![](/books_files/covers/thumbs_240/pasynki-otca-narodov-skazka-budet-zhit-dolgo-100476.jpg)
Автор книги: Валида Будакиду
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Глава 3
Сегодня пошёл дождь, и Зинаида Николаевна сказала, что ни одна группа гулять не пойдёт.
Аделаида всегда любила дождь, кроме когда они отдыхали на море. Тогда никто купаться не ходил, и все жильцы дома сидели под навесом во дворе во всяких куртках, играли в домино или карты. Когда шёл дождь, если они с бабулей в Сочи ходили в гастроном, особенно интересно было проходить мимо «переговорных пунктов».
Они тоже несколько раз туда заходили, но брали какие-то «талончики» на три минуты и быстро уходили. Там, на этих «пунктах», собиралось очень много народу, они заказывали телефонные разговоры со своим родным городом, потом садились на лавочки и ждали. Кому не хватало лавочек, стояли на улицах под дождём и курили. Когда проходил час, они снова подходили к кассе и просили «девушек», чтоб «ускорить». Девушки говорили, что нет «связи». «Девушками» были все, даже морщинистые бабушки с большими серьгами и морковочной помадой на губах. Наконец, после долгого ожидания бабушка за стеклом кричала:
Воркута!!!! Воркута!!!! Есть Воркута? Есть? Третья кабинка!
В маленькую герметичную кабинку набивалось по три-четыре человека, мокрых от дождя. Стекло в двери моментально запотевало, и их уже не было видно. Но, если оставить дверь приоткрытой, то можно было услышать, как кто-то кричит срывающимся от натуги голосом:
Как дела-а-а??!! Как дела-а-а, я говорю??!!
Потом дверь кабинки окончательно распахивалась, оттуда выглядывала чья-то лохматая голова, и, не стесняясь ни людей в зале, ни работников переговорного, истошно докладывала:
Девушка!!! Не слышно ничего! Я их немного слышу, а они меня – нет! Сделайте что-нибудь!!!
Тогда Аделаида думала, что они спрашивают «как дела?!» вовсе не в телефонную трубку, а в какую-нибудь дырочку, к которой подсоединена труба до этой самой очень далёкой Воркуты. «Чего это они разговаривают не по телефону?» – Недоумевала она.
Потом они с бабулей шли домой под зонтом по мокрым плитам, которыми были выложены все улицы прекрасного города Сочи. На них падали розовые, нежные как пушок, цветы азалии и тут же превращались в скользкую жижу. И босоножки промокали, и носки. Они чавкали и из них шли пузырьки. И по лужам тоже шли пузырьки. И каждая капля, когда падала, разбрызгивалась и делала в луже королевскую корону. Как будто тысячи мышиных королей бежали куда-то, спасаясь от воды. Это было красиво и очень печально. Их было жалко. Поэтому дождь в Сочи – это грустно!
Но дома Аделаида очень любила дождь.
Обычно, если не было дождя, мама говорила: Пойди, погуляй во дворе. Что сидишь?!
Приходилось идти, «гулять»… А в дождь можно было по полному праву совсем не высовываться на улицу. Не то, чтобы она не любила двор, просто летом ей всегда было очень жарко и она сильно потела. Тогда мама приводила её домой и засовывала под майку полотенце. Полотенце должно было промокать пот и отделять мокрую майку от спины, чтоб Аделаида со своими «гландами» не простыла. Зимой во дворе наоборот было очень холодно. У неё была серая цигейковая шуба (это мама её так называла) и сапоги, которые постоянно промокали, как только выйдешь во двор. Она хотела лепить снеговичков, но снег совсем не клеился и рассыпался, а варежки промерзали моментально. Дети бегали, играли в снежки и лизали сосульки. Они лизали эти ледяные сосульки, и от них шёл, как от печки, горячий пар. Аделаида одна стояла как столб, смотрела на них, молча, пока промокшие ноги не замерзали окончательно. В этот момент она страшно завидовала Сёмке. Сёмка был маленьким и гулял по снегу только с мамой или папой. Закутанный в комбинезон и два клетчатых пледа, он сидел в коляске со съехавшим на глаза капюшоном и всё равно ничего не видел.
Вот когда шёл дождь, было и не жарко, и не холодно, и можно было рисовать, сколько хочешь.
В садике Зинаида Николаевна приносила им большие листы белой бумаги, вырванные из тетради по рисованию, раздавала карандаши и давала задание. Они были очень интересными. Например, нарисовать картинку, где половина неба, а половина земля. Аделаида пол верхнего листа закрасила коричневым, половину голубым. Получилось как грозовая туча. Оказывается, надо было закрасить половину листа, чтоб получилось, как горизонт, и нарисовать что-то на горизонте. Правда, всё равно вышло так красиво, что её листик повесили на стенку. Её листики часто показывали детям и вешали на стенку. Это называлось «стенд».
Зинаида Николаевна учила их лепить «с натуры». Но почему-то «натурой» она всегда называла разные вещи, а не одну и ту же, например, то вазу, то стакан, хотя все в группе всё равно знали, что это никакая не «натура», а просто ваза для цветов.
Зинаида Николаевна была совсем не похожа на остальных взрослых совсем не потому, что она была единственной тётей, которая курила. Она рассказывала им странные истории о том, как она долго переезжала в каких-то вагонах в какой-то непонятный «Казахстан»; о каких-то степях, где ничего не растёт, а их высадили из вагона и сказали, что они там будут жить. Аделаида хотела верить, но не могла никак понять – как может не нравиться так долго кататься на поезде, сидеть в вагоне и смотреть в окно? Она же ездила на поезде к морю в мягком купе, и всё это было замечательно! Конечно, хотелось поскорее выйти из поезда, чтоб уж доехать куда надо и пойти купаться на море. Если бы не море, то можно ехать себе и ехать! И что такое эта самая «степь», на которой ничего не растёт? Может, не сажают семена? Потому, что если это простая земля, то должно расти обязательно!
В отличие от других нянечек, Зинаида Николаевна никогда не ругала за «занято». Все ругали, а она нет. «Занято» знали все. Делать это было просто необходимо, потому, что можно было остаться без завтрака, обеда и ужина. «Занято» заключалось в том, что когда звали за столы кушать, надо было сесть и, кинув один только взгляд на тарелки и стаканы с компотом, быстренько определить, в котором больше, и быстренько застолбить их за собой, макнув туда палец. Палец следовало на глазах у всего стола облизать и снова макнуть. Это и было «занято», то есть:
Я обслюнявил палец и макнул его обратно, значит, мой суп тронуть больше не может никто!.. Если кто-то всё-таки его съест – значит, он дурак, потому что ел мои слюни!
Другим учителям это не нравилось, и если кого ловили, то могли даже поставить в угол. А Зинаида Николаевна делала вид, что ничего не видит.
Она почти не сердилась, но и хвалила редко, своим особенным хриплым грубым голосом. Скорее всего, у неё там тоже гланды в горле, как у Аделаиды, потому так часто ангинами и болеет. Наверное, в том самом «Казахстане», где какая-то «степь», и заразилась ими. Зинаида Николаевна никого не ласкала, никого не ругала, даже на руки никого не брала. Только один раз Аделаида видела ребёнка у неё на руках. Это было, когда мама пришла записывать в садик белобрысого голубоглазого Сёму. Зинаида Николаевна зачем-то прижала его к себе, потом подняла на руки и долго молча раскачивала из стороны в сторону, а потом повела к себе в кабинет кормить рыбок.
***
Папа пришёл в детсадик прямо после завтрака. Так рано за ней никогда не приходили. Один раз, правда, мама сказала, что придёт за ней рано. «Рано» на языке садика значило после обеда и до сна. Те, кто предупреждал воспитательницу, что за ним придут «рано», сразу после обеда не шёл в спальню, а отправлялся в раздевалку и ждал там родителей. Аделаида сказала, что мама придёт «рано». Она весь тихий час просидела в раздевалке на скамейке одна, но мама так и не пришла. Она пришла, когда все дети уже встали, но чуть раньше обычного.
– Я тебе не сказала, чтоб ты не шла спать! – Мама натягивала на Аделаиду клетчатое пальто с варежками на резинке, «чтоб не потерялись», торчащими из рукавов. – Шла бы и спала себе! Если бы я пришла, тебя бы позвали!
А в этот день Аделаиде даже не сказали, что зайдут.
– Адэвайса (одевайся)! – скомандовал папа. – Сэйчас пайдом к врачу дамой и вирвем гланды (сейчас пойдём к врачу домой и вырвем гланды)! – папа не любил заморачиваться. Он, как однажды и пообещал, всегда старался говорить Аделаиде правду.
«Почему именно „дамой“, и не в больницу, или, по крайней мере, в поликлинику?» – Аделаида подумать не успела. Испугаться она тоже не успела. Одно её волновало: после сна Зинаида Николаевна обещала, что они будут делать бумажные корзинки с картинками из разноцветной бумаги.
– Прямо сейчас?! А как же аппликации на бумажку? – Аделаида чуть было не расстроилась. – Это же моё любимое!
– Ничэго, в другой раз приклэишь. Сэводня идёт дожд, и врач сказал, что как раз када дожд всё хорошо, потому, что не жарка и нэ холодна. Э-э-э! Лицо кисли нэ делай! Ты что баишса? Я сечас буду смеяца!
Ой, как стыдно! Ой, как стыдно, что вдруг к горлу подскочил солёный толстый комок, и хочется вцепиться руками в папину рубашку, прижаться к его груди, чтоб никто не видел, и тихо, кусая губы, выть. Но папа правда может засмеяться. Он будет отрывать её от себя, от её носа до его рубашки будут тянуться сопли.
– Что эта?! Что эта?! – Папа будет хватать и тянуть сопли в ниточку. Это будет смешно, как они тянутся. Да, будет и смешно и жутко, и Аделаида будет смеяться сквозь слёзы. И будет непонятно, ей больше смешно, или больше страшно. Она сейчас не хочет ни смеяться, ни плакать. Ей почти пять лет. Она умеет себя вести!
Аделаида берёт из рук отца голубой дождевик с капюшоном.
– Конечно, не боюсь! – Она долго старается застегнуть пуговицу. Пальцы соскальзывают. Пуговица за минуту выросла, в свою же дырочку не лезет. Хорошо, что здесь нет мамы. Мама бы поругала.
– Пап, а больно не будет? – Аделаида, конечно, знает, что больно не будет ни капельки, потому, что все-все ей так говорят, но всё-таки ещё раз спросить как-то хочется…
– Клянус табой, мамам-джан, нет (клянусь тобой, мамам-джан)! – папа уже держит её за руку и они спускаются по ступенькам вниз. – Вот ти же мне веришь?
– Верю! – Её голос срывается и дрожит.
– Клянус табой, савсэм ничиво не пачувсвуэшь (клянусь тобой, совсем ничего не почувствуешь)! – папа идёт очень быстро, Аделаида за ним еле поспевает и задыхается. Ничего, ничего! С сегодняшнего дня начинается новая жизнь! Капельку потерпеть… и даже вообще не терпеть, больно-то не будет!
Папа не любит ходить молча:
– Ми идиом к аднаму врачу дамой, – они заворачивают за угол и какая-то машина, провалившись в большую лужу, окатывает их водой. – Вот суволоч (сволочь)! – кричит папа вдогонку. – Сукин кот! – Папа всегда говорит «сукин кот», а не «сукин сын», хотя Аделаида и не знает ни того, ни другого. И кто такая эта самая «сука», у которой есть «кот» – тоже. Папа продолжает, как ни в чём не бывало:
– Мама сказал, что это самый силный врач. Знаешь, как его зовут? Зинаида Николаевна, прэдставлаэшь?! (мама сказала, что это самый сильный врач. Знаешь, как её зовут?! Зинаида Николаевна!)
Аделаида не спрашивает, почему «его зовут» Зинаида Николаевна. Она знает, что Зинаида Николаевна женщина, просто папа и про женщин и про мужчин говорит «он» и Аделаида к этому привыкла. Не понятно только, для чего врач должен быть «сильным». Эти гланды правда, что ли, надо с силой тянуть и отрывать?! Но прямо так спросить невозможно. Стыдно. Она смотрит на грязные носки своих красных ботинок:
– Зачем мне «сильный»? Он что, меня побороть должен?
– Нэт! – Смеётся папа. – Силны гаварат када хароший (сильный говорят, когда хороший)!
Зинаида Николаевна оказалась совсем не такая, как в детском саду. Она была выше папы, с усами, в огромном поварском колпаке и с блестящим круглым зеркалом на лбу. Так что, говоря о ней «он», папа не сильно ошибался. Зинаида Николаевна присела за покрытый белой скатертью столик, включила настольную лампу точь-в-точь такую же, как у них дома, и засветила ею Аделаиде в глаза. Папа опустился на стул прямо напротив неё и посадил Аделаиду на колени лицом к поварскому колпаку.
– Открой рот, детка! – Голос врача прозвучал как сигнал к атаке. – Открой пошире, не глотай слюни и не закрывай. А вот эту железную ванночку держи в руках, будешь в неё плевать, когда я скажу.
Нет! Она совсем не похожа на детсадовскую Зинаиду Николаевну! Она какая-то не такая… Оно… Может, оно точно мужчина?! Но, если даже и мужчина, то всё равно старается говорить нежно и совсем не кричит.
Зинаида Николаевна взяла в руки огромный шприц и надела на него огромную толстую иглу.
Аделаида про шприцы знала вообще очень давно. Дедуля в Большом Городе часто болел, и у них постоянно кипел на газовой плите серебристый стерилизатор. О нём постоянно забывали, и тогда по всей квартире расползался удушливый запах горелых бинтов. А несколько раз поджаривался и лопался весь шприц. Точнее – лопалось стекло, а на металле, когда он остывал, появлялись красивые, похожие на радугу разноцветные разводы. Тогда мама страшно кричала и говорила, что если б не она, то все «давно сдохли». Аделаида так и думала, что шприцы надо «стерилизовать час»!
Но эти шприц и игла в руках Зинаиды Николаевны были самыми огромными из самых огромных на свете!..
«Такие вообще-то не бывают! – Подумала Аделаида. – Разве только в цирке, чтоб смешно было. Но, внутри шприца была просто прозрачная вода, а что плохого вода может сделать? Нальют её мне туда, и всё! Тем более, и мама, и папа клялись мной, что совсем не будет больно. Значит всё в порядке!» – и она смело открыла рот.
Игла вонзилась в горло, перекрыв дыхание и свет в глазах… Горло вмиг распухло и стало чужим. От дикой боли, удивления, почти удушья, но более всего из-за страшного разочарования по щекам осенним дождём хлынули слёзы. Точь-в-точь такие, как за оконным стеклом с дохлой мухой.
«Бедная мамочка! – Аделаида не могла ни закрыть лицо руками, ни плакать в голос, ни прижаться к папиной груди. Она боялась пошевелиться, чтоб не сломать иглу в горле и не умереть совсем. Слёзы просто текли из глаз, сливались друг с другом на подбородке и капали на белую салфетку, которую ей прикрутила Зинаида Николаевна. – Бедная моя мамочка! – плакала горько-горько Аделаида. – Если б она только знала, как это больно и ужасно быть здесь, она бы ни за что им меня не отдала! Или пришла бы сюда со мной и сидела бы вон там на стульчике, и жалела бы меня и тоже плакала!» – промелькнуло в голове Аделаиды прежде чем она потеряла сознание…
***
«Это сон. Нет, это не сон. Или всё-таки сон? Кажется… кажется, мы с папой были у врача и… и мне, наконец, вырвали гланды?!. – Аделаида давно проснулась и молча рассматривала огромное чудо, сидящее на подушке прямо напротив её глаз. Сперва она ничего не поняла и подумала, что это чей-то ребёнок пришёл её навестить после операции, сел в ногах кровати и тихо дожидается, пока она проснётся. Однако дети не могут так долго сидеть без движения! Значит, это всё-таки кто-то неживой! Неживой – значит кукла! – Но как она сюда попала?! У меня не было такой красивой куклы в воздушном розовом платье! Или я всё-таки сплю?.. Можно же проверить: приподняться на подушке и попробовать: если я смогу до неё дотронуться – значит, она настоящая. А вот если дотронусь и она исчезнет – значит, я ещё сплю…»
– Ты проснулась? – Ласковый голос бабули звучал совсем рядом, где-то за головой. – Я вот всё сижу, сижу около тебя, жду… Сейчас вот встала, чтоб поправить занавеску.
Аделаида присела на кровати и повернула голову. Чёрные волосы не заплетены как обычно в две жидкие короткие косички, поэтому тут же рассыпаются по плечам. «Да вон же она! Настоящая живая бабуля расправила занавеску и идёт к ней! Откуда она тут?! Горло болит как при ангине. Говорить совсем не хочется. И что говорить? Прилечь бы опять… только вот очень хочется потрогать розовое, похожее на мороженое, платье то ли на ребёнке, то ли…
– Тебе нравится кукла? – Бабуля наклоняется над второй подушкой в ногах и бережно, словно хрустальный башмачок, берёт в руки голубоглазую блондинку с кружевными панталончиками. – Не надо, не надо ничего говорить! – Бабуля успевает прикрыть Аделаидин рот ладонью, чтоб хриплый визг счастья не сорвался с потресканных губ. – Тебе пока нельзя разговаривать. У тебя сейчас голоса нет, представляешь? Даже немного странно, да? Хочешь сказать и не можешь! Смотри, какая красивая, правда? – Бабуля осторожными движениями поправляет кукле причёску. Бабуля наклоняется над Аделаидой и медленно целует её в лоб:
– Нет у тебя температуры, – говорит она, – значит, всё прошло хорошо! У тебя что-нибудь болит? Хочешь водички?
Аделаида, прижимая к себе розовое чудо, отрицательно мотает головой. Она очень даже рада, что надо молчать. Горло щиплет то ли от дырок, образовавшихся после вырывания гланд, то ли от слёз восторга… Она всё сильнее прижимает к себе куклу. Её фарфоровое личико прохладное и очень гладкое. Они почти одного роста! Как жаль, что куколка всё же не живая и не может Аделаиду поцеловать! А как хочется прижаться к тёплому телу! Аделаида всё сильней прижимается лбом к холодному кукольному лбу, в надежде, что он согреется и кукла оживёт. Но холодная кукла сама не обнимает Аделаиду, только милостиво позволяет ей трогать себя.
В комнату тихо входит мама.
Аделаида знает, что мама пухлая и мягкая. У мамы нежная кожа, и она всегда очень вкусно пахнет.
– Проснулась? – спрашивает мама, обращаясь больше к бабуле, чем к Аделаиде.
– Посну-у-улась!.. – ласково отвечает бабуля и поправляет упавший угол одеяла.
– Ну и хорошо! – мама начинает что-то искать в шкафу. Она что-то переставляет, двигает, меняет местами.
Бабуля гладит Аделаиду по волосам и бессвязно, в пол голоса о чём-то рассказывает:
…а деда принёс мороженое. Хорошее такое, ванилькой пахнет. Когда захочешь – скажешь. И тебе дадим, и куколку новую накормим. Ты уже подумала: как мы её назовём? Маринка у тебя есть, Лёля есть, а эту как величать будем?
Аделаида слушает невнимательно, но ей неудобно и бабулю жалко. «Что бабуля только что спросила? – пытается вспомнить она. – Кажется, как назовём куклу?»
Аделаида нескольку секунд морщит нос, потом широко расставляет руки.
– Я не поняла… – бабуля от досады на саму себя начинает тереть кончики пальцев. Ей когда обидно, она всегда так делает.
Мама продолжает стоять спиной и нетерпеливо выдвигать ящики.
Аделаида расставляет руки ещё шире. Кивает головой и удивляется, как можно её не понять!
– «Большая кукла»! – одними губами шепчет она. – Её будут звать просто «Большая кукла!» Хорошо?
– «Большая кукла» и всё? – Бабуля удивлена, но согласно улыбается. – Вот и хорошо! Большая кукла!
Аделаида радостно сучит ногами в постели.
– Не балуйся! Не балуйся! Раскроешься и простынешь! Тебе сейчас после операции нельзя простуживаться, поняла? – Бабуля ловит её за ноги и делает вид, что собралась шлёпать по попе. Это очень весело, но у Аделаиды нет сил веселиться. «Когда они успели приехать из Большого Города? – с удовольствием думает она. – Их же утром тут не было? И откуда такая кукла? Таких не бывает не только в магазине, таких даже в телевизоре не показывают! Если Кощейке рассказать, но не показывать куклу, то она вообще не поверит. И ещё сегодня совсем не воскресенье! Значит – деда на работу не пошёл совсем, они всё бросили и ко мне приехали… – думала Аделаида. – Интересно, где деда? И где папа? Наверное, скоро придут? И поцелует деда… Ой, как всё-таки хочется, чтоб обняли. Бабуля без мамы тоже обнимает, но когда мама рядом, наверное, не хочет. Мама тогда прищуривает глаза и говорит:
– Ооой! Давно не виделись! Подумаешь!…»
Мама выворачивает из ящиков бельё. Мама всегда и постоянно что-то ищет. Она всё куда-то кладёт, потом забывает, куда положила, потом начинает искать, потом ругается, говорит, что все-все в доме переворачивают и берут «её вещи», а их никто не трогает. Потом она, конечно, всё это снова находит, но бывает уже поздно и то, что она искала ей уже не нужно. Вот и сейчас это, что она ищет, куда-то бесследно исчезло.
– Может, ты что-нибудь хочешь? – Ласковые губы бабули снова коснулись Аделаидиного лба.
У Аделаиды загораются глаза и она с готовностью кивает.
– Что? Покажи пальцем.
Аделаида показала в сторону шкафа.
Бабуля удивлённо смотрит в противоположный угол комнаты.
– А что там?
Мама наконец находит, что ей надо, и оборачивается. Она видит, как Аделаида тычет пальцем, но тоже не понимает, зачем она умничает. Есть же у неё рядом новая кукла, что ещё нужно?!
– Статуэтку? – Удивляется мама и тоже тычет пальцем в фарфорового лыжника с пионерским галстуком на шее.
Аделаида, прикрыв глаза, расстроено мотает головой.
– Нет? Вазу?! Зачем тебе ваза?! – Мама не подходит. Она внимательно смотрит на направление Аделаидиного пальца.
– Часы?! – Мамины брови удивлённо взлетают вверх.
– Программу передач?! Зачем она тебе? Ты же такой мелкий шрифт не можешь прочесть! Послушай, не капризничай! – Строго говорит мама. – Если тебе сделали операцию, это же не значит, что ты должна всем на башку сесть, не правда?
Аделаида расстраивалась всё больше. Она показывает пальцем всё чаще и чаще. В уголках глаз уже заблестели слёзы. Она отрицательно крутит головой каждый раз, когда мама снова и снова совершенно не понимает, что она хочет сказать.
– Да что тебе надо, чёрт возьми?! – Мама начинает терять самообладание. – То не хочешь, это не хочешь! Что тебе подать?! Тоже мне барыня нашлась! Ну, ладно! – Мама вдруг догадывается. – Скажи бабуле на ухо, а она мне скажет. Имей в виду – всякие глупости не говори, а то я уже начинаю сердиться! Ты же знаешь – мне нервничать нельзя!
Бабуля осторожно наклоняется над Аделаидиным ухом, задев очками волосы Большой куклы:
– Говори, говори мне шёпотом на ушко!
Аделаида в изнеможении прикрывает глаза:
– Мамочку, – с трудом выдыхает она, – мамочку хочу, чтоб капельку обняла…
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?