутре движка закряхтело, забряцало, запыхтело. Трактор выплюнул из прогоревшего столбика трубы черный сгусток, который, чуть повисев в воздухе, не выдержал собственной тяжести, свалился на ржавую тракторную гусеницу, проскользнув у Корнеева между руками. У движка прорвалась какая-то емкость, на землю пролилось что-то густое, вонючее, противное. Трактор всхрипнул, кашлянул и умолк. Корнеев не выдержал, выругался матом, грохнул кулаком по гнилому прогнувшемуся капоту.

– Что, начальничек, трубы вручную таскать придется, чтоб народ особо не толстел, а? – подал сзади голос тип в велюровой шляпе. Корнеев со зла хотел и его обругать, но удержался, сказал:

– Можешь сделать доброе дело? Помоги нам.

– Энтузиазм и рабочую сноровку проявить, чтоб в газете про это написали? – хмыкнул тот. – А?.. Помогу.

А ведь «моряк с печки бряк» прав: таскать, упираться, ломать хребет, доставляя трубы с баржи вручную, на себе, – дело последнее, в больницу залететь можно запросто, – там предоставят возможность вместо лесного кулеша питаться горькими лекарствами. Корнеев посмотрел на черные, измазанные маслом и гарью руки. Хоть и был он начальником, руководителем, а на начальника не походил. Начальник – чистый человек, знакомый лишь с ручкой, записной книжкой и портфелем, а Корнеев по уши в мазуте, на паровозного кочегара больше смахивает. Хрумкая сухими ветками, к трактору подошел Синюхин.

– Что, отработал механизм свое?

– Новый трактор уже вряд ли дадут. Этому организму – хана, похороны за государственный счет надо справлять.

Без техники работать трудно. Один гнилой трактор на такую огромную бригаду – это не техника, а горе, слезы. Корнеев видел как-то фильм – показывали на активе – о поиске нефти в южных штатах Америки. Техники там на каждой буровой столько, что вороне кляксу негде уронить: тракторы, бульдозеры, грузовики, юркие легковые машины, лебедки, автомобили с каротажными будками. Вертолетов полно, самолеты есть. А тут техника одна – собственные ноги да собственные руки. Еще горб, на котором можно таскать тяжести. Чем прочнее горб – тем лучше.

Корнеев первым двигался сквозь сосняк к реке, слышал, как сзади топают башмаками ребята. Сбитые движением, с сосенок поднимались здоровенные желтотелые комары, грозно взвивались в воздух, пикировали оттуда на людей.

– Ахр-ря! – рявкнул за спиной матросик в фетровой шляпе, прибивая комара, заскулил по-щенячьи.

Осенние комары, когда выдается теплый, как этот, денек, перед долгой спячкой злобствуют хуже летних, никак крови напитаться не могут.

Но вот в сосняке прорезалась светлая полоса, мутная, рыжая от осеннего тепла. Стало легче дышать, пахнуло речной сыростью, рыбьим духом, прохладой.

Баржа-плоскодонка, на которой прибыли трубы, въехала носом в песчаный берег, основательно пропоров его. У Корнеева мелькнула даже мысль: как бы не застряла баржа. Впрочем, тревога напрасная – баржа (все речные люди произносят слово «баржа» с ударением на последнем слоге, в этом сокрыт какой-то шик, что-то вольное), едва будет разгружена, приподнимет свое дно, сделается подвижной, и тогда ее собственный движок легко сдерет плоское железное тело с песка.

Гулко работал спрятанный в металлическом нутре двигатель, невольную зависть вызвал: вот это техника, живет, дышит, человеку помогает. Звонко шлепала отработанной жижей водоотливка.

На носу, прочно вцепившись в крашеный поручень сильными, как клешни, руками, стоял кто-то очень знакомый, с костистым спокойным лицом, на котором выделялся прочный шишкастый лоб, посеченный рябью кожной болезни – кажется, оспы, да вдобавок ко всему еще и шрамом. Корнеев вгляделся: Карташов!

– Здорово, дядя Володь!

– Здорово, коль не шутишь! Чего, племянничек, пешком за трубами? А техника где?

– Путевку на тот свет выписали. Скис гражданин трактор, на вечный покой попросился.

– На себе трубы будете таскать?

– На себе. А ты чего на реке делаешь, дядя Володь? Ты вроде бы в Ныйве должен быть, а не здесь. От летного дела отошел, что ль?

