Текст книги "Байки русского сыска"
![](/books_files/covers/thumbs_240/bayki-russkogo-syska-9306.jpg)
Автор книги: Валерий Ярхо
Жанр: Исторические детективы, Детективы
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
* * *
Зельцер все исполнил, как велел ему Замайский, и Гирш вместе с двумя сыщиками отправился на казённой тройке в Николаев. Там долго не могли отыскать посылку, прибывшую на почтамт, судя по записи в реестре, ещё 26 января. Тогда Замайский, назвавшись, заявил, что в посылке находится окровавленное бельё, вещественное доказательство по делу об убийстве в Москве. Посылочка моментально отыскалась, была выдана Гиршу без всякого промедления, а тот передал её Замайскому. Однако вскрыть посылку на почтамте не представилось возможности – за несанкционированное вскрытие чужой посылки в присутствии почтовых чиновников тем грозили крупные неприятности: ведь все эти розыски сыщики вели как частные лица. Пришлось на несколько часов снять номер в гостинице, пригласить понятых и в их присутствии открыть посылку, представлявшую собой шляпную коробку, обшитую наволочкой и перевязанную бечёвкой. Внутри этой невзрачной коробки были обнаружены ценные бумаги на 82 тысячи рублей и драгоценности на 8 тысяч. Однако радость от находки была неполной: среди драгоценностей не хватало одной весьма ценной вещицы, а именно перстня господина Неронова.
Когда вернувшийся из Николаева Замайский спросил Исайку о перстне, тот обещал вернуть его, если ему разрешат свидание с отцом и сёстрами. Зная, что Исайку обыскали уже много раз и ничего при нем не нашли, Замайский подумал, что тот успел передать перстень отцу и Гирш вернёт его. Свидание по просьбе Замайского разрешили. Повидавшись с родными, Исайка запросился в отхожее место. Посетив это заведение, он через конвойного пригласил зайти к нему в камеру Замайского и, когда тот пришёл, отдал ему тщательно вымытый перстень Неронова. Где он его хранил, остаётся только догадываться!
После завершения столь скоро и удачно проведённого розыска господин Неронов на радостях не поскупился: как и обещал Замайскому, он заплатил 10 тысяч, на долю Толстищева и Байстрюкова пришлось по 2,5 тысячи рублей. Было отчего радоваться Неронову – ведь половина денег, у него украденных, принадлежала чужим людям, да и заявил он о пропаже 80 тысяч, а в шляпной картонке нашли ценностей и бумаг почти на девяносто, но откуда взялось «лишнее», выяснять никто не стал: ведь расследование было частное, а Исайка Зельцер, понятное дело, претензий предъявлять не стал. Но на этом история не закончилась.
* * *
Исайка знал, что говорил, когда просился в Москву из Очакова. Оказавшись под официальным следствием, он сразу изменил свои показания. На первом же допросе, который следователь провёл 18 февраля 1878 года, Исаак Гиршелевич Зельцер признал, что жил по подложному виду на имя Павла Добровольского и, нанявшись в лакеи к Дмитрию Неронову, совершил кражу. Покинув квартиру инженера около шести часов утра, он отправился к менялам, которым продал один выигрышный билет. Потом поехал на почтамт, отправил посылку с добычей в Николаев «до востребования» на имя отца, а сам нанял лошадей до Клина. Лишь приехав в Клин, он сел на поезд до Санкт-Петербурга. Прибыв в столицу, Зельцер накупил дорогих вещей, немного гульнул, а потом отправился по Варшав-ской железной дороге в Одессу. Поэтому и получилось так, что сыщики его опередили, прибыв в Одессу на несколько дней раньше. По словам Зельцера, он, навестив семью, собирался покинуть Россию и уехать в Америку, чтобы потом вызвать туда все семейство. Но к этому он присовокупил, что действовал не один, а при пособничестве и по наущению Николая Толстищева, который его и арестовал, после того как он отказался разделить с ним деньги, взятые у Неронова.
