Текст книги "«Сатурн» почти не виден"
![](/books_files/covers/thumbs_240/saturn-pochti-ne-viden-194743.jpg)
Автор книги: Василий Ардаматский
Жанр: Книги о войне, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Второй день после ухода Рудина был на исходе. И хотя Марков отлично понимал, что рано ждать от него каких бы то ни было известий, освободиться от нервного напряжения ему не удавалось.
Вечером пришел Савушкин. Он ходил на разведку района, где, по данным, полученным из Москвы, гитлеровцы строили большой аэродром.
В свое время, когда Марков формировал оперативную группу и первый раз поговорил с Савушкиным, у него сложилось о нем неважное впечатление. «Паренек легковесный, на серьезное дело посылать нельзя», – решил Марков. Он сказал об этом комиссару госбезопасности Старкову, а тот немедленно вызвал к себе непосредственного начальника Савушкина и спросил у него, зачем Маркову рекомендован несерьезный человек.
– Могу сказать одно, – ответил начальник, – если Савушкин останется у меня в отделе, буду очень рад, это мой лучший работник.
Он рассказал об операциях, самостоятельно проведенных этим «несерьезным», смешливым работником. В них рельефно был виден настоящий Савушкин – живой, умный и острый человек.
– Да, да, я вспомнил его, – сказал Старков. – Вы напрасно, товарищ Марков. Савушкин действительно цепкий работник, а главное – имеет на плечах собственную голову.
Маркову пришлось извиниться перед начальником Савушкина…
И впоследствии, когда в Москве шла подготовка группы, Марков сам убедился, что не зря начальник считал Савушкина лучшим своим сотрудником. Все же один недостаток у него был, хотя Марков и не очень был уверен, что это действительно недостаток. В характере Савушкина жила азартность; он, как шахматист авантюрного стиля, в любом деле искал ходы к обострению и усложнению. Для него не было большего удовольствия, чем придумать по ходу дела неожиданный поворот.
Вот и сейчас, увидев вернувшегося с задания Савушкина, Марков по его весело блестевшим глазам угадал, что Савушкин доволен своей разведкой и что у него случилось что-то неожиданное и интересное.
– Во-первых, данные Москвы абсолютно точные: немцы строят там большой аэродром, – докладывал Савушкин. – Сказать точнее – переоборудуют и расширяют наш военный аэродром. Одну бетонную полосу они уже заканчивают, другую – обводную – сделали наполовину. Во-вторых, я познакомился там с полковником инженерных войск Конрадом Хорманом – личностью абсолютно исключительной. Более тупого и ограниченного человека я не встречал за всю свою жизнь. Мне повезло…
– Нельзя ли конкретнее? – прервал Савушкина Марков. – Я сейчас очень занят.
– Рудин? – с наигранной беспечностью спросил Савушкин и, видя, что Марков отвечать ему не собирается, сказал: – Есть конкретней. Когда я пойду туда второй раз, я могу сделать, на выбор, следующее: а) притащить полковника сюда; б) попросту его ликвидировать; в) позаимствовать его портфель. И как резерв – привлечь его к работе на нас.
– Нам исключительные дураки не нужны, – сухо обронил Марков.
– Он дурак во всем, что не касается его инженерных дел, – пояснил Савушкин. – А в своем деле он, надо думать, специалист высокого класса. Он сказал мне, что за строительство Темпельгофского аэродрома в Берлине он награжден орденом, и даже показал мне этот орден; он носит его в заднем кармане брюк в замшевом чехле.
– Как вы с ним познакомились? – спросил Марков.
– На почве ревности, – последовал мгновенный ответ. И затем Савушкин рассказал историю своего знакомства с немецким военным инженером.
Придя в поселок, где жили вольнонаемные рабочие стройки, Савушкин быстро сошелся там с одним разбитным пареньком, по имени Анатолий. Довоенная специальность паренька – карманный вор. В сороковом году он попал в тюрьму, из которой его вызволили немцы. На стройке аэродрома он работал учетчиком земляных работ. Савушкин выдал себя за бывшего преподавателя танцев в Минске, сказал, что не успел эвакуироваться и теперь ищет теплое местечко при немцах. Он дал Анатолию понять, что у него есть идея, как хорошо заработать на спекуляции продуктами. Весь, мол, вопрос в том, чтобы вовлечь в это дело какого-нибудь немца, имеющего власть и тоже желающего подзаработать.