– Почему отошел? Продолжаю работать. На реке я, в командировке.

– Хороша командировочка! Погода сегодня – загорать можно.

– Можно, – подтвердил Карташов. – Только я не по части загара, я место для вертолетных площадок выбираю.

– Никак начинается новый этап развития авиации?

– Вдоль рек заправочные площадки ставить будем, железные танки в землю вроем, бензин по воде на баржах летом подвезем. Вертолетам не надо будет каждый раз на заправку домой ходить – все здесь, на месте получат.

– Вертолетов-то – тьфу! Одной бочки хватит, чтоб всем заправиться. Куда им столько горючки?

– Это сегодня. А завтра?

– Завтра, дядя Володь, будет тут тишь, гладь да божья благодать. Все работы свертываем. Разве не знаешь? – Корнеев сжал кулак, втискиваясь ногтями в ладонь, почувствовал, как под глазом у него задергалась тоненькая жилка.

Карташов не ответил. Корнеев поднялся по деревянной сходне на баржу. Трубы были ровными рядами уложены на железной палубе и туго перехвачены тросами, чтобы в шторм – хотя какой на реке может быть шторм? – или если болванка прихватит, не сдвигались в сторону, не клали баржу набок. Трос сдернули, свернули в бухту, оттащили в сторону, накрыли брезентом – если бухта под дождь попадет, от такого троса надежности не жди, в самую неподходящую минуту размотается и лопнет, ровно прелая веревка.

– Давай, Кириллыч, – наклоняясь, пробормотал Корнеев, взялся за один конец трубы, – покажем рабочему классу пример.

Синюхин молча подхватил другой конец, зашатался под тяжестью.

– Богатыри, – пробурчал Карташов, – третьего возьмите.

Набряк день страшной усталостью, пока они носили трубы, дрожала, гудела земля под ногами, будто под ней ничего не было, лопались на ладонях волдыри, окропляя кожу едкой, прозрачной жидкостью, сочилась из-под ногтей сукровица. По лицу жестко били сосновые ветки, норовили выколоть глаза, рассечь кожу, пот разъедал ноздри, губы, веки, мешал дышать, люди иногда падали, но тут же поднимались, снова подставляли спину, плечи под торец бурильной трубы, волокли на буровую. Казалось, конца этой работе не будет – гора труб не уменьшалась.

Но вот что-то шевельнулось в этой куче, в ворохе труб возникло движение. Уже перед самым закатом, когда горизонт стал брусничным и на нем заструились темные живые ленты перистых облаков, будто выползающие откуда-то из-под земли, из самого ее чрева, гора труб как-то враз истаяла, оставив после себя на палубе огромное ржавое пятно осыпи.

– Палубу кто будет после себя мыть? – ярился удалой мореход в фетровой шляпе. Кокарда его в вечернем свете казалась всамделишно золотой, сотворенной из настоящего червонного металла. – Александр Сергеевич Пушкин? Михаил Юрьевич Лермонтов?

Измотанный Корнеев глянул на него исподлобья.

– Верно. Николай Алексеевич Некрасов!

– Слушай, петух с кокардой, – крикнул Карташов, – возьми швабру, ведро, зачерпни воды из реки и вымой сам. Не умрешь!

Что-то неуступчивое появилось в лице бравого морехода, щеки вобрались под скулы, взгляд стал тяжелым. Несколько секунд он колебался, потом все же покорился. Молча прошел на корму, извлек из ящика, окрашенного в пожарный сурик, ведро с привязанной к дужке веревкой, закинул в воду.

Перед тем как втащить ведро на палубу, задрал голову – по небу проплыл вертолет с испачканным масляными разводами пузом. Машина прошла низко, целя носом на Малыгино, на закраину села, где находилась вертолетная площадка – обширный бревенчатый помост, уложенный на землю.

– Брательник твой прилетел, – проговорил Карташов, обращаясь к Корнееву.

– Вижу.

– Не хватает Вовки вашего, а так все бы в сборе были. Может, посидим вечерком, погутарим, а?

Какой там «посидим, погутарим»! Перед глазами красные блохи пляшут, норовят вцепиться в нос, в губы, от усталости дрожат-ноют не только мышцы, но и все кости, позвоночник разваливается, не хочет держать осоловелое, разбитое тело, ноги подкашиваются, руки ходуном ходят, будто в малярийном приступе, в пальцах стакан с чаем не удержать… Доволочь бы тяжелое тело до постели и опрокинуться на нее.