К тому времени «засыпались» почти все, кто свидетельствовал против Зельцера: Гольдштейн и Лессельроде оказались членами шайки Соньки Золотой Ручки и сидели в том же остроге, в котором парился и сам Исаак, а через некоторое время к ним присоседился… Маленький Лекок, которого Зельцер сдал следствию.
* * *
Провал тайного агента, который, как оказалось, работал не столько на полицию, сколько на самого себя, начался с того, что взятый под стражу Гольдштейн рассказал, что с беглым Зельцером он познакомился недели за две до того, как была «обработана» квартира Неронова, на квартире у Лессельроде. При этой встрече был и Толстищев, про которого известно, что он стал работать на Замайского. Гольдштейну сказали, что Зельцер нуждается в вещах, потому что он «оборвался из острога» и «ему нужно придать вид». Гольдштейн продал Зельцеру шубу (ту самую, что он бросил в квартире Неронова) и ещё кое-что из вещей.
Рассказ Гольдштейна о знакомстве Маленького Лекока с вором, его покровительство беглому и забота о костюме Зельцера навели на него подозрения в соучастии. На втором допросе Зельцера, 2 марта того же года, ему устроили очную ставку с Толстищевым, на которой сыщик заявил следователю, что действительно знаком с подследственным, так как когда-то сидел с ним в киевском остроге и случайно встретил у Лессельроде, когда зашёл к тому по делу. На вопрос следователя: «Что за дело?» – Толстищев, не моргнув глазом, ответил, что квартира Лессельроде считается у уголовников «надёжной хавирой» и туда частенько заглядывают типы, которым нужно отсидеться и переждать, а он, под видом продажи или покупки краденого, иногда там бывает, чтобы наблюдать за посетителями владельца «надёжной хавиры».
Зельцер на очной ставке рассказал, что знает Толстищева лет восемь. Познакомились они тогда, когда Николай Толстищев ещё не был полицейским агентом, а «работал» с киевскими «щипачами». Он занимался тем, что «отводил глаза фраеру», то есть отвлекал внимание тех, чьи карманы в этот момент «чистили» карманники.
Когда Исайка в последний раз попался, документы у него были на имя чиновника, губернского секретаря Николая Петровича Попова. Под этим именем он попал в курский острог. В Курске его судили Окружным судом за подделку служебных аттестатов, кражи и побеги из-под стражи, приговорив к ссылке на поселение в отдалённые места Сибири. Но перед самой отправкой по этапу, перед Рождеством 1877 года, Исайка сумел сбежать и, переодевшись женщиной, добрался до Москвы. Здесь он укрылся у Лессельроде, к которому действительно совершенно случайно зашёл Толстищев, его старинный знакомый по Киеву. Зельцер был уже в курсе того, что Толстищев работает на сыщиков, но «Лекок» сумел заверить его, что это только так, по прежней его специальности, «для отвода глаз фраерам», и убедил, что при его новом положении да Исайкиной ловкости они много могут «дел наделать».
* * *
Они вызвали к Лессельроде Хуку Гольдштейна, сторговали у него шубу, вещички, одеяло и все прочее, необходимое для жизни в зимнее время в Москве. Потом Толстищев отвёз Зельцера к себе на квартиру, а на следующий день снял для него комнату в номерах Егорова – как раз напротив того дома, где была казённая квартира надзирателя Замайского.
Не имевший ни копейки денег, Зельцер «все содержание», по его словам, получал от Николая Толстищева. Тот и паспорт ему привёз на имя Добровольского. Зельцер был мастак по части подделок различных бумаг и, получив паспорт, уже сам где надо вытравил текст и своей рукой вписал необходимые сведения.
* * *
Так продолжалось две недели, пока Толстищев не приказал Зельцеру съезжать из номеров Егорова и переселиться в дом Корчагина, что в Успенском переулке. Это было нужно для дела. По словам Толстищева, в этом доме жил «богатый пассажир», квартиру которого можно было «хорошо почистить»: Толстищев предполагал, что там можно будет взять тысяч на двадцать денег и ценностей. Оставив за собой комнату в номерах Егорова, Зельцер перебрался в Успенский переулок. На эту квартиру Толстищев уже не ходил, боясь «засветиться». Для свиданий сыщик-оборотень и вор оговорили время между шестью и семью часами в уже известном нам трактире Московского на Сретенке. Почти при первой же их встрече там Зельцер объявил, что «поднять это дело не сможет»: клиент был человек опытный. Крепкая дверь его квартиры была снабжена хитрыми и надёжными запорами, и отмычкой взять их было очень трудно. Ломать же замки не представлялось возможным из-за того, что квартира выходила в большой людный коридор. Можно было зайти в квартиру, если открывал сам хозяин, но тогда его надо было «мочить», а ни вор Исайка, ни сыщик Толстищев «мокрушничать» не желали, не их это была «специальность».
