Читать книгу "Величие Екатерины. Новороссия, Крым, разделы Польши"

Но Бестужев теперь стал врагом и для французского, австрийского послов, поскольку не порвал с Англией. И Екатерина тоже. А военные секреты Фридрих вскоре стал получать от ее мужа, регулярно посещавшего заседания Конференции, где обсуждались планы. Бывший наставник Петра Штелин писал: «Обо всем, что происходило на войне, получал его высочество, не знаю откуда, очень подробные известия с прусской стороны и если по временам в петербургских газетах появлялись реляции в честь и пользу русскому и австрийскому оружию, то он обыкновенно смеялся и говорил: „Все это ложь: мои известия говорят совсем другое“» [35, с. 93].

Предвидя смену власти, к Петру переметнулся от Шуваловых бывший секретарь Бестужева Волков, стал любимцем наследника – а он возглавлял секретариат Конференции, делал копии секретных протоколов и решений, доставляя их Петру и осуществляя пересылки с Пруссией [36, 37]. А великий князь, как всегда, не умел держать язык за зубами, прилюдно заявлял: «Король прусский великий волшебник, он всегда знает заранее наши планы кампании. Не правда ли, Волков?» – и подмигивал подручному. Почему же его не пресекли? Но… гофмаршалом «молодого двора» был Александр Шувалов, глава Тайной канцелярии. Он тоже предвидел смену власти. Стоило ли ему цепляться за братьев? Нет, и он исподволь перекинулся к Петру. Вот и гасилась опасная информация, не доходила до императрицы.

В мае 1757 г. на врага выступила армия Апраксина. Вместо «бумажных» 100 тыс. штыков и сабель у него собралось 70–80 тыс., из 250 орудий большинство старых (новейших, шуваловских, было лишь 30). Командующий позаботился заготовить громадные обозы провианта, фуража. После осады был взят Мемель (Клайпеда).

Но у Екатерины лето связалось даже и не с войной, а со скандалами. О ее связи с Понятовским чуть ли не последним узнал муж. Летом «молодой двор» переехал в Петергоф. Петру доложили, что поляк мелькает там, и он поручил Брокдорфу уличить жену. Караул голштинцев поймал Понятовского, только что покинувшего спальню Екатерины. Изрядно запугал разговорами, что надо бы просто прикончить проникшего на закрытую территорию «злоумышленника». Привел к Петру. На вопросы, спал ли он с великой княгиней, Понятовский все отрицал, и его, помурыжив, отпустили.

Екатерина решила замять дело через Воронцову, подмаслила ее драгоценными подарками. Петр согласился, назначил встречу для примирения. Понятовский на всякий случай взял с собой Льва Нарышкина и Ксаверия Браницкого. А наследник встретил их чуть ли не с объятиями: «Ну не безумец ли ты? Что стоило своевременно признаться?.. Никакой чепухи бы не было. Раз мы теперь добрые друзья, здесь явно кого-то не хватает!» Ринулся в спальню жены, поднял ее из постели. Она успела лишь что-то накинуть на себя, натянуть чулки – и в неглиже, без туфель, муж притащил ее к собравшейся компании. Болтал, смеялся. Вот, мол, чего стесняться и прятаться? Он с Воронцовой, жена с Понятовским [38].

Пили, шутили, куролесили до четырех утра. Вроде бы конфликт разрулился. Но в Екатерине осталось глубокое разочарование Понятовским. Польский рыцарь оказался трусом и тряпкой. Позволил прилюдно унизить ее, выставить полуодетую посмешищем. И любовь их низвел до балагана в угоду Петру, подыграл с радостью, что так все обошлось. Их встречи продолжались, Екатерина была уже беременной от Понятовского. Но и балаган продолжался. Теперь встречались без утайки, с мужем и Воронцовой. Выслушивали дурачества Петра, пока он, нагрузившись спиртным, не объявлял: «Ну, дети мои, больше мы вам не нужны», удаляясь с фавориткой. Эти вечеринки искренним чувствам никак не способствовали, любовь гасла.

Но на Понятовского ополчились и французы. Секретарь английского посла, в Польше один из лидеров «русской партии». Такой любовник великой княгини дипломатов Людовика никак не устраивал. Строились планы заменить его своей креатурой. Посол в Петербурге Лопиталь распускал про поляка самые нелестные слухи. Подключил Воронцова, Шуваловых, и Понятовскому прозрачно указали – покинуть Россию.

Однако уехал он ненадолго. Или вообще не уезжал, сказавшись больным. Уильямс обратился к британским дипломатам в Варшаве. Они обработали Августа III, как выгодно будет для Саксонии иметь при русском дворе представителя-фаворита. Тому идея понравилась и… Понятовский получил официальную аккредитацию послом Саксонии в Петербурге. Но задним числом спохватился и французский министр иностранных дел Берни. Его подчиненные разлучили без пяти минут царицу с фаворитом! Нет, не надо с ней ссориться. Лопиталь получил приказ поддержать назначение нового посла, прекратить подкопы под него.

Глава 10
А была ли «измена»?

Армия Апраксина еле тащилась через Литву. Тормозили ее многокилометровые обозы, страшная жара. Реки пересыхали, вода портилась, тысячи солдат страдали животами. Бестужев, будучи другом командующего, подгонял его, писал о недовольстве императрицы. Хотя Фридрих русских не опасался. Бил австрийцев, а в Восточной Пруссии остались 30 тыс. солдат фельдмаршала Левальда и 10 тыс. ополченцев. В победе король был уверен, заранее расписал Левальду инструкцию: разгромив русских, он должен начать переговоры о мире. Условия предложить легкие, Пруссия заберет себе несколько областей, даже не российских, а польских.

У Апраксина границу Пруссии пересекло 55 тыс. бойцов. Остальные лежали больными, отстали с обозами на переправах у Немана. Утром 19 августа Левальд умело подловил русских у деревни Гросс-Егерсдорф. Наши колонны растянулись на узкой дороге через чащобы. А когда авангарды вышли из леса, на них неожиданно обрушились все силы пруссаков. Русские дрались отчаянно. Но их обтекали с флангов, расстреливали из пушек. А сзади, на тесной лесной дороге, царил полный хаос. Ее забили телеги, орудия, отступившие подразделения.

Спас положение молодой генерал Петр Румянцев. Сделал то, чему не учили ни в одной европейской армии. Воевали-то сомкнутым строем, ротными и батальонными каре. А Румянцев с несколькими полками, застрявшими в хвосте армии, ломанул без дороги – через чащобу, всей массой, как получится. Продрались через бурелом и врезали врагам в открытый фланг – они же со стороны леса атак не ждали. Державшиеся войска тоже воодушевились, наподдали. Неприятелей загнали под огонь их собственных батарей, они побежали. Пять часов свирепой схватки обернулись победой!

Битва у Гросс-Егерсдорфа

Пруссаков двинулись преследовать, но они откатились в Кенигсберг и применили тактику «выжженной земли» – уничтожали селения, запасы продовольствия, фуража, «оставляя повсюду знаки крайнего и беспримерного свирепства над собственными своими подданными и лишая своих последних пропитания» (потом свалили на русских). А у наших воинов припасы иссякли, они голодали. И после жары залили дожди, превратив дороги в болото.

27 августа Апраксин созвал военный совет. От болезней и в битве погибло 12 тыс. солдат, 15 тыс. лежали больными и ранеными, катастрофически не хватало лошадей [46, с. 325]. Под стенами Кенигсберга, где засели все силы Левальда, наши голодные и больные войска просто вымерли бы. Мнение было единым: отступать к отставшим обозам, к своим границам. Даже возвращаться было тяжко – в грязи, под дождями. Из-за падежа лошадей пришлось жечь телеги, заклепать и бросить часть старых громоздких пушек. Но в Петербург об отходе Апраксин не доложил. Отлично представил – Конференция запретит ему отступать, и для армии это станет концом. Командующий спас ее, взял ответственность на себя.

А в русской столице 28 августа узнали о победе. Праздновали, ликовали. Елизавета устроила торжественный прием всех сановников и иностранных послов. Ждали новых известий – о взятии Кенигсберга. Но 8 сентября государственную верхушку тряхануло так, что даже о войне забыли. В Царском Селе на Рождество Пресвятой Богородицы царица вышла из церкви и потеряла сознание. Ее даже сочли умершей, долго не могли привести в чувство. И снова закутилась возня у Шуваловых, Воронцовых. Большинство вельмож теперь перекрашивалось угождать Петру.

Екатерина в дни кризиса оказалась беременной. И Понятовский как раз был в отъезде, между выдворением и назначением послом Саксонии. Тем не менее, в доме Кирилла Разумовского Екатерина тайно встретилась с Бестужевым, оговорить план действий. Хорошо изучив царицу, она была уверена: если даже Елизавета придет в сознание, то не передаст престол Павлу в обход отца. Если же Шуваловы сами предпримут такую попытку, это уже будет переворот, бороться можно на законных основаниях.

Бестужев тоже скорректировал свои проекты. Идею царя-ребенка и регентши отбросил. Это опять же было бы переворотом с неизбежным противодействием и сомнительным успехом. Канцлер полагал, что императором должен стать все же Петр, но чисто номинальным. Жену надо провозгласить соправительницей, а Бестужев станет ее опорой и обеспечит реальную власть – для этого канцлера надо назначить подполковником в четырех гвардейских полках (полковником в них был государь) и президентом трех коллегий, иностранных дел, военной и адмиралтейской. В воспоминаниях Екатерина отмечала, что считала его претензии чрезмерными (почти диктатор!). Но не спорила. Пусть старается, а там видно будет.

Хотя до реализации опять не дошло, Елизавета стала поправляться. И тут-то, 13 сентября, после двухнедельного молчания, Апраксин прислал ошеломляющее донесение. Он вовсе не осаждает Кенигсберг, а отступает, спасая армию. Что тут началось! После победы – и вдруг отступление! Елизавета была в ярости, фельдмаршал опозорил ее перед всей Европой. Расшумелись – Фридриха отлупили, а обернулось позорищем. Встревожился Бестужев. Он-то рассчитывал на друга Апраксина в случае схватки за власть. Написал ему, какую бурю вызвал эдакий поворот. Требовал остановиться, снова перейти в наступление. Попросил о том же написать Екатерину – как бы подтверждая от «молодого двора». Но было уже поздно. Измотанная армия откатывалась обратно.

Императрица запросила генерала Фермора, что происходит. У него отношения с Апраксиным были натянутые, но и он подтвердил: решение отступать было единственно верным, «дожди и великие грязи, лошади в полную худобу пришли… и валиться начали», «люди большей частью в великой слабости». Невзирая на такие свидетельства, Конференция отстранила Апраксина от командования, предписала сдать дела Фермору и выехать в Петербург для разбирательства.

Очевидно, дело вскоре рассосалось бы. Причины были объективные, проверить факты – и все встало бы на места. Апраксину можно было поставить в вину лишь формальное самоуправство, 15-дневную задержку с докладами. Сама Елизавета уже переключилась на другие заботы. А Екатерина и подавно. Она готовилась рожать. 9 декабря на свет появилась дочка. Великая княгиня хотела подольститься к государыне, назвать Елизаветой. Но та почему-то воспротивилась. Назвала Анной, в честь сестры, матери Петра. Девочку так же, как и Павла, забрала у родителей. Муж почти наверняка знал, что дочка от Понятовского, тем не менее признал ее своей. Приказал праздновать рождение и в своем дворце, и даже в Голштинии. Праздновал и весь Петербург…

Однако над головами и матери, и Апраксина с Бестужевым уже сгущались тучи. Дело в том, что у союзников дела на фронтах обстояли очень неважно. Действовали они вразнобой, не согласованно, чем и пользовался Фридрих. Когда русские покинули Пруссию, Левальд со своими войсками вступил в Померанию – крепко отлупил шведскую армию, загнал в Штральзунд и блокировал там. А сам Фридрих под Росбахом вдребезги расколотил вдвое превосходившую его французско-германскую армию маршала Субиза. Потом стремительным маршем повернул на австрийского главнокомандующего Карла Лотарингского. У него сил было втрое больше. Но прусский король появился нежданно, с ходу кинулся на него под Лейтеном и разнес подчистую, захватил 134 орудия и 21 тыс. пленных.

В Париже и Вене силились оправдать собственные провалы. И «крайней» сделали… Россию. Ну а как же, если бы Апраксин не отступил после победы, то и Левальд не повернул бы на шведов. А Фридриху пришлось бы перенацеливать силы на восток, Австрия и Франция не сели бы в лужу. А почему отступил? Объяснение реальными трудностями союзников не устраивало. Родилась версия об «измене». Дескать, Апраксин узнал про болезнь императрицы, а наследник – поклонник Фридриха, вот и повернул назад. Кстати, это было абсолютной чепухой. Решение об отступлении было принято не Апраксиным, а коллегиально, военным советом, 27 августа – за 13 дней до приступа у Елизаветы.

Но на такие нестыковки внимания не обращалось. В Петербурге роль следователей взяли на себя послы Франции и Австрии, Лопиталь и Эстергази. Увидели возможность заодно и свалить ненавистного им Бестужева, зная о его дружбе с Апраксиным. Причем измена-то в столице действительно была – в лице наследника! Однако он в качестве цели для удара не годился. Завтра станет царем, и обвинение аукнется на отношениях с Францией и Австрией. Да и отступление с ним связать не получалось – Апраксина он презирал, никаких контактов не поддерживал. Зато контакты были у Екатерины! Близкой к Бестужеву, к Уильямсу.

Эстергази, наоборот, привлек Петра в союзники. К замыслу «потопить» канцлера с энтузиазмом подключились и Шуваловы с Воронцовыми. А наследнику растолковали, что это отличный шанс избавиться от супруги, упечь ее в монастырь и жениться на любимой Воронцовой. Эстергази взял на себя и вывести обвинение на официальный уровень. Испросил аудиенцию у императрицы и «раскрыл ей глаза» на домыслы союзников и сплетников. Мол, Бестужев и Екатерина дали знать Апраксину о приступе Елизаветы – потребовали срочно вести армию к Петербургу, чтобы была под рукой для их замыслов. Добавил единственный факт, который сумел разузнать, что имеет точные сведения о переписке великой княгини с Апраксиным.

Попал он в точку. Елизавета всегда боялась заговоров. Ее не могла не возмутить и информация, что кто-то ждал ее смерти, готовился. Апраксин как раз ехал в Петербург, и в Нарве его задержали. При обыске изъяли письма Екатерины и Бестужева. Для допроса в Нарву приехал Александр Шувалов, хотя ничего крамольного не выявил. И все-таки фельдмаршала оставили под арестом. А он даже не понимал, в чем его обвиняют. Писал государыне: за отступление высказались все генералы, в том числе сменивший его Фермор, потому что надо было сохранить армию. От потрясения у Апраксина случился инсульт, отнялась нога. Но его лишь перевели под караулом в имение «Три руки» под Петербургом. Теперь ему предназначалась роль то ли свидетеля, то ли обвиняемого в деле о заговоре Бестужева и Екатерины.

Правоту Апраксина подтвердили не только его слова, но и ход боевых действий. Армия-то отступила недалеко. Пополнилась, привела себя в порядок. В те самые дни, когда бывшего командующего арестовали, она по зимнему пути снова двинулась в Пруссию. И на самом-то деле оказалось, что лопухнулись не русские, а Фридрих! Загипнотизировал сам себя бравыми донесениями и восторгами берлинских газет о «позорном бегстве» русских. Услал армию Левальда в Померанию – а те же самые «бежавшие» русские были тут как тут! Останавливать их было некому. Без боя занимали города. Из Кенигсберга Левальд успел вывезти только казну и военные запасы, 10 января 1758 г. город капитулировал. Нового командующего Фермора Елизавета назначила генерал– губернатором новой Прусской губернии. 30 января она послала в Кенигсберг и гражданского губернатора, своего давнего доверенного Корфа.