– Посидим, погутарим, – согласился Корнеев.

– Тогда я имущество в узел скручу, у тебя заночую. – Карташов пошел в кубрик собирать вещи, которые у него, как у всякого командированного, уместились бы в свертке из газеты.

Небо между тем совсем потемнело, солнце завалилось за обрезь земли, будто в глубокий сундук ухнуло, оставив наверху лишь жалкий отсвет свой – печальный малиновый призрак, который дрожал предсмертно, будто в агонии, сыпал искрами, таял на глазах. Комары, эти «четырехмоторные», с грозным гудом начали носиться над самой рекой. Из воды то тут то там, невидимые во тьме, со звонким шлепаньем вылетали литые тела, и визжащий, словно сорвавшийся в штопор «четырехмоторный» оказывался в желудке проворного сырка или пыжьяна.

Карташов, светя себе фонариком, спустился с баржи на обсушенный солнечным жаром, еще теплый песок. Скользнул лучом фонаря по темной, шевелящейся от рыбьих всплесков воде. На барже гулко забряцали цепью, по сходне на берег спустился бывалый мореход, знаток Пушкина и Лермонтова. Песок скрипел под ним, словно снег. Подошел, кашлянул.

– Чего тебе? – спросил Карташов.

– Я не к вам, – покхекал в кулак бывалый мореход. – К нему вон. – Он покосился на Корнеева.

– Валяй, – разрешил Карташов.

– Рабочие вам нужны? – спросил моряк у Корнеева и прихлопнул ладонью шляпу. Чуть руку не ободрал о кокарду. В макушку ему, повыше «капусты», впился комар.

– А что, умеешь работать?

Бывалый мореход пожал плечами:

– Вашим сегодня я, например, подсоблял.

– Угу, – хмыкнул Корнеев, – во имя Александра Сергеевича. А чего с баржи сбегаешь? Романтическую свою должность решил сунуть псу под хвост?

– На зиму якорь бросаем. Становимся.

– A-а, на зиму. На буровой работал когда-нибудь?

– Не приходилось.

– Где живешь?

– Здесь же, под Малыгином, на заимке.

– Фамилия как?

– Окороков.

– Ладно, запомню. Сдашь вахту на своем боевом корабле – приходи, поговорим.

В вечернем густом мраке, в котором тяжело ворочалась, вздыхала, устав от дневных забот и тягот, река, что-то шевельнулось – то ли рыба большая из воды вымахнула и своим грузным телом разрубила воздух, будто колуном, то ли весло о тугую речную плоть шлепнуло, то ли еще что – может, катер без единого сигнального огня прошествовал мимо.

Послышалось близкое:

– Эй, на берегу! – это был голос Константина, беспечный, звонкий, нетерпеливый, голос друга всем и вся, связчика, готового в любую минуту прийти на помощь незнакомому человеку. – Отзовитесь!

– На баржу правь, – прокричал в ответ Сергей. – Видишь?

Из темноты показался ладный узкий нос лодки, сработанной здешними умельцами, в воду в последний раз опустились мокрые весла, и вот поднялся, заслонив головою темное небо, Костя Корнеев. Был он в потертой кожаной куртке, наброшенной на плечи.

– Фонарь с собой не взял и чуть не заплутался на реке. Хорошо, на барже топовые огни горят, не то б унесло меня в Обскую губу. О, дядя Володя тут… Здорово!

Они были уже в сосняке, когда баржа затряслась в мелкой дрожи, зашлепала, заерзала старым скрипучим корпусом, запыхтела движком, аккуратно сползла с берега и растворилась в ночной мгле – пошла на ночевку на тот берег, в Малыгино.

В балке решили раскочегарить круглобокую железную печушку – дни-то жаркие, а ночи уже холодные, заморозки могут быть, – накидали в нее поначалу щепья, потом коротких, специально наколотых, чтоб целиком входили в зев, полешков. Щепье и полешки были сухими, словно порох, печушке двух минут хватило, чтобы взыграть басовито пламенем.

По-разному зовет таежный люд такие печушки – козлами, жижиками, бочками, иногда на старинный, времен Гражданской войны лад – буржуйками, но относятся все к печушкам одинаково ласково, заботливо и, перемещаясь с места на место, когда все бывает перевернуто вверх дном, берегут пуще глаза; случается, в старых, покинутых уже местах люди забывают паспорта, выходные костюмы, деньги, инструменты, печушки же никогда не забывают. Ибо без тепла в тайге, когда прижмет трескотун, а земля сделается стеклисто-твердой, – гибель.