Анатолий сразу же назвал имя инженера Хормана.
– Лысый кот, – сказал он, – ходок по бабам, выпить дока и «навар» любит похлеще нашего.
Знакомство с инженером Хорманом состоялось в тот же день на квартире у некоей Тоськи.
– Шалавая баба из наших. У нее подушка круглые сутки не стынет. Ловкая, как хорек! – восхищенно говорил Анатолий, когда они шли с Савушкиным к этой Тоське. – Немцы липнут к ней, как мухи на клейкую бумагу. Ну а теперь у нее любовь с этим Хорманом; он у нее днюет и ночует, одаривает ее грабленым барахлом. Вот там мы с ним сейчас и потолкуем.
– По-нашему он понимает? – спросил Савушкин.
– Когда дело идет о «наваре», все, гад, понимает и сам лопочет разборчиво. В общем, договориться можно. А Тоське я что скажу, то она и сделает.
Тоська оказалась довольно красивой женщиной лет тридцати. Наделенная хитростью базарной торговки, она прекрасно освоилась с новым гитлеровским порядком и жила припеваючи. Хорман зачислил ее на какую-то фиктивную должность. Жила она в отдельном домике на окраине бывшего авиационного городка. Все три ее комнаты были тесно уставлены разносортной мебелью, натасканной из покинутых квартир. Стены были увешаны картинами – копиями с известных полотен. На рамах картин оставались несорванные инвентарные бляхи с тавро «Дом офицера».
– Хочешь жирно позолотить ручку? – с места в карьер спросил у нее Анатолий, представив ей Савушкина как своего старого приятеля по имени Вова.
– А кто же этого не хочет? – лениво отозвалась Тоська, запахивая полы зеленого японского халата.
– Когда придет шеф? – осведомился Анатолий.
– Должен быть… – неопределенно ответила Тоська.
– Обещал?
– Да вот жду.
– Тогда так: ставь на стол шнапс. Хорману скажем, что Вова – твой бывший ухажер. Мол, разыскал тебя и явился. А дальше уже дело не твое. Пойдет так для начала? – спросил он Савушкина.
– Пойдет, – улыбнулся Савушкин.
Вскоре явился Хорман. Это был обрюзгший и явно не следящий за собой мужчина лет сорока пяти. Плохо побритый, в помятом кителе, он поминутно вытирал грязным платком лоб и лысину.
Знакомство с бывшим ухажером Тоськи его явно не обрадовало. Он насупился и пить наотрез отказался. Савушкин тоже держался угрюмо. Что касается Тоськи, то ей эта ситуация явно нравилась; она делала глазки Савушкину, отчего Хорман становился еще мрачнее.
Анатолий не унывал, буйно жестикулируя руками, будто говорил с глухонемым. Он объяснил Хорману, что Вова не собирается увозить Тоську и что вообще он ее начисто разлюбил. Однако Вова хотел бы иметь какую-нибудь компенсацию. И тут Анатолий выложил Хорману идею Вовы, как из продуктов сделать ценности.
Хорман заметно оживился и действительно стал лопотать по-русски вполне понятно, хотя и очень смешно. Угрюмость его прошла. Более того, он дал понять, что в коммерции, которую Вова предлагает, он хотел бы иметь дело непосредственно только с ним, Вовой, «без какой контрагент абер комиссионер…»
На том и договорились. Анатолий прикинулся обиженным и вскоре ушел.
Савушкин с Хорманом выпили по рюмочке за успех коммерции и еще по рюмочке – за счастье Хормана с Тоськой. Савушкин сказал, что еще сегодня он отправится в ближайший город подыскивать клиентов, которые имеют ценности…
Выслушав рассказ Савушкина, Марков вызвал Галю Громову и передал ей краткую радиограмму в Москву о результатах разведки. Соприкосновение с живым делом несколько успокоило его. Отпустив Савушкина, он прилег на койку и неожиданно для себя уснул.
Его разбудил крик Гали. Высунувшись из-за полога, она кричала:
– Рудин объявился! Рудин объявился!
Глава 12Партизанский отряд, в который попал Рудин, был совсем небольшой, всего тридцать бойцов.
– Ничего, ничего, – посмеиваясь в бороду, говорил Рудину командир отряда Нагорный. – Надо помнить, что человечество начиналось с одного Адама.
– Не забудь еще его Еву, – раскатисто захохотал комиссар отряда Лещинер. – Тем более что у нас с тобой была вполне аналогичная ситуация: все началось с нас двоих.
Рудин узнал от них простую историю их партизанского отряда. До войны Нагорный был директором совхоза, расположенного западнее Минска, возле старой советско-польской границы. Лещинер в том же совхозе был агрономом и секретарем партийной организации. Когда началась война, они получили приказ эвакуировать коллектив совхоза и уничтожить все постройки и технику. На транспорте, которым располагал совхоз, они отправили на восток рабочих с их семьями и остались вдвоем.
Они взорвали электростанцию и сыроварню, всю технику вывели из строя, зарыли в землю наиболее важные части машин, а сами ушли на восток. Шли пешком, потому что полуторка, которая должна была за ними вернуться, почему-то не пришла. Они не добрались и до Минска, как были отрезаны немецкими войсками.
Оба они были абсолютно штатскими людьми, даже в юности не служившими в армии. То, что у них было по нагану и по полусотне патронов к ним, ничего для них не значило, кроме возможности застрелиться в безвыходном положении. Об этом они и договорились, как только поняли, что путь на восток отрезан. Но все же они решили пробиваться. Им даже показалось, что это не так трудно, – нужно только держаться подальше от дорог. Они не знали, что это была та пора войны, когда гитлеровцы, прорвав нашу оборону, делали бросок колоннами по дорогам. Однако, пока они дошли до района Борисова, картина войны уже сильно изменилась. Где-то далеко на востоке все упорнее становилось наше сопротивление, и как река, остановленная плотиной, начинает выходить из берегов и разливаться, так и немецкая армия начала растекаться в стороны от основных коммуникаций и затоплять все более обширную территорию. Вскоре они поняли, что к своим они не прорвутся, зашли в глубь леса и засели там, не представляя себе, что делать дальше. Ясно было только одно: жить с немцами в мире они не будут. Спустя два дня к ним прибился шедший из окружения офицер саперных войск; затем к ним присоединился экипаж сбитого бомбардировщика. Прошло две недели, и их отряд уже насчитывал более двадцати человек и начал действовать.
– Знаешь, когда мы окончательно поняли, что войну мы выиграем? – смеющимися глазами смотря на Рудина, спросил Нагорный. – Ровно месяц назад. Вдруг является к нам дядька. Представитель подпольного обкома партии. Сердитый такой. Давай расспрашивать да спрашивать, кто мы такие. Партизаны, отвечаем. По чьему указанию, спрашивает, создан отряд? Лещинер ему говорит: по указанию партийной совести. «Это, – говорит, – я понимаю, но мне нужно знать точно, какой именно райком, горком или обком». Мы удивляемся: для чего ему эти точности? Оказывается, для учета. Рассказали мы ему всю нашу историю, показали тетрадь с записью боевых действий. Тетрадь он похвалил, сказал «молодцы» и процитировал Ленина, что социализм – это учет. И тут же приказал, чтобы мы составляли еженедельные рапортички, и даже вручил нам форму – честь по чести, отпечатана в типографии. Смотрим мы на эту форму, на него, слушаем его строгий голос, а в душе у нас просто музыка играет. Ну, думаем, теперь все в порядке. Угостили мы его по-царски. Хороший мужик оказался. Ходит, понимаешь, по лесам и учет налаживает. Оказывается, он и до войны в обкоме партии тоже на учете кадров сидел. Так вот после этой ревизии мы окончательно и бесповоротно поверили в нашу победу…
Рудин слушал рассказ бородачей, смотрел на них – веселых, уверенных, – и на душе у него становилось все спокойнее, и все, что произошло с ним за последние сутки и еще недавно казалось ему исключительным, становилось в один ряд с делами и трудностями этих людей, и рождающееся из этого ощущение боевого товарищества как бы включало его и его дело в общую героическую борьбу народа. Вот почему, когда Нагорный вдруг спросил у Рудина, чем он тут в тылу занимается, Рудин смешался, не зная, как ответить, а потом совершенно искренне сказал:
– Ничего особенного, но я о своей работе попросту не имею права говорить. Не обижайтесь.
Бородачи не обиделись.
Уже за полночь были получены две радиограммы от товарища Алексея.
Одна – для Рудина. Он прочитал:
«Одновременно командир отряда получит соответствующие указания. Далее следует текст, полученный нами от Маркова для вас: „Продолжайте выход на цель. Версию появления придумайте сами. Особенно тщательно взвесьте объяснение своего побега из эшелона. Рады, что благополучно вышли из осложнения. Все желаем вам успеха. Марков“».
В радиограмме на имя Нагорного говорилось о необходимости выделить человека, который безопасным путем провел бы Рудина к городу.
– Когда пойдете? – спросил Нагорный.
– Сейчас, – ответил Рудин.
Они шли по лесу. Впереди скорой подпрыгивающей походкой шел Ваня Козляк – лучший разведчик отряда, совсем юный паренек маленького роста. Всем своим обликом он был похож на деревенского школьника-забияку.
– Жаль, что дождь перестал, – обернувшись назад, на ходу сказал Козляк.
– Почему? – механически спросил Рудин, который в это время обдумывал версию своего нового появления близ города.
– Фриц – он дождя не любит. Он тогда на воздух только до ветру вылезает, – словоохотливо начал пояснять Козляк и рассмеялся. – У меня смешное дело с фрицами вышло третьего дня. Пошел я…
– Погоди, – остановил его Рудин. – Мне нужно обдумать свои дела.
Больше Козляк за всю дорогу до города не произнес ни слова. Только утром, когда, пересекая шоссе, он побежал, а Рудин немного отстал от него, паренек обернулся и, зло прищурясь, беззвучно шевельнул губами. Рудин понял, что он ругается, и послушно прибавил шагу.
До города оставалось не больше двух километров, он был уже хорошо виден. Козляк остановился так внезапно, что Рудин натолкнулся на него.
– Значит, так… – сказал Козляк, смотря в сторону города. – Видите колокольню со сбитой верхушкой? Это самый центр города. А главная улица, которая идет сквозь весь город, начинается вон там, где два отдельных дома. Самое лучшее – тут в город и войти. Дорога туда идет вон за теми кустами. Фриц на запад смотрит спокойно, он, дурак, думает, что на западе его Германия, а не мы. Так что отсюда войти в город лучше. Дальше так: поравняетесь со стадионом и берите влево вдоль стадиона. Кончится стадион – и сразу направо рынок. Потолкайтесь там по рынку, а потом идите, куда вам надо. Я всегда к делу иду от рынка. Фриц дурак, думает, раз человек идет с рынка, значит он мирный. Все понятно?
– Вполне, – улыбнулся Рудин. – Спасибо тебе.
– Не стоит благодарности, – сухо отозвался Козляк, круто повернулся и пошел назад, насвистывая «Мельника» Шуберта – любимую песенку учителей пения в школах. Как видно, еще не забыл партизанский разведчик свою школу…
Рудин поступил так, как советовал Ваня Козляк: вошел в город с запада, прошел до стадиона, свернул налево и вскоре оказался на рынке. Попадавшиеся ему по пути немцы не обращали на него никакого внимания. Между тем Рудину хотелось, чтобы они были к нему повнимательней и, может быть, даже задержали его. По придуманной им версии это было бы лучше. Но все немцы были заняты какими-то своими делами.
Денек был хоть и солнечный, а холодный, железные крыши домов побелил иней, тускло блестели замерзшие лужи. На севере небо было темно-свинцового цвета и обещало уже не дождь, а снег.
Рудин решил: если он на рынке найдет Бабакина, он сделает так, чтобы тот его только увидел. Подходить к нему он не будет.
Рынок был людный, но выглядел очень странно. Здесь не было обычной бестолковой и нервной суеты, и на нем больше было мужчин, а не женщин, как обычно. Эти мужчины стояли, держа в руках нехитрый товар: кто старое пальто, кто стоптанные валенки, кто – что. Один мрачный дядя в черной шляпе держал в вытянутой руке надраенный медный подсвечник. Он стоял, будто в церкви, – торжественно и в то же время просительно. Солнце весело играло на его нелепом товаре.
Рудин знал, что Бабакин должен иметь на рынке комиссионную торговлю. Укрывшись за спиной человека, который продавал нарезанное на мелкие дольки сало, Рудин начал осматривать рынок и вскоре увидел Бабакина. Тот стоял возле открытого ларька, оживленно разговаривая с инвалидом на самодельной деревянной култышке. На Бабакине было добротное темно-серое пальто и пыжиковая шапка. На ногах – сапоги с калошами, лицо тщательно выбрито, усы и борода аккуратно подстрижены. Говоря, он то и дело степенным жестом подправлял пальцем усы. Рудин подошел ближе и остановился шагах в трех, не сводя глаз с товарища.
Их взгляды встретились. Рука, поднятая Бабакиным к усам, на мгновение замерла, но больше он ничем не выдал того, что узнал Рудина, и продолжал разговаривать с инвалидом. Рудин чуть улыбнулся ему.
Бабакин, видимо, думал, что Рудин хочет к нему подойти, и начал прощаться с инвалидом. Когда тот заковылял прочь, Бабакин прошел в ларек и стал там, облокотясь о прилавок. Он пристально смотрел на Рудина. Снова их взгляды встретились. Рудин едва заметно качнул головой, повернулся и пошел к рыночным воротам. И снова на него нахлынуло успокаивающее ощущение его принадлежности к великому боевому товариществу.
Рудин шел к центру города неторопливо, походкой человека, любопытного ко всему, что он видит. Он постоял возле немецкого солдата, который подкачивал колесо своего мотоцикла. Потом пошел дальше. Он тщательно выбирал немца, к которому обратится со своим подготовленным вопросом.
Навстречу ему медленно шел офицер в кожаном длинном пальто. Он, наверное, прогуливался, и у него было хорошее настроение. Устремив вперед рассеянный взгляд, он задумчиво улыбался. Увидев остановившегося перед ним Рудина, офицер вздрогнул и даже сделал шаг в сторону; глаза стали настороженными, правую руку он опустил в карман пальто.
– Что вы хотите? – спросил он по-немецки.
– Простите, пожалуйста, – тоже по-немецки заговорил Рудин. – Не скажете ли вы мне, где здесь военная комендатура?
Офицер внимательно и даже с любопытством посмотрел на Рудина и ответил:
– Центральная площадь, точно против церкви.
– Спасибо, извините, – подобострастно сторонясь, Рудин даже сошел с тротуара.
Возле комендатуры стояло несколько легковых машин, а у подъезда прохаживался часовой. Он ничего не спросил, только, остановясь, проводил Рудина взглядом, пока тот поднимался по ступеням и входил в дверь.
В вестибюле у столика, уставленного телефонами, сидел молоденький лейтенант. Над ним на стене была прикреплена табличка: «Дежурный офицер». Окинув Рудина быстрым, оценивающим взглядом, лейтенант вышел из-за стола.
– Вам кто, куда? – спросил он по-русски, произнося каждое слово раздельно.
– Мне нужно к кому-нибудь из начальников, – по-немецки ответил Рудин.
Лейтенант еще раз, как бы переоценивающе – точно в первый раз его обманули, – посмотрел на Рудина, на его мятую, грязную одежду.
– Не можете ли вы сказать, какое у вас дело, это поможет мне правильно подсказать необходимую вам комнату.
– О деле я буду говорить с начальником, – чуть раздраженно сказал Рудин.
Лейтенант пожал плечами, подумал и спросил:
– Это касается чисто военного дела или имеет связь с вопросом контакта с населением?
Рудин понял, что лейтенант действительно не знает, куда его направить, и боится нарушить священный истинно немецкий порядок своего учреждения.
– Да, контакт с населением, – сказал Рудин. Лейтенант прямо обрадовался. Он шагнул к столу и нажал там кнопку. Из двери сбоку выбежал солдат в очках. Лейтенант показал ему на Рудина и сказал:
– Проводите господина в комнату номер четыре…
Рудин вошел в узкую длинную комнату, в конце которой за столом спиной к окну сидел офицер. Стоя у двери, Рудин видел только его силуэт: большую круглую голову на короткой шее и широкие плечи.
– Подойдите ближе, – произнес офицер довольно чисто по-русски.
– Благодарю вас, – по-немецки сказал Рудин, подходя к столу. Теперь он хорошо видел немца. Это был майор. На груди у него висел почетный знак «За Францию» и неизвестный Рудину ромбовидный орден. У майора было простецкое и какое-то увядшее лицо, с мягкими, почти бабьими чертами.
– У меня очень сложное дело, господин майор, – сказал Рудин. – Я даже не знаю, как начать.
– Откуда вы так хорошо знаете наш язык? – спросил майор, бесцеремонно рассматривая Рудина.
– Я наполовину немец, по отцу… – ответил он. – Уроженец республики немцев Поволжья. Моя фамилия Крамер.
– О-о! – воскликнул майор. – Эта республика – предмет большого любопытства нашей семьи. Там жил один наш дальний родственник. А что вы делаете здесь?
Рудин ответил не сразу; он помолчал в замешательстве, как бы не решаясь сказать всю правду.
– Я, господин майор, бывший партизан, – сказал наконец Рудин, опустив голову.
– Партизан? – глаза у офицера округлились. – А что это значит – бывший?
– Вообще-то я инженер-электрик. Но я был мобилизован в Москве, как знающий немецкий язык, и заброшен к партизанам в качестве переводчика. Три дня назад меня послали в бой у села Никольского, это километрах в двадцати отсюда.
– Никольское? – спросил майор. – Одну минуту. – Он вынул из стола папку и, отыскав в ней какую-то бумажку, внимательно ее прочитал. – Так, так… Ну и что же?
– Во время ночного боя я нарочно ушел от своих и сдался в плен.
Майор заглянул в бумагу и спросил:
– И вас отправили в лагерь военнопленных?
– Да. Это был самый страшный момент в моей жизни.
– Почему же вы на свободе?
– Я бежал.
– Не врите. Из лагеря такого типа бежать нельзя, – почти обиженно сказал майор.
– Я, господин майор, бежал не из лагеря. Когда меня доставили туда, лагерь как раз эвакуировался, и меня тоже посадили в поезд, и в пути я выпрыгнул из вагона.
– Чтобы явиться затем сюда? – недоверчиво усмехнулся майор. – Очевидно, вы очень хотели познакомиться со мной?
– Мне не до шуток, господин майор, – огорченно сказал Рудин.
– Я у вас спрашиваю, зачем вы сюда явились?
– Вы должны понять мое положение, господин майор. Для партизан я пропал без вести. Сдаваться в плен живым у нас не полагается. Вернуться туда для меня означало бы попасть под расстрел. Но дело не в этом. Я же твердо решил, что мое место среди немцев. И вообще все это не так просто. В первые дни войны, еще в Москве, я получил письмо от отца. Он писал мне, чтобы я прислушался к голосу крови. Тогда, прочитав это, я улыбнулся, подумал, что мой наивный старик все еще слышит песню о Лорелее. А когда, находясь уже здесь, я увидел немцев, услышал немецкую речь, стал свидетелем грандиозного подвига немецкой армии, во мне произошло что-то необъяснимое. Я просто не мог себе представить этих людей своими врагами, в которых я должен стрелять. Наоборот, моими врагами стали партизаны, которые, словно чувствуя это, относились ко мне безобразно. И я пошел в плен. Но я это сделал совсем не для того, чтобы провести войну в лагере для пленных. Однако со мной никто из ваших толком не пожелал разговаривать. А потом эта страшная нелепость: меня бросают в поезд, везут неизвестно куда. И я бежал…
– Но вы могли бы все объяснить по месту прибытия поезда, – сказал майор, который слушал теперь Рудина более заинтересованно.
– Нет, господин майор. Одно дело – все выяснить здесь, когда у вас есть возможность быстро и легко проверить все, и то в том числе, при каких обстоятельствах я сдался в плен. Другое дело – пытаться уверить в своей правдивости, находясь за тридевять земель от фактов.
– Это, впрочем, верно, – сказал майор и, помолчав, продолжал: – Но я ничего конкретного предложить вам не могу. Мы – организация чисто военная, для нас люди из среды противника – или цель для стрельбы, или пленные. Я могу сделать только одно: снова отправить вас в лагерь военнопленных. То, что вы советский немец, – обстоятельство любопытное, но никак не решающее, и мне некогда разбираться в этих тонкостях.
– Разве вам не нужны переводчики, одинаково хорошо знающие оба языка?
– Мне лично не нужны, я говорю по-русски. В отношении же других я ничего не знаю, ибо я не отдел кадров. – Майор, смотря на уныло опустившего голову Рудина, задумался и сказал: – Скорей всего, вы могли бы заинтересовать нашу службу невоенного порядка. Службу безопасности, например.
– Нет, нет, – поднял руку Рудин. – Туда попасть мне бы не хотелось.
Майор с явным любопытством посмотрел на него.
– Вот как? Ну, хорошо, я попробую кое-что предпринять.
Майор нажал кнопку звонка, и тотчас в дверях появился тот солдат, в очках. Майор приказал солдату отвести Рудина в комендантскую.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?