Текст книги "Любовь на троих"
![](/books_files/covers/thumbs_240/lyubov-na-troih-60998.jpg)
Автор книги: Валерий Зеленогорский
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Пустой чемодан воспоминаний
С.С. теперь жил без Маши: она вышла замуж за какого-то мудака. В редких разговорах она говорила С.С., что ей хорошо с мужем – спокойно и надежно.
Острая фаза боли и ненависти к ней прошла, но жизнь не налаживалась, многократные попытки увлечься другой женщиной не удавались, пьянство и загулы только усиливали пропасть между той, прошлой и радостной, и нынешней, пустой и муторной, жизнью.
Иногда казалось, что ничего не было, забылись лицо и звуки, но приходила ночь, и картинки из того кино накручивались на барабан памяти, высвечивая в затаенных закоулках пыльные ворохи не так давно минувших дней. Просто не верилось, что с ним это было, казалось, что крутят старое кино, где он смотрит на себя и не узнает, – так бывает, когда смотришь собственные старые фотографии, знаешь, что это ты, и не веришь глазам своим.
Много лет назад, когда С.С. было всего тридцать, он ехал в Питер на поезде, и случайный попутчик после водки в ресторане всю ночь в зассанном и холодном тамбуре, задыхаясь и спотыкаясь на каждом слове, рассказывал историю своей любви к чужой жене. Человеку тому было под шестьдесят, и С.С. слушал захватывающую историю и не верил, считая, что у такого старика быть такого не может. И вот теперь, оказавшись в его возрасте, испытывая то же самое, он понял, что и ему сегодня никто не поверит, посчитав фантазиями стареющего Казановы.
Тогда, в тридцать, ему было неловко за бред пьяного старика. Теперь он понимал, что тот бред, который он сам несет всем подряд в свободные уши, вызывает неловкость и жалость к заблудившемуся в своих терзаниях старому хрену. В глазах людей читалось: «Дедушка, идите домой, воспитывайте внуков! Какая любовь? Побойтесь Бога!»
С.С. в Бога не верил, в любовь свою верил, но с каждым днем все меньше и меньше. Он чаще обычного начал смотреть на свое лицо и тело, стал замечать сухость и шершавость кожи, дряблость мышц и особенно отсутствующий взгляд. Тело теряло упругость, он сгорбился и потух, как сгоревшая свечка, и чувствовал себя елкой после праздника, выброшенной в коридор, лысой, уже не зеленой, а рыжей, ожидающей, когда ее отнесут на помойку.
Он всегда гордился своей памятью, хранившей в голове всякую чушь, но сейчас все изменилось, раньше все плохое уходило из мозгов далеко и быстро, теперь же светлые и радостные эпизоды улетучивались, как инертный газ, оставляя только тяжелые раздумья и невеселые мысли.
Казалось, что уже ничего-ничего не будет, кроме болезней и неприятностей. Он чувствовал себя Карениным из романа Толстого – с той лишь разницей, что под поезд попал он, но выжил.
Жизнь вокруг текла неспешной рекой: встречались люди, менялись пейзажи и дни, но цвет из жизни ушел, только черно-белые страницы старой книги с выцветшими буквами мелькали перед слезящимися глазами, уже не различающими текст и не понимающими содержание.
Книга оказалось прочитанной, непонятой, с запахом истлевшей бумаги и оторванным корешком. Наверное, можно было начать новые главы, начать с красной строки и потихоньку, раз за разом, строчка за строчкой писать новый роман с новыми героями, но время еще не отпустило от прежнего сочинения. Старый роман закончился, но еще не встал на полку воспоминаний. Он болтался под руками, мозолил глаза, но читать его смысла не было: ушла интрига, и повороты сюжета никого не трогали, все уже начитались – и герои, и автор. Все бросились в другие романы, к новым героям и новым приключениям. Точка.
Но каждую ночь бывший герой берет в руки старый роман из пустого чемодана воспоминаний, и листает страницы в кромешной темноте, и плачет, просто плачет под шелест страниц, перебирая их, как четки во время молитвы.
Одинокий голос человека, или Семь дней ада
Мужчина бьет женщину. Наверное, это плохо, но причина для этого была – С.С., тогда сорокалетний бизнесмен, женатый человек и отец десятилетнего сына, запутался в своей личной жизни, как в трех пальмах. Роман с девушкой из соседнего офиса зашел в тупик, его все устраивало, дома порядок, с девушкой тоже, но она стала выступать на тему – мол, кто я. «Мы больше времени с тобой, чем с женой, – говорил он, вздыхая и устав отвечать. – Тебе достается все, жене грязные носки и дурное расположение духа». Девушка оказалась настойчивой, и через неделю, когда в любимую пятницу они встретились в гостинице возле офиса, она, в приличном подпитии, призналась, что у нее появился друг, которого подогнала ей мама для просмотра на предмет женитьбы. Мама догадывалась, что ее девочка путается с женатым мужиком, и ей это не нравилось. В молодости у нее это было тоже, и бабушку в юности этот грех не миновал.
Мама потом не жалела об этом и иногда вспоминала теплые и гладкие руки инженера по технике безопасности с завода «Калибр», где проходила практику на складе противогазов и прочих мер защиты. Там же, на складе, инженер без всяких мер предосторожности сломал маме розовую действительность и скрепил их отношения девичьей кровью. Мама очень хотела помочь дочери, а С.С. слегка подтолкнуть, если он не хочет ее потерять. Комбинация простенькая, но работает уже много веков после перехода от полигамного брака к моногамному (привет Энгельсу, учили когда-то «Происхождение семьи, частной собственности и государства»). С.С. Энгельса не знал, он в период обучения драл на кафедре аспирантку за зачет по истмату и просто в охотку.
Он встретил новость о сопернике спокойно – верил в себя и, не видя конкурента, не придал этому большого значения, посчитав все бабскими штучками, желанием уязвить его. Его стала раздражать невозможность встречаться, когда ему этого хотелось. Девушка иногда говорила, что сегодня не может – обещала своему мудаку. С.С. даже не мог предположить, что кто-то может отнять у него его солнце, его вселенную. В их отношениях, при всех несходствах и различиях, при всех несовпадениях и пропастях, было нечто, что невозможно объяснить ни логикой, ни здравым смыслом – ничем, кроме одного непреодолимого желания дышать вместе, лежать вместе, говорить каждую минуту всякую чушь или не говорить, просто видеть, просто знать, что она есть – не умная, не тонкая, неуклюжая в словах и поступках. Но только она, и никто из идущих рядом, ни раньше, ни сейчас не дает того, чего хочется до ломоты в суставах, до разрыва аорты, хочется так, что нет сил терпеть, когда говорят: она дрочит тебя, она разводит, она хочет тебя поиметь, ты просто лох, оглянись, посмотри со стороны, ты смешон, не унижайся! Вокруг столько других – глаже, тоньше, благороднее и признательнее. Есть разум все это понять, но нет сил принять, что ее нет рядом, что она в других руках и смеется другому, и ест из чужих рук, просто смотрит в его глаза, а твои плачут, не сдерживаясь, в тени и на людях, и весь мир против тебя. Тебе надо быть сильным и рассудительным, ответственным за других, а ты просто хочешь видеть ее, а не других, и уже водка выливается из горла, и хочется ехать к ней в дом, и грызть того, кто отнял, забрать свое, унести в тихое место, и сжать в объятиях, и заснуть счастливым – не от бессилия и водки, а от покоя и счастья, что ты обрел.
Все эти слова стучали в голове и были выбиты на горе отчаяния, где каждое слово кровоточило и сплеталось в узлы, развязать которые не было ни сил, ни возможностей. Да, ударил, ударил больно, когда увидел в чужих руках, облитую жадным взглядом врага, готовящегося опоганить то, что принадлежит тебе по праву любви, взять чужое. Ты выбрала врага, хотя два часа назад купалась в моей любви, нежно извивалась в моей постели, строила планы, смеялась и плакала, а потом эта незапланированная встреча, когда ты увидел катастрофу: рухнувший мир, такой стройный, такой нерушимый. Ты выбираешь его. Как, почему это произошло? Куда, в какие пещеры за эти два часа сгинула любовь? Разве так бывает среди людей? Это месть, это боль. Неужели один удар по морде за предательство и подлость может до пустыни выжечь сад непереносимой нежности, нестерпимой жажды каждого мгновения вместе? Почему? Почему? Почему?
Нет ответа. Потом пьяная черная ночь, утешения проститутки, пытающейся неловкими словами объяснить тебе, что у женщин так бывает – любят одних, живут с другими. Почему нет ответа? Телефон молчит, в голове, как скрижали, звучит: «ПОЧЕМУ?»
Утро принесло еще больше вопросов. Невнятный разговор из туалета под аккомпанемент сливного бачка ясности не внес. Обвинения, взрывы ненависти, обида залепили глаза синяком от удара. Почему ты выбрала его? Потрясающий по идиотизму ответ лишает разума: «Не знаю». – «Как – не знаю?»
Разговор до одеревенения языка лишает сил. ПОЧЕМУ? ПОЧЕМУ? ПОЧЕМУ?
Два выходных, сущий ад и широкая дискуссия в раскаленной голове – как это может быть?
Месть, предательство, желание отомстить за нерешительность, за отказ дать возможность родить ребенка. Но как согласиться на это, если не готов любить его? Не готов. Не могу.
Нет сил.
До вечера хватает сил напиться в хлам, чтобы не треснула голова и не взорвалось сердце.
До этого две мудрые консультации у батюшки и психоаналитика дали одинаковый результат: «Никому до вас, мужчина, дела нет, заплатите в кассу и идите с миром, ваши вопросы не имеют ответов». «Ты царь, живи один» – так сказал классик, а как жить – не сказал.
Вот встреча палача и жертвы. Роли еще не распределены, но пьеса уже играется.
Сначала осмотр телесных повреждений – ничего страшного. Но видимо, больно, а может быть, и обида жжет сильнее. Сразу, без артподготовки, он привел пьесу к финалу, двухдневное отчаяние прорвало плотину реки гнева, и десяток ударов завершили эту неантичную трагедию. Говорить больше было нечего, пыл иссяк, но жар остался и всю дорогу к дому тяжелым туманом висел в воздухе. Однако финал еще был впереди – ночь в бреду, в голове сценарии: четвертовать, порезать на ремни, съесть, вскрыть мозг и съесть, как доктор Лектор. Потом слезы бессилия, решение сейчас же уехать в Сочи. Отъехать на безопасное расстояние, закружить себя в хаосе морских пучин.
Самолет в семь, сейчас четыре, стремительный сбор и перемещение то ли в модный клуб, то ли в притон, то ли в клуб одиноких сердец для тех, кому не спится в ночь глухую.
Сил пить уже нет – только чай и дискуссия с дьяволом, сладко посапывающим, подложив ладошку под щеку, горящую от оплеухи. А как ты хотела, милая? Терпи за грех смертный.
Поступок, которому нет прощения, – предать. Не покаяться и продолжать – как понять это изуверство, этот садизм? Откуда эта тупоголовость на грани идиотизма – нет раскаяния, просто черная месть. За что? Разве обещал светлый терем, небо в алмазах? Ненависть в родных глазах лишает смысла, зачеркивает прошлое, сияющее, как Эверест.
Глаз падает на официантку, похожую на Николь Кидман, – внимательную, улыбчивую, честно желающую получить чаевые своим обаянием, а не местом, которое приличным людям не показывают. Взрыв в башке – и река слов обрушивается на бедную голову бедной девушки, которая за так в этой жизни ничего не получила и не получит. Она слушает этого пьяного мужика, пускающего слюни по такому ничтожному поводу – ах, увидел с другим! Но слова утешения говорит правильные: пойми ее, устала ждать, жить вполголоса, а тут такой случай – и рыбку съесть, и любовь поиметь. Смотрит Николь с состраданием, глазки влажные. А может, вот спасительный канат, он вытащит на берег, уравняет ситуацию в постели – она с Т.Крузом, а я с Н.Кидман. А что – красиво!
Предложение поехать в Сочи ошеломляет, берется пауза – и вот спасительное «да». Фартук летит в угол, администрация потеряла классного специалиста, но общество приобрело психоаналитика для спасения утопающего, гибнущего мужчины, который сейчас счастлив, что есть женщина с сердцем, душой и желанием услышать одинокий голос человека, живущего в аду.
А потом все двадцать четыре часа С.С. чувствовал заботу и внимание совершенно чужого человека. Ее теплота и естественность поражали его, она не грузила его своими терзаниями, тихо и бережно сопровождала по аду терзаний. Прошли сутки.
Облегчения они не принесли, но бремя обжигающего солнца уменьшилось в ее тени.
Вернувшись в Москву, С.С. залег с водкой дома анализировать текущий момент.
Ответов не было, было желание покончить с этим, понять мотивы, тайные пружины и рычаги, которые крутят на колесе времени новые минуты без нее, без девочки, в которой ничего нет, но есть все, чего нет у других. Хотелось как-то отомстить, унизить, растоптать, обнять, увидеть в ее глазах надежду, что это сон, дурной сон, жуткая фантазия бездарного режиссера.
В пять часов утра созрел сценарий акта мщения. До приличного звонка в десять ждать не было сил, трубку долго не брали, и только после угрозы по эсэмэс, что он сейчас позвонит на домашний, звонок был принят. На вопрос, уютно ли в наших трусах в чужих руках, последовал ядовитый ответ: «Неплохо». После этого скромничать С.С. не стал и сказал все, что еще не говорил никогда: про нее, про маму и даже бабушку. В конце заявления была просьба все вещи, к которым прикасалось ее тело, собрать в мешок и вынести во двор для публичной акции. Ровно в девять С.С., пьяный, но гладко выбритый, стоял во дворе с бутылкой из-под минеральной воды, полной бензина. Две огромные сумки стояли у подъезда, за ними явно наблюдали. С.С. отнес их в песочницу, облил бензином, и все былое великолепие из шуб, трусов и побрякушек запылало ясным пламенем. С огненными языками улетала в небо его любовь, он чувствовал, что наваждение уходит, открываются глаза, горизонт становится чище.
Подбежали к песочнице дворники-таджики, зацокали языками: «Жалко добро, хозяин, отдайте нам, домой пошлем, радость будет». – «Не надо, друзья, вам этого, оно отравлено, беда будет». Но они не поверили.
Горький чай отчаяния
С.С. сидел в ресторане и отмечал юбилей – почти три года он жил без Маши. За эти годы ничего не изменилось – она жила со своим мужем, он со своей женой, все остались при своих, ничья.
Он сидел за столом и первую рюмку выпил за время, когда счет мог быть другим: он мог бы поставить мат своему браку, потерять пару дорогих фигур, стать из пешки ферзем и выиграть. Но жертвовать своими дорогими фигурами не стал, пожертвовал маленькой дорогой пешечкой, очень ценной фигурой, способной стать королевой на его шахматной доске. Но в эти шахматы он оказался слабым игроком…
Он выпил и мысленно послал сообщение той, за которую он сегодня пьет один.
Он всю тысячу дней разговаривает с ней, жалуется на жену, партнеров, плохую погоду и бессонницу. Звонить, как раньше, в пять утра он уже не может – чужая семья у его девочки.
Он безропотно ждет ее утреннего звонка, когда она едет на работу, а потом и вечернего, и так каждый день.
В выходные связь прекращается – в субботу и воскресенье звонить нельзя. Он знает это и терпит. Научиться этому было нелегко, невозможно было смириться с таким расписанием. Почему нужно терпеть, когда хочется услышать родной голос, – пустой вопрос, но терпение и труд все перетрут. По такому рецепту С.С. перетер все свои жилы и канаты и научился жить по новому календарю.
Отношения в удаленном доступе продолжаются до сих пор, разговоры стали спокойнее, когда он ей иногда жалуется на свою половину, у нее очень редко проскальзывает обида: ты ничего не сделал, чтобы было иначе. Этот список выжжен на его сердце каленым железом («Нет ребенка, нет даже собачки…»). Он тогда молчит или с жаром убеждает, что так лучше. Себя он давно убедил, что все произошло правильно. Каждый раз, когда с ним что-то случается, он говорит себе: «Ну вот, а как бы было в другой комбинации?», понимая в глубине души, что жизнь – это не комбинации на разных снарядах, кольцах или коне, это многоборье, и твое копье, посланное в чужое сердце, пробьет его. Это у купидонов стрелы в сердце ничего не разрушают, на то они и купидоны, толстые мальчики. Им все нипочем от картонных стрел, а толстые старые мужчины не должны баловаться колющими предметами, это больно другим…
Вторую рюмку он выпил тоже за Машу, с благодарностью, что она у него была и есть, что пожертвовала ему кусок своей единственной жизни, простила, живет с ледяным сердцем и никак не оттает, не дает своему сердцу еще раз открыть дверь – боится, что опять нарвется на чужие препятствия, на стену, за которой пустота. Дверь заперта, ключ брошен в реку, можно нырнуть и поискать в темной воде, но нет сил и желания барахтаться в тине и мусоре прошлого.
За эти три года он виделся с ней всего шесть раз, встречи были короткими и горькими, как горький чай отчаяния, который он пил вместо водки. Они, как правило, долго планировались, часто откладывались из-за нелепых обстоятельств. С.С. раньше нервно ждал, потом перестал ждать. Когда они наконец встречались ненадолго, то возникала дикая напряженность, которую даже алкоголь не брал. Она успокаивала его и уходила с виноватой улыбкой – извинялась, говорила, что ее ждут.
Сначала он орал: «Кто ждет? Кто имеет право ждать?» – но потом успокаивался, напивался один и шел домой ждать следующей встречи, не приносящей ничего, кроме боли.
Ежедневные разговоры с Машей проходили по границе «жарко – холодно». Со временем выработался круг тем, которые были запрещены: нельзя было говорить о прежних чувствах, нельзя апеллировать к воспоминаниям – они толкали в прошлое, а оно закрыто железной дверью, за ним забвение. Что умерло, то умерло, как говорят неделикатные люди, для которых чужое чувство – блажь и слабость. Есть и другая точка зрения, но она непопулярна.
Это танец между огнями, где любое неверное слово обожжет, неверный шаг лизнет языком пламени, и ожог больно напомнит о том, что ушло, растворилось в отчаянии, боли и свинцовой тоске.
Табу иногда нарушалось – или от дождя, бьющего в окна с утра, или от нечаянного взгляда на туфли, купленные вместе, или просто так, когда на душе почему-то черной вуалью лежит серая мгла. И тогда прорывались какие-то слова из прошлого лексикона, такие простенькие, когда на обычный вопрос «Ну как ты?» открывался шлюз и поток слов о том, что с тобой на самом деле, смывал все шутки, которые уже надоели, которыми пытаешься прикрыться, спрятаться за ними, ответить походя, чтобы скрыть настоящую боль.
Каждый из них знал, что ничего не умерло, однако возврата в прошлое нет. Его можно было сымитировать, отпустить вожжи, расслабиться, но потом будет больнее. Перетерпев острую боль, достаточно лишь вспомнить о ней, как опять окажешься на зыбком льду, где айсберг всегда смертельно поразит твой личный «Титаник».
Такую слабость они проявили всего один раз за эти три года, всего один раз наяву. Сколько раз это было во снах и бессонных ночах – не счесть, но кто считает ночные головокружения и терзания на дыбе, куда каждый загоняет себя без посторонней помощи…
В жаркий июльский день С.С. оказался в Машином городе на встрече с партнерами. Большая компания ужинала на берегу пруда. С делами было покончено, ужин должен был завершить успешные переговоры. Пить на жаре не хотелось, разговаривать тем более, и он отошел от стола и позвонил Маше – просто так. Он всегда звонил после ее работы, и она разговаривала с ним ни о чем, как с подружкой, чтобы быстрее время прошло в пробке.
Она ответила сразу, и он отчитался за день. Он всегда так делал, ему это было нужно, чтобы в шелухе рутинного разговора найти золотую песчинку, интонацию из прошлого, так согревающую его остывшую душу.
Он просто так, ритуально, спросил, не хочет ли она его увидеть. Он знал, что она не может, знал, что пятница – это дачный день, святой ритуал для городского обывателя. На дачу не ездят, лишь когда кто-то умер или заболели дети, а так просто не поехать на дачу – немыслимо.
Она всегда отвечала слегка виноватым и грустным голосом: «Ты же знаешь – дача!»
Раньше, когда они были вместе, на дачу она ездила только в субботу и всегда возвращалась в воскресенье утром, чтобы побыть с ним.
Но наступили другие времена, два дня и вечер пятницы входили в список, в котором его не было. Он терпеливо ждал утра понедельника, чтобы час болтать с ней о прошедших выходных, она в понедельник утром всегда была словоохотлива, много говорила и много спрашивала.
Но в этот раз она сказала: «Заеду на часик» – и положила трубку.
Он даже не стал ждать – так бывало. Потом раздавался звонок, который ставил крест на желанном, кто-то сверху давал сигнал внешним силам остановить порыв и смахивал черной лапой жалкий росток ожидаемой радости.
В тот день на небесах был короткий день или корпоратив, и Маша доехала. Он встретил ее и понял, что сегодня их день. Он взял ключ от наемной яхты и пошел на причал.
Они сидели на палубе и смотрели друг на друга.
Его била дрожь, уличная жара не могла унять озноб. Она положила на его руку свою сухую ладонь – его всегда удивляла сухость ее рук, никакие кремы не избавляли от этого. Он чувствовал в этой теплой шершавой руке тысячи бархатных волосков.
Ее прикосновение успокоило его душевный шторм, он стал тише, задышал ровнее и даже стал говорить что-то веселое – ему всегда было трудно рассмешить ее, она не любила анекдоты и приколы, не отвечала на его тупые наезды. Просто ей не нужна была эта пустая болтовня, она не любила разговоры о любви, о том, что ей хорошо, не говорила о своих страхах, не любила болтать – слова ей были не нужны, хватало глаз, рук и голоса. Она умела слышать и слушать, все определила ее масть – рыжая везде, от головы до пят.
Рыжие – это отдельный мир, их инопланетное происхождение – известный факт, это отдельная раса землян, занесенная с упавшего спутника Земли. Он упал когда-то на Землю, оставив на дне кратера несколько хромосом, которые в результате биологической эволюции дали побочное явление в процессе трансгенных мутаций. При взгляде на нее становилось понятно, что обезьяной здесь и не пахло – пахло вкусно, головокружительно, не по-человечески, пахло тайной и чудом.
Этот наукообразный бред он вспомнил в тот день от нервов, когда-то она просила выяснить, почему рыжие такие, не похожие на других. Он поленился посмотреть в источники и придумал весь этот бред, чтобы развлечь ее, но особенность в модели поведения и сознания в ней была отдельная, не похожая на женщин других мастей и рас.
Они еще полчаса посидели, взявшись за руки, его уже искали за столом, но он не брал трубку, потом она сказала: «Пора» – и уехала домой, но С.С. не расстроился. Почему это с ним случилось, он понял позже.
Через час она позвонила и сказала, что дома спокойно, никого нет, если он хочет, можно увидеться еще. Он бросил гостей и полетел в город, все пятничные пробки раздвигались, как воды Иордана. Он бы заставил водителя взлететь, если бы неземные силы его не услышали. Но они услышали, и он оказался в кафе, где они встречались много лет назад.
Многое видели и слышали стены этого заведения: те песни, которые он ей пел, и слезы, которые она роняла в бокал, когда он с ней прощался, упреки, которыми они жалили друг друга во время редких ссор, и слова, реки слов. В них он топил ее в периоды маниакальной страсти, он хотел каждый раз сказать ей все и еще чуть больше, каждый раз чувствуя, что потом будет жалеть о несказанном. Оказалось, что правда.
Сколько дней и месяцев после он взрывался недосказанным, недопетым, несбывшимся, слова намывали песчаные сфинксы укора, дамбы, за которые ему не дано было уплыть.
Но она приехала, и он стал прежним. Они вместе выпивали, как когда-то. Она ухаживала за ним, как за своим мужчиной, она не забыла, что он любит и как ест, она все помнила, и роль эта была ей не отвратительна.
Он говорил ей все – все, что хотел, все, что накопилось в нем за все дни молчания. Она несколько раз плакала, он не успокаивал ее. Это не были слезы обиды – два потока слились в одну реку, и их несло, они ломали преграды, возведенные не силами природы, а собственными усилиями, чтобы забыть, извести и вытравить из себя все прежнее, что саднит и ранит.
Время относительно только у нобелевских лауреатов, а у простых смертных оно абсолютно.
Оно проходит, и стрелка, добежавшая до отметки «пять», остановила ту ночь, связавшую их на короткий промежуток, – всего одна ночь с развязанными руками и устами.
Он вырвал из нее все слова, которые она отказывалась ему говорить два года. Эти слова он вырвал из нее, как когда-то пуговицы с платья, которое ему показалось неприличным. Он тогда порвал это платье и сейчас вспоминал об этом со стыдом: ну зачем? Что он желал тогда доказать? Научить? Чему он мог научить и кому это было надо?
Многое он вспомнил в это утро, возвращаясь домой, – сколько злого и несправедливого он сотворил с ней. Он знал: он неявно искал повод доказать себе, что они не пара, пытался убедить себя, что она ему не подходит. Он понимал свою низость и подлость, но сделать с собой ничего не мог. Решал свои проблемы за счет близкого человека и закрывал глаза на причину, а доставалось ей – ни за что ни про что.
Он записал слова на жестком диске своего сердца, чтобы потом, в минуту крайнего отчаяния, предъявлять себе, как спасательный жилет на корме своего тонущего корабля. Пока она ехала домой, он звонил ей, они говорили, смеялись, плакали, но утро неумолимо стирало кино, в котором они сыграли свои лучшие роли.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?