– Хор-рошо, – потер ладонью о ладонь Костя, он будто огонь трением добывал, обхватил Сергея за плечи. – Похудел, почернел, от красивой физиономии один только нос остался.

– Как Валентина? – спросил Сергей. – Дома давно не был?

– Давно. Вот он не пускает, – Костя скосил глаза на Карташова, – то в одно место гонит – лети, мол, спешно, то в другое.

– Захотел бы – отказался, – буркнул Карташов. – Не летай.

– То у мужиков на пункте соль кончилась, рыба гниет, будь она неладна, то харчишки в тундру, в богом забытую бригаду закинуть надо. Вот так и мотаюсь с утра до вечера, до дому никак не доберусь. А что Вальке сделается? Вещает по ящику, три раза видел ее выступления, домой приходит вовремя, согласно донесениям разведки, хозяйством занимается исправно, вяжет кофточки, перебирает белье, тоскует по мужу и читает художественную литературу.

– Соль солью, харч харчем, а супруга супругою, – недовольно пробурчал Карташов, – домой лететь можешь хоть завтра, перемогемся пару дней без тебя.

– Погожу, дядя Володь, пусть Валька посильнее соскучится.

Карташов недовольно отвернулся в сторону, строгий земной начальник, диспетчер, гроза и бог местных летчиков. Он много лет проработал на севере – мотался по речным устьям, выискивая удобные места для перевалочных баз, был проводником у картографов, добывал осетров в Тазовской губе, гонял на лодках по извилистым грязным речушкам Ямала, охотился – перебрал, в общем, полтора десятка различных занятий, пока не нашел себе пристанище в Ныйве.

В тысяча девятьсот тридцать третьем году Карташов крепко прижал отца Валентины – тот за одну проделку чуть было партийного билета не лишился. История эта анекдотичная, смешная и… так сказать, беспардонная. Отец Валентины – Сергей Сергеевич, человек в ту пору молодой, решительный, способный на горячие поступки, если не на безрассудство, поехал летом тридцать третьего года в село с несколько странным для Сибири названием Бухара организовывать колхоз. Народ в Бухаре жил серьезный, богатый, скупой, в планы прижимистых бухарских мужиков совсем не входило вступление в колхоз – они не собирались делать свое имущество общественным достоянием.

Сергей Сергеевич – стремительный, резкий, в кожаной комиссарской куртке, вольно болтающейся на жилистом сухом теле, характер имел под стать бухарским мужикам – тоже был человеком упрямым и серьезным.

Когда бухарский люд отказался вступать в колхоз, он попытался уломать их, уговорить, но из этих попыток ничего не вышло, и тогда уполномоченный по организации колхозов вскипел, забурлил, будто чайник, поставленный на жаркий огонь. Дело происходило в помещении сельсовета, во второй половине дня. Каким-то чудом он сдержал в себе злость, не дал выплеснуться кипятку, а рывком поднявшись, подошел к громоздкому телефону, установленному на стене под портретом Сталина. Бухарские мужики, собравшиеся в сельсовете, угрюмо молчали, вздыхали, кашляли в кулаки.

Крутнув несколько раз ручку телефона, снял с рогульки трубку, стрельнул горячим взглядом в мужиков. Посмотрел на портрет Сталина и пробормотал недобро:

– Сейчас я посоветуюсь, как с вами быть, какую статью революционного закона к вам применить.

Выпрямился, будто представал перед высоким начальством, и неожиданно резким тонким голосом, выбивая у бухарцев куриную сыпь на коже, выкрикнул:

– Алле, дежурная?! Дежурная, соедини-ка меня, голуба, с Кремлем. Что, немного надо подождать? Хорошо, я подожду, подожду… – Замер, глядя куда-то вдаль, в окно. Бухарские мужики для уполномоченного вроде бы совсем перестали существовать, словно бы он к ним вообще никакого интереса не имел. Встрепенулся. – Да, дежурная, жду, когда вы дадите Кремль. Все правильно. – Напрягся лицом, голос его сделался еще более громким и резким. – Кремль? Будьте добреньки, соедините меня с товарищем Сталиным. Да-да, с товарищем Сталиным… С самим, да-да.