Плюнув на это дело, решили подыскать другое. Толстищев стал узнавать, не требуется ли в хороший дом слуга? И в конторе Гаврилиной, где только что побывал Неронов, ему сказали: требуется. С этого все и закрутилось. Устроившись в дом Неронова, Зельцер, до того находившийся на содержании Толстищева, вышел из-под его контроля. Виделись они только раз, случайно столкнувшись в театре, куда Зельцер сопровождал своего хозяина в качестве лакея. Заметив сыщика, он сделал ему тайный воровской знак: «Не подходи!»
* * *
Толстищев, не выдержав, стал кричать, что Зельцер все врёт и оговаривает его. И Толстищева отпустили, но стали за ним следить, подозревая, что хотя бы часть рассказанного Зельцером об их «сотрудничестве» – правда.
Пристав Серпуховской части Ребров, будучи не менее Замайского известен в Москве как ловкий сыщик, повёл своё расследование этого дела. Его людям удалось выяснить, что в доме Корчагина действительно жил человек, у которого водились деньги: отставной штабс-капитан Гринченко. Его комнаты выходили в тот же коридор, что и комната, снятая Зельцером. Отставной офицер занимался денежными операциями и держал у себя на дому крупные суммы. Дверь его квартиры действительно была снабжена сложной системой запоров, которая в точности походила на описанную Зельцером. Гольдштейн сознался, что снабдил Исайку инструментами взлома – тот пришёл к нему накануне кражи, когда у того собралась компания. Они ушли в соседнюю комнату, и Хука отдал ему долото и два бурава. Зельцер пожаловался ему, что подобрать ключи к замкам Неронова не удалось. Гольдштейн отрицал, что он «навёл» Зельцера на квартиру, но свой рассказ об обстановке в доме Неронова в присутствии Толстищева, когда они как-то раз пили на квартире Лессельроде, он припомнил.
Нашлись свидетели, видевшие Зельцера и Толстищева вместе, и тот факт, что сыщик содержал вора, подтвердили, поскольку Маленький Лекок имел неосторожность пожаловаться, что для этого ему пришлось заложить свои часы, но он сообщил своему напарнику, Юрке Байструкову, что дело того стоит.
* * *
Скоро Реброву донесли, что некоему Залману Генеткену предложили стать посредником в передаче взятки Зельцеру. Генеткен пришёл по своим делам в лавку Поспехина, что помещалась на Сретенке напротив трактира Московского. Хозяин лавки в разговоре с ним спросил, не желает ли он «принять на комиссию одно дельце». «Что за дельце?» – спросил Генеткен. «Да надо сходить в тюрьму, свидеться там с неким Павлом Добровольским, который содержится там за кражу в доме Неронова, и передать несколько слов арестанту». Генеткен спросил, кому это нужно. «Толстищеву, – ответил хозяин, – он у меня брал для этого Добровольского бельё и другие вещи и не за все рассчитался». Генеткен сказал, что сначала нужно ему поговорить с человеком, прежде чем решать, лезть ему в это дело или нет. Тем же вечером в лавке Поспехина Толстищев и Генеткен сошлись, и сыщик повёл его в свою «штаб-квартиру», в трактир Московского. Там он напоил Залмана водкой и объяснил задачу: надо уговорить Добровольского не впутывать в это дело его, Толстищева. За это он готов был устроить арестанту обеспеченную жизнь. Генеткен спросил: «Сколько мне будет, если я уговорю его?» Толстищев посулил четвертную. Генеткен только засмеялся. Толстищев предложил 100, сказав, что готов отдать и две тысячи, «лишь бы развязаться с этим делом». Он пояснил, что Зельцер, который сидит как Добровольский, надул его: денежки спёр и скрылся, а он ведь его беглого принял, содержал на свой счёт, на дело «навёл» и помог в тот дом «протыриться». После того как Зельцера арестовали, он уже ничего для него сделать не может, а тот задумал и его погубить! Всех этих сведений оказалось достаточно для того, чтобы Толстищева арестовать, что и было сделано.
* * *
За Генеткеном стали следить, но тот, видимо, имел какие-то свои «ходы» в тюремном замке, поскольку сам он туда не наведался, но Зельцер вдруг резко изменил свои показания, заявив, что он оговаривал Толстищева. Судя по всему, старые приятели все же договорились между собою. Но и полицейские были не лыком шиты: «подсадные» доложили, что между Зельцером и волей идёт оживлённая переписка. Оказалось, что в тюремный замок передачи носила жена Толстищева и письма Зельцеру передавала она. Выждав, когда Зельцер получил очередную передачу, 24 ноября 1878 года в его камере внезапно произвели обыск и обнаружили письмо, в котором оговаривались их совместные с Толстищевым показания: «Николай уже научен говорить так, как ты писал прежде, и следователь уже согласен выпустить его под залог в пять тысяч рублей». У Зельцера же изъяли уже готовое письмо, адресованное «Наталье Михайловне Кудрявцевой, в Рогожской части, 8-й квартал, собственный дом, для передачи Николаю Петровичу».
Кудрявцева была служащей при секретных нумерах тюремного замка. Это через неё шла переписка арестантов, их родных и ходатаев, через неё же жена Толстищева засылала в тюрьму мужу и Зельцеру чай, сахар, бельё. На допросе жена Толстищева призналась, что дважды навещала Зельцера в тюремной больнице. Там он передал в её распоряжение рукопись статьи, которую Толстищева должна была пристроить в одну из газет, чтобы таким образом «надавить на следствие». Статья была озаглавлена «По поводу беспорядков в нашем судопроизводстве» и содержала в себе изложение хода следствия по нескольким делам, разбиравшимся в тот момент. Автор представил дело так, словно все арестованные по этому делу совершенно невиновны и являются жертвами судебно-полицей-ского произвола. В качестве же главного примера приводились факты из дела о краже в доме Неронова.
* * *
После этой попытки «развалить дело» и сговора между арестованными попавшийся с поличным Исайка в очередной раз изменил показания и снова все стал валить на Толстищева. Из-за увёрток обвиняемых следствие по этому делу затянулось. К тому ж потребовалось получить множество бумаг из самых разных мест, где успели «наследить» молодцы, попавшие в руки правосудия. Так, в конце июня 1879 года из Киева пришло подробное досье на Толстищева, в котором была отражена вся его воровская карьера. Судился он за кражи и укрывательство краж в 1867 и 1869 годах, в первый раз отделался штрафом, а во второй раз сел на четыре месяца в тюрьму. В 1872 году он был судим киевской Палатой уголовного суда по обвинению в кражах со взломом и грабеже, а также проживании по чужому паспорту, выписанному на имя «турецкоподданного Михайлова». Доказать его вину в кражах и грабеже не смогли, «оставив в подозрении», а за проживание по чужим документам он получил четыре месяца работ. Но уже в 1873 года попался вновь на краже и снова сел на три месяца. Такое же досье прислали и на Исаака Зельцера, и на третьего участника дела, подданного Румынии Хуку Гольдштейна, члена шайки воров и грабителей, которой руководила легендарная Золотая Ручка.
* * *
В суд это дело поступило только в ноябре 1879 года, и на 23-е число было назначено первое слушание. В качестве свидетеля по этому делу выступал и надзиратель Замайский, который попытался спасти своего агента. Он доказывал, что все показания воров есть «заговор нескольких евреев с целью погубить сыщика, который пользы приносит много больше, нежели вреда». Однако все было напрасно. После перерыва, сделанного для обеда, заседание возобновилось. Присяжный поверенный, защищавший Зельцера, заявил, что в перерыве к его подзащитному подходил Генеткен и дал ему половину сторублевой бумажки, переданной от Толстищева, пообещав вторую половину передать в острог, по окончании процесса, если Зельцер отзовёт свои показания о соучастии Толстищева. Сыщик заявил, что это провокация, подстроенная людьми Золотой Ручки, но его не стали слушать.
В последний день процесса Толстищев решил «давить на слезу». В своём последнем слове он, обращаясь к присяжным и судьям, сказал так: «Вот все говорят, что я советовал да организовывал для Зельцера… Да разве я этому „обер-плуту“ и „королю острога“ советчик? Да он и без меня все что нужно может сделать! И к какому бы сроку вы меня ни приговорили, для меня это все равно что смертная казнь: как кинут меня в общую камеру, так все, мне конец. Ведь в этом зале на местах для публики, наверное, треть сидит тех, кого раньше арестовывали с моей помощью. Найдутся те, кто зашлёт денег в острог, предупредят, чтобы ждали меня, а там расправа будет коротка – накроют халатами, а потом скажут „была обоюдная драка“.
Присяжные долго совещались. К единому мнению они пришли только в 3 часа ночи с 24 на 25 ноября, объявив, что Зельцер виновен по всем пунктам обвинения. Толстищев и Гольдштейн также виновны, но заслуживают снисхождения. Суд вынес приговор: Исаака Зельцера, как беглого каторжника, подвергнуть наказанию плетьми, нанеся ему 30 ударов, после чего сослать в каторжные работы на сибирские заводы. Толстищева приговорили к отправке в арестантские роты сроком на три года. Это означало, что он должен будет отбывать наказание в гражданском отделении военных частей для штрафников, которые по большей части занимались тяжёлыми работами при прокладке дорог, строительстве гаваней и крепостей. Хука Гольдштейна присудили к полутора годам в работном доме, где он, надо полагать, работал по своей столярской профессии.
* * *
О краже у Неронова вспомнили снова через год, когда в апреле 1880 года на скамье подсудимых оказались… надзиратель Станислав Замайский и его агент Байструков, которых инженер Неронов обвинял в вымогательстве денег. На суде обвиняемые сказали, что им были обещаны солидные наградные за отыскание похищенного Зельцером, но оказалось, что Неронов (ставший к тому времени начальником Курско-Харьковской железной дороги) не вполне удовлетворил сыщиков, и те решили «взыскать с него». Неронов же подал на них в суд как на вымогателей – его обещание не было оформлено документально. Это дело кончилось для Замайского «лёгким испугом», и он остался при своей должности. Именно он, штабс-капитан Замайский, был первым полицейским чиновником, осмотревшим труп умершего загадочной смертью в номере гостиницы «Англия», что была на углу Петровки и Столешникова, героя России «белого генерала» Михаила Дмитриевича Скобелева. Впоследствии его имя увековечил Владимир Гиляровский, мельком упомянув в своей книге «Москва и москвичи», фактически вписав это имя в историю страны.
Имена остальных участников «дела о краже у Неронова» давно уж сгинули. Ещё раз дал знать о себе только такой неординарный человек, как Исаак Зельцер. Спустя семь лет после того, как его приговорили к каторжным работам, его имя снова попало на страницы газет, которые по этому случаю дали о нем сведения менее сумбурные, чем в те дни, когда Исайку судили за кражу у Неронова.
* * *
По сведениям, опубликованным в «Московских ведомостях», Исаак вырос в порядочной еврейской семье. Его отец и сестры жили в Очакове, но потом перебрались в Одессу. Зельцер действительно получил хорошее образование, что для еврея тогда было весьма затруднительно: существовал барьер – в учебных заведениях для лиц еврейской национальности и иудейского исповедания существовала квота в один процент от общего числа учащихся, и попасть в этот процент было весьма не просто. Тем не менее Зельцер окончил херсонскую гимназию и был вольнослушателем Новороссийского и Киевского университетов.
