Текст книги "Возвращение Остапа Крымова"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vozvraschenie-ostapa-krymova-3331.jpg)
Автор книги: Василий Катунин
Жанр: Юмористическая проза, Юмор
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Да, это классика. Но по причине легальности это будет мелочь. Надо усилить… Где-то я там видел объявление о продаже кафе. Кризис жанра… Это положительно наталкивает меня на какую-то мысль. Конечно! Вот этого, я думаю, будет достаточно.
Крымов резко повернулся к Нильскому.
Пишите, президент: «Не хлебом единым». Завтра же предоставьте мне график гастролей в Харькове популярных российских исполнителей и групп. Выписать объявления о продаже кафе или ресторана. Собрать мне объявления о пропажах собак, кошек и документов, а также об угонах машин. Все!
Когда Нильский закончил, Остап выхватил у него листик и сделал на нем какие-то пометки. Наконец он закончил писать, посмотрел еще раз на результат и передал бумагу Сан Санычу.
Вот, я составил окончательный вариант «Великого пути» и проставил ориентировочные суммы. Огласите весь список, пожалуйста, господин президент.
Нильский взял план и стал читать:
«Великий суконный путь»
«Веселый кукольник» – 500
«Музыкальный бомонд» – 3500
«Не хлебом единым» – 10 000
«Храм человеческих страстей» – 50 000
«Все на выборы» – 70 000
«Благородное собрание» – 80 000
«Пчелиная связь» – 100 000
«Ценная информация» – 300 000
«Золотой Пегас» – 400 000
«Банк ва-банк» – 1 000 000
Итого: приблизительно 2 000 000 долларов.
Но это грязными, – сказал Остап, забрав список у Нильского и снова черкая в нем. – Вычтем отсюда расходную часть и налоги. Получим один миллион восемьсот тысяч долларов США чистого заработка. Ну что? Неплохой списочек, а, президент? – спросил Остап, довольно потягиваясь.
Да, лишь бы нас не внесли к этот список вперед ногами, – мрачно пошутил Нильский.
Сан Саныч, вы мучительно остроумны, – сказал Остап и с разбегу прыгнул на диван, который ответил на это злобным рычанием. – А мне наш план положительно нравится. Сегодня мы заложили основу. Теперь у нас в руках план дороги, ведущей наверх. По-моему, он гениален.
А что означает последний пункт – «Ва-банк»? – спросил Жора, изучивший весь список, но не разделивший после этого оптимизма Остапа.
А это и есть то, за чем я, собственно, приехал в этот город, – хитро сказал Крымов. – Но об этом я как-нибудь потом. Пока что перед нами стоит элементарнейшая и пошлейшая проблема – что мы будем жрать завтра.
За пятнадцать лет до этого…
Постепенно наращивая звук, ночной звонок телефона бесцеремонно ввинтился в его сознание. Как и все звонки, врывающиеся к вам домой глубокой ночью, он был омерзителен. Вжавшись в подушку, фотограф изо всех сил старался не потерять нить волнообразных ночных грез. Вцепившись бультерьерской хваткой в сознание, звонок неумолимо вытаскивал его из сна.
Слушаю, – его приглушенный хриплый голос был начисто лишен любезности.
Привет, начальник! Это я, Люсик!
Стряхнув с себя лохмотья сна, фотограф вспомнил. Это был звонок из Пермской области. После августовской «кидки», как называли на жаргоне фотоволынщиков сдачу работы и ее оплату, образовался большой «лом», то есть неоплаченные фото-портреты. Только напрочь отмороженный Люсик, известный в городе специалист по пристраиванию «лома», брался за такие объемы. Работая за тридцать процентов от суммы, он творил чудеса, возвращая до половины, казалось бы, пропащих денег. Чисто по-человечески фотограф не любил отморозка-Люсика, но признавал, что в работе равных ему нет. Не уплатившим заказчикам бесполезно было хитрить, прятаться и выворачивать пустые карманы. Люсик находил их из-под земли и вместо денег мог забрать корову или полное собрание сочинений Ленина, отобрать последнюю четверть самогона или оторвать калитку. Фотограф вспомнил, что его настырный посланец уже вторую неделю топчет своими импортными башмаками землю древнего Урала.