Уполномоченный по организации колхозов вытянулся еще больше, обратился в струну – превращение происходило на глазах бухарских мужиков, и тех робость великая начала брать – надо же, а уполномоченный, оказывается, не простой, самому Сталину звонит. Струхнул бородатый бухарский люд. Тут уполномоченному, честно говоря, и надо было бы прекратить свой розыгрыш, а он нет, увлекся, дальше пошел.

– Товарищ Сталин, это вы? – выкрикнул уполномоченный высоким голосом, назвал свою фамилию, потом обвел взглядом сидящих кругом людей. – Хочу посоветоваться с вами, товарищ Сталин… Алле, телефонистка! Что-то плохо слышно. Сделайте слышимость получше. Вот так… Спасибо! Извините, товарищ Сталин. Тут вот какое дело, – уполномоченный, для которого бухарские мужики снова обрели плоть, обвел собравшихся строгим придирчивым взглядом, – приехал я в Бухару колхоз организовывать… Да, это село, село такое у нас есть. Чересчур упрямое, тут не мужики живут, а лешие, настоящие лешие. Контрреволюционеры. Я к ним по-хорошему, и так их уговариваю, и этак, доказываю, что колхоз в селе нужен, а они – ни в какую не желают вступать, надуваются, будто рыбьи пузыри, краснеют, мнутся, а директивы Советской власти не выполняют. Чего делать с ними, товарищ Сталин? Ума не приложу.

Бухарские мужики головы повытягивали: это надо же! С одной стороны, их великая робость одолевала, а с другой – великая гордость: вон ведь, из-за их капризов уполномоченный самому товарищу Сталину докладывает, советуется. Значит, есть в них, бухарских хозяевах, сила, выходит, вес и авторитет их велик.

Ну-ка, интересно, что ответит товарищ Сталин на запрос, ну-ка? Мужики подобрались, еще больше вытянули головы.

В следующий миг от неожиданности и страха они затрясли по-козлиному бородами, заскулили, застонали, вытирая ладонями вспотевшие лбы.

– Что, расстреливать на месте? – прокричал изумленным голосом Валентинин отец. – Всех? – Выдернул из кармана комиссарской куртки тусклый тяжелый револьвер, прокрутил большим пальцем барабан, оглядывая желтые литые задки патронов, розоватые капсюли, потрогал боек, проверяя его тугость. – Да у меня зарядов, честно говоря, не хватит. А так приказ готов выполнить, товарищ Сталин. Чего ж не выполнить, раз сопротивляются. С контрреволюционной гидрой только так и надо поступать, я свой партийный долг выполню до конца…

Поднял взгляд, посмотрел на мужиков. Глаза уполномоченного по организации колхозов были ясными, беспощадными, такой если стрелять будет, не промахнется. И револьвер его осечки не даст.

– Ясно, товарищ Сталин, все ясно! – отчеканил он в трубку жестким металлическим голосом. – Патроны, значит, доставят в требуемом количестве. Штук триста – триста пятьдесят надо. Да. Ясно. Спасибо вам большое, товарищ Сталин, спасибо…

Тут во взгляде уполномоченного появилась жалость – бухарские-то мужики вид имели не самый лучший, жалко их стрелять.

– Товарищ Сталин, товарищ Сталин, погодите вешать трубочку, – заторопился уполномоченный, – одну секундочку. Алле, телефонистка, не разъединяйте, пожалуйста. Если всех, товарищ Сталин, то ведь в деревне никого не останется, землю пахать некому будет. Давайте не всех, а через одного, а, товарищ Сталин? Или каждого третьего… Хотя бы так, а? Пусть так будет, если можно? – жесткий громкий голос уполномоченного по организации колхозов просел, охрип, сделался сочувствующим. – Хорошо, товарищ Сталин, решение буду принимать здесь, прямо на месте. По справедливости решу, слово даю. Не-ет, если не вступят в колхоз, либеральничать не буду. Нет. Спасибо, товарищ Сталин, за доверие. До свидания!

Аккуратно повесил трубку телефона на крючок, удостоверился, что трубка висит прочно, надежно, крякнул зачем-то, затем сделал шаг к мужикам.

– Ну, фабриканты бухарские, все слышали?

Бухарские мужики затрясли бородами: слышали, слышали. Валентинин отец жестко сощурил глаза, приподняв револьвер, стукнул рукоятью по ладони:

– Раз идете поперек организации колхозов, пощады вам не будет никакой. Чтобы не было греха, советую, как родной брат: записывайтесь в колхоз. Не то… – он повел головой в сторону страшного аппарата, с помощью которого, оказывается, можно с самой Москвой разговаривать; не с районом, не с губернией – по-нынешнему областью, – а с самой Москвой, черт побери! Снова крякнул в кулак. – Не то придется указание товарища Сталина выполнить. Даю вам на размышления, граждане бухарские мужики, пять минут, – уполномоченный опять угрожающе поднял револьвер, ударил по ладони рукоятью, – ровно пять минут!

Отошел к окну, заложил руки назад, не выпуская из пальцев револьвера. Потом постучал рукоятью о ладонь – знакомый жест, – спиной, затылком он ощущал косые боязливые взгляды бухарских бородачей. Уполномоченный по организации колхозов был теперь твердо уверен: задание, которое ему поручили, он выполнит, мужики вступят в колхоз. Всту-упят – несмотря на глухой бормот, сопротивление, бледность щек и мокрые от пота лбы. Он еще несколько раз красноречиво стукнул револьверной рукоятью по ладони, потом повернулся, насмешливо сощурил глаза, окинул взглядом мужиков:

– Ну?

– Дык, – зачесались, завозились бухарские упрямцы, запуская пальцы в лохматые головы, захлюпали шумно носами, – дык…

– Согласны вступить в колхоз или нет?

– Согласные мы.

– Согласные – это хорошо, – одобрительно кивнул Валентинин отец, прошел к столу, где лежали ручка и бумага, уселся на старую скрипучую табуретку, из-под которой тут же выбежали два усатых, разбойного вида таракана, испуганных скрипом, проворно метнулись по полу в щель. Уполномоченному до тараканов не было никакого дела, он взял ручку, проверил, не застряла ли в сжиме пера волосинка, пальнул глазами в бухарцев: – Итак, кто первый?

Страшновато показалось мужикам быть первыми, просто не под силу. Поугрюмели они, посмурнели, уходя в самих себя, это не ускользнуло от уполномоченного, он с силой хватил рукоятью револьвера по краю стола – будто выстрелил, – губы у него побелели.

– Я вас сейчас на улицу выведу, у стенки построю, – просипел он, скользя взглядом по головам бухарских упрямцев, – и перестреляю, как мух! Для начала через одного, а потом всех подряд, тогда…

Он не договорил – бухарские бородачи начали подниматься со своих мест, – похоже, лед тронулся. Вот один мужик взялся дрожащими пальцами за ручку, хотел было вывести какую-то закорюку на листе бумаги, но уполномоченный остановил его резким движением руки:

– Погоди, я сам запишу тебя, не то ты мне сейчас всю бухгалтерию испоганишь. Я запишу, а ты очепяток, автограф свой поставь.

Что это за страсть божья – автограф, бухарские грамотеи, естественно, не знали, начали настороженно переглядываться: а вдруг с этим самым автографом уполномоченный их все-таки под монастырь подведет? Боязнь снова взяла бородатый бухарский люд.

– Не тряси коленками, мужики, я не кусаюсь, – прикрикнул тем временем уполномоченный, отстрелил взглядом второго грамотея, сунул ему ручку, – ставь крест в бумаге, – ткнул пальцем в место, где надо было расписываться, – или загогулину, что там у тебя лучше получается?

Мужик, сопя, захватывая губами бороду, старательно, крупно, вкось, подгоняя буковку к буковке, расписался.

Уполномоченный восхитился, покрутил головой: пхих, мужик-то, оказывается, грамотенку знает. Ласково потрепал его пальцами по руке, снова грохнул револьвером о стол.

– Следующий!

Шла коллективизация – процесс непростой, жесткий, предполагающий людские потери и материальные убытки, и Валентинин отец считал себя солдатом, которому поручено выполнять приказ, и он приказ этот выполнять должен во что бы то ни стало. И безразлично, какие методы солдат будет применять, исполняя свой долг. Тут разные методы хороши.

Бухарские бородачи записались в колхоз все, до единого человека. Но потом эта история всплыла – шило в мешке не утаишь, и поскольку в организации колхозов был замечен перегиб, Валентининого отца вызвали на бюро обкома партии.

Докладывал Карташов. Это его ребята наткнулись на художества уполномоченного, раскопали историю. Позиция Карташова была жесткая – гнать таких уполномоченных из партии! Но выгонять Валентининого отца из партии не стали – ограничились выговором. Он воевал, вернулся с фронта израненным и умер в том самом году, когда был открыт зереновский газ, первый в Сибири…

– Эх, ребеночка бы нам с Валькой, – неожиданно тоскливо проговорил Костя. Пощупал пальцами горло, словно что-то сдавило его.

Отозвался Карташов, он проговорил грубовато, без обычной в таких случаях затейливости:

– Кто ж тебе мешает?

– Не хочет Валентина.

– Ты же мужик! Должен настоять, доказать, кулаком по столу грохнуть, в конце концов! В наше время такого не было, чтоб бабы брали верх. Мужики жесткость проявляли, ставили баб на свое место, и все было как надо. На все сто процентов. Охо-хо. Ладно, не будем об этом. – Карташов попрочнее угнездился на лавке.

Костя подкинул в буржуйку новую порцию поленьев.

– Погоди кидать, жарко уже, – остановил Карташов. Он нагнулся, достал откуда-то бутылку. – Ты что, Володь, – пьешь?

– Не пью, но водку держу.

– На компрессы? – Карташов спрятал бутылку. – Пора с этим кончать, противно смотреть, что бывает… Пьет мужик, жена тоже начинает под влиянием муженька, – и хозяйство ко всем чертям под гору катится, хиреет семья. Разве это дело? В сельском крае земля тогда становится сорной, ненужной, любой варяг, к земле никакого отношения не имеющий, может гулять по ней вольно из края в край, – продолжал Карташов, – сеять, что ему вздумается, вести хозяйство, как заблагорассудится. От водки и бесхозяйственности потеряет нынешний крестьянин любовь к земле. К земле, которую не всегда надо трактором обихаживать, а иногда и собственными руками, дышать на нее, ибо земля не корябанье бездушного железа любит, а живую ласку. У крестьянина не должно быть одной заботы – отбарабанить в поле положенные часы и в сельскую кооперацию, к прилавку, где бутылки с яркими этикетками стоят, выпить чего-нибудь крепенького, заесть соленым огурцом. Много у него забот настоящих, кроме магазина, – Карташов похлопал себя ладонью по левой стороне груди, – вот где это сидит. Ох-хо-хо… Иначе… Вон случай у нас в городе произошел в аэропорту. Приходит, значит, самолет из столицы нашей Родины, подруливает к колченогому деревянному зданьицу – к аэропорту нашему, – не знаем, когда соскребем с земли, чтобы глаза не мозолил. Глушит самолет моторы. Ждет, когда подадут автотрап. Трапы обычно подают незамедлительно: рейс-то ведь – из самой Москвы, литерный. Стоит, значит, самолет, потеет, а трапа все нет и нет. Ну ладно, обычная задержка, с кем, как говорится, не бывает… Десять минут стоит – трапа нет, двадцать минут – трапа нет, тридцать, сорок – трапа нет и нет. Целый час минул, прежде чем кто-то вышел из себя: а где же, собственно, трап? Разгадка была простой: шофер на нем в соседнюю деревню за водкой уехал, – Карташов звонко щелкнул пальцем себя по кадыку – красноречивый жест, в объяснениях не нуждается, – чтоб было что во время работы принять. И после оной.

Буржуйка припекала, выбивала пот из-под лопаток. Блаженное состояние. Под щелканье дров, далекий, ровно бы из-под земли доносящийся гуд дизеля, скрип сосен, склонившихся над балком, хорошо думалось. И мысли были покойными, добрыми.

– Слушай, Сергей, трактор у тебя совсем из строя вышел?

– На мой взгляд, совсем. Завтра умельцы посмотрят – поставят точный диагноз.

– Дырявой ложкой много супа не наешь.

Утомленно зашумели сосны над балком – прошумели и затихли, крылом задел их свистун-ветер, ночной бегун, пронесшийся по реке на юг. Распугал осетров и щук, рыбью челядь, неспокойно чувствующую себя в черной водяной прохладе.

– О, – поднял палец Карташов, – ветер северный. Значит, тепло сегодняшнее – обманное. – Поглядел на Сергея, сутулящегося над столом. – Попытаюсь я тебе технику кой-какую достать. Может, чего и выйдет. А ты, Костюха, – он перевел взгляд на Костю, который крутил в руках пустой стакан, думал о чем-то своем, – слетай-ка ты, брат, домой. Семейная жизнь – она такая, что время от времени надо дома отмечаться.