Но порочная натура взяла своё, и Иссак, бросив учёбу, перебрался в Харьков, где примкнул к шайке Софьи Блюштейн, известной как Золотая Ручка. Его первой «специальностью» стала подделка документов. На этом поприще он весьма преуспел, но за это своё искусство и первый срок заработал. Его присудили к ссылке в Сибирь, откуда он сбежал, едва прибыв к месту, назначенному ему для проживания.
Выправив подложный паспорт, Зельцер устроился служить «в хороший дом», который он вскорости и «обработал», похитив деньги и ценности, имевшиеся в доме, на несколько тысяч рублей. С этим «хабаром» он прибыл в Харьков. Там Исайка стал искать покупателя на вещи, «взятые» в Сибири, но его не устраивали цены, которые ему предлагали, и тогда он, по наводке одного из барышников, выехал в Белгород, где жил еврей – скупщик краденого. Зельцер не знал, что тот, к кому он ехал, некоторое время назад попался с поличным на скупке и теперь «сидел на крючке», выдавая всех, кто к нему приходил «с товаром», чем оплачивал собственную свободу. Зельцера этот «спалившийся» скупщик также сдал полиции, и Исаака взяли прямо с сундучком, в котором нашли столовое серебро, похищенное им у хозяина.
Из Белгорода Зельцера переправили в Курск, откуда он сбежал из острога, переодевшись женщиной, и добрался до Москвы. Дальнейшее (вплоть до присуждения каторжных работ) известно, расскажем теперь о том, что случилось позже.
* * *
Получив по приговору суда три года каторги, Зельцер не унялся и, как только случай представился, сбежал с каторги. В Сибири он повстречал свою старую подружку Софу Блюштейн, и они некоторое время промышляли вместе, пока их снова не задержали и не вернули «по принадлежности», причём Зельцера опять посекли плетьми.
Отбыв каторгу, в 1884 году Зельцер вернулся в Киев и вновь взялся «за работу»: безупречный паспорт, безукоризненные манеры, знание языков, деловитость и аккуратность при благообразной внешности – все эти проверенные «факторы успеха» снова были пущены им в ход при соискании места в «хорошем доме», и место камердинера при графе Арарусе досталось ему. Графу этот неосмотрительный наём слуги обошёлся в несколько тысяч, а Зельцер, получив «стартовый капитал», отправился в Вильну.
Его искали, а Исайка тем временем затеял новое крупное мошенничество. Но, ведя оживлённую переписку, он насторожил содержателя гостиницы, в которой остановился. Тому показалось странным, что постоялец получает слишком много писем, в том числе и из-за границы. Полиция, предупреждённая хозяином гостиницы, решила присмотреться повнимательнее к подозрительному субъекту, и почти сразу же Исайка был опознан – его личность была хорошо изучена полицейскими «черты оседлости». Зельцера взяли прямо в гостинице и уже успели отправить в Киев победную реляцию, но арестованный Зельцер сбежал по дороге в Киев и очутился в Витебске. Там его уже ждала любовница, мадам Кравченко, одного с ним поля ягодка.
* * *
При помощи Кравченко Зельцер, уже с новыми бумагами, устроился слугой в дом семьи Вешняковых. В первое же воскресенье, когда Вешняковы вечером отправились в театр, Зельцер и его подружка обобрали их дом на восемнадцать тысяч и попытались скрыться. Но им чертовски не повезло – в театре мадам Вешнякова почувствовала себя нехорошо, и хозяева вернулись раньше, чем ожидалось. Обнаружив кражу, они немедленно дали знать в полицию. По распоряжению пристава сыщики отправились на вокзал и успели как раз вовремя: первой, в станционном буфете, арестовали Кравченко, а уж она указала, в каком вагоне поезда, который должен был отправиться на Киев, находился Зельцер.
Краденое нашли при них, а потому и наказание для Исаака Зельцера в этот раз вышло более суровое: он получил 60 плетей и ссылку на каторжные работы на остров Сахалин. Таких, как он, «склонных к побегу», на Сахалине отправляли в особую команду. Каторжан, зачисленных в неё на несколько лет, приковывали к тяжёлой тачке. После этого приговора имя Зельцера уже не появлялось на страницах прессы, производя сенсации, и что с ним стало дальше, сейчас установить довольно трудно.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?