Который сейчас час? – фотограф никак не мог найти часы.
Точно не знаю, – ответил за две тысячи километров запыхавшийся голос Люсика. – У меня тут уже светает.
Какого черта! У нас три часа ночи! Ты что, утром не мог позвонить?
Не мог, – голос периодически исчезал, хотя слышимость была идеальная. – Докладываю… В данный момент… сдаю последние… два «лопуха».
Впечатление было такое, будто Люсик разговаривает по телефону и бежит трехкилометровку одновременно.
Тебя там бьют, что ли?
Наоборот…
Ты бьешь?
Да нет же…
Говори, паразит, в чем дело! Что за шуточки в три часа ночи!
Начальник… Докладываю… Всю работу за… исключением… полного мертвяка… пристроил… Деньги выслал почтой… Сейчас кидаю последние два портрета…
Это я уже слышал.
Я должен согласовать… форму оплаты…
В три часа ночи?
Потом не будет… возможности… У хозяйки совсем нет денег… и в доме… шаром покати… Предлагает рассчитаться натурой… Решил брать… Нужна твоя… резолюция.
Бери.
Так уже беру… Звоню тебе… прямо в процессе… Значит, заметано… полцены за эти два «лурика» с меня…
В трубке послышался слабый женский стони чмокающие звуки.
Люсик, я давно знал, что ты – ненормальный, но не до такой же степени! Почему нельзя было позвонить утром?
Объясняю… За два «лопуха»… она была должна четвертак… Делим пополам… Получается двенадцать с полтиной… Переходим к натуре… Ты же знаешь… что больше червонца… я за это дело не плачу… Два раза мне сегодня… не смочь… Остается еще трешка… Вот на три рубля… решил наговорить… по телефону… У меня еще есть… пять минут… Не вешай трубку… а то междугородка… рассоединится… Знаешь, как трудно… дозвониться…
Фотограф подавился легким междометием.
Слушай, Люсик, позвони-ка лучше Марику и поговори с ним оставшиеся три минуты. Тем более, что он «за это дело» платит не больше пятерки. Так что у вас появится дополнительное время поболтать по душам.
ВЕСЕЛЫЙ КУКОЛЬНИК
Жадность и глупость – это два крыла не только моей птицы удачи.
Остап Крымов («Записки орнитолога»)
Наступило утро начала «Великого пути». На набухших почках деревьев лежал белый налет – след ночных заморозков. Весна опаздывала, как капризная девушка на свидание со второстепенным вариантом. Истомленные долгой зимой люди проклинали метеорологов, астрологов и, как всегда, политиков. Тем не менее, это была весна, и это чувствовал каждый, начиная от дорожников, созерцающих изломанные зимой проездные пути, и кончая простой каштановой веткой, из которой безудержно поперла зеленая жизнь. Весна… Она томила кровь, заставляла думать о себе лучше, чем было на самом деле. Она превращала серенькую мышку в Микки Мауса, а Золушку – в принцессу. Она дарила людям надежду на теплое лето, когда у людей будет на одну неприятность (холод) меньше. Она делала резче грань между полами и придвигала их вплотную к этой грани, заставляя щепку лезть на щепку.
Под табличкой «Злая собака», которая была прибита почему-то прямо к будке, сидел кислый Барон. Он хмуро поглядывал на надпись, понимая, что это не лучшая реклама для кобеля, желающего найти себе подругу жизни. С другой стороны, его успокаивал тот факт, что только собаки и большие начальники имеют персональные таблички.
Прямо с утра Крымов перешел к инструктажу. Видно было, что соратники волнуются, а Нильский – очень сильно. Остап покачал головой.
Заметьте, дорогие мои, если бы не полное отсутствие стартового капитала, я бы никогда не стал начинать с этого старого и, признаюсь, дешевого трюка. Не люблю повторяться, номер этот на самом деле с бородой. Он кормит еще много семейных и одиноких граждан, и я не могу не снять перед ним шляпу. В творческом плане для меня это только эпизод. Но если мы не будем к вечеру иметь три или четыре сотни, то нам не за что будет купить даже канцтовары, без которых в наше время немыслим ни один порядочный бизнес. Вы не думали о том, как легко жилось нашим первобытным предкам, – им не надо было с такими трудностями добывать огромное количество вещей, облегчающих жизнь.
Еще накануне, когда Остап объяснил компаньонам суть предстоящего дела, сразу стало заметно, что Нильский с ходу начал трусить. Это было видно невооруженным взглядом, без лупы и микроскопа. Остап, обладавший даром утешения бедных вдов и даже несчастных вкладчиков лопнувших финансовых компаний, трогательно похлопал Нильского по колючим плечам.
Не боги горшки обжигают, Сан Саныч. Трус не играет ни в хоккей, ни в поддавки. Надо же с чего-то начинать. Можно отказаться, но тогда вокзальный сортир будет вашим единственным удобством на всю оставшуюся жизнь. Хватит любоваться ягодицами фортуны! Давайте брать ее за толстое питательное вымя. На нем и так слишком много чужих отпечатков пальцев недостойных. Свято место бюстом не бывает. Парадокс, но современная фортуна с непостижимой легкостью отдается полуграмотному хаму, заставляя такого человека, как вы, ухаживать за собой годами. Неужели все современные женщины таковы? Я не берусь этого утверждать, потому что знаю не всех женщин. Но с этой девкой фортуной я знаком хорошо. Как и любая женщина, не умеющая сложить себе цены, в глубине своей натуры она жаждет грубости и силы.
Затем Остап перевел взгляд на жизнерадостного Жору.
Сан Саныч, берите пример с Пятницы. Из него эмоции так и прут. Посмотрите, как темпераментно вибрирует его копчик, словно хвост у собаки, знающей прикуп в преферансе.
На бодрые слова Крымова Нильский только кисло улыбнулся, выразив сомнение в том, что у него получится врать натурально.
Остап недовольно отрезал;
Не умеете врать – оставайтесь честным. Но учтите, когда счастье постучится к вам в двери, вы опять примете это за шум. Когда Моргана спросили, можно ли честно заработать миллион, он ответил утвердительно, но добавил, что при условии, если этот миллион десятый. Одно из самых приятных свойств денег заключается в том, что с определенного их количества они дарят людям чувство свободы, Я предлагаю заработать нечестно всего лишь несколько сотен. Вы же понимаете, как трудно начать миллионное дело с одной затрапезной десятки. Заниматься этим бизнесом не более зазорно, чем просить милостыню, а как гласит пословица: «Тот, кто просит милостыню на языке страны, тот никогда не умрет с голоду». В этой местности два языка: первый – русский, второй – язык обмана.
Остап оглядел немногочисленных соратников с такой же гордостью, как Наполеон – свою гвардию под Ватерлоо.
Сан Саныч, у вас все готово? Жора, проверьте амуницию.
Нильский выложил на стол незамысловатый реквизит: несколько пачек с одногривенными купюрами и полиэтиленовый прозрачный кулек. Еще вчера, выполняя указания Остапа, Жора разменял десятигривенную купюру на десять единичек, из которых начальник разрешил потратить только две – на хлеб и кефир. Нильский нашел на чердаке дома ворох ненужной бумаги и газет. Старые, видавшие виды ножницы Даниловны дополнили весь инструментарий, необходимый для подготовки первого этапа. Полночи Нильский и Жора резали бумагу, складывали ее в аккуратные пачки, по обеим сторонам обкладывали единичными купюрами. Это обкладывание Остап шутя назвал «вкладыванием имеющегося капитала». Нильский взял кулек с «куклами» с таким страхом, с каким старый пастор впервые в жизни заряжает крупнокалиберный пулемет.
Когда материальное обеспечение операции было подготовлено, Остап обратился к загрустившему президенту:
Сан Саныч, пусть вас вдохновляет тот факт, что только жадный и непорядочный человек может стать завтра нашим клиентом. Гарантирую, что, во всяком случае, морду бить не будут. Когда человек не прав, в нем притупляется чувство справедливости. Что поделаешь, иногда приходится начинать с нуля. Нормальный вариант, не уменьшающий шансов на невероятный успех. В нуле нет ничего страшного. Даже великие математики прошлого начинали с нуля.
Подбодрив компаньонов, Остап отправился проводить их до остановки. Старый дребезжащий переполненный вагон пришлось ждать сорок минут, на что было потеряно изрядно драгоценного времени. Транспорт ходил крайне нерегулярно, и это было не удивительно для Остапа, который не раз путешествовал по Западу и поражался секундной точности капиталистического общественного транспорта. Крымов понимал, что Украину от Германии отделяет не только тысяча километров, но и отсутствие потребности в элементарном порядке. Для порядка необходимы были либо диктатура пролетариата, либо диктатура денег. Но при нынешней мелкотравчатости коммунистических вождей очень трудно было подвигнуть еще на одну диктатуру современный пролетариат, хоть и порядочно озлобленный, но вкусивший водку в любое время без очереди, сорок сортов круглосуточного пива, десять телепрограмм и возможность безнаказанно не работать. Бывшие коммунистические лидеры, разделившиеся на два равных по силе лагеря левых и правых, разместились тесным кружком вокруг горнила власти. Они глушили, как рыбу динамитом, и диктатуру денег, потому что для нее время еще не пришло, то есть, денег у них было еще мало.
Страна балансировала на проволоке, как пьяный канатоходец, и отсутствие среди пятидесяти миллионов хотя бы одного настоящего сильного политического лидера обрекало ее рано или поздно на единственное: с этой проволоки сорваться. Страна ждала либо нового Ленина, либо нового Вашингтона.
Если бы транспорт ходил по расписанию, никому бы в голову не лезли такие дерзкие революционные мысли, заставляющие плохо спать президента и западных банкиров, вложивших свои деньги в нашу страну. А поскольку это было не так, то народ часами стоял, думал крамолу и, естественно, в это время не работал. Но поскольку трамвай все же пришел, то Крымов понял, что кто-то, несмотря ни на что, работает, подтверждая правило: ради денег некоторые люди готовы на все. Он усадил соратников в вагон, пожелал им, как Маугли, удачной охоты и помахал платочком.
Жора любил переполненные вагоны, дающие возможность на легальной основе потереться о чей-нибудь мягкий женский зад. Выбрав подходящий объект, он протиснулся к высокой брюнетке и налег на ее заднюю часть всем телом. Объект обернулся, и на его лице оказались пара красных от похмелья глаз и длинные висячие усы. Вначале Жоре стало неловко, но когда один из красных глаз лукаво моргнул, ему стало противно, почти дурно.
Пробравшись обратно к Нильскому, Жора компенсировал свой моральный ущерб любимой шуткой. Он незаметно ущипнул стоящую рядом с Сан Санычем хмурую даму бальзаковского возраста. Та обернулась и с возмущением посмотрела на Нильского. Ее встретил невинный взгляд президента. Дама недовольно передернула плечами и отвернулась. Жора повторил номер. На этот раз задремавший было Нильский под вопль: «Подлец! Грязный извращенец!» получил громкую пощечину, а возмущенные крики дамы не смолкали до самого Парка имени Горького, где компаньоны и сошли.
Памятник пролетарскому писателю Максиму Горькому, расположившийся посредине скудной цветочной клумбы, с укоризной смотрел на аллеи, заполненные в основном детьми и стариками. Их не украшали уже красные флаги, не сотрясал воздух духовой оркестр, не сверкала медь фанфар и не глушил частушечными шутками мегафонный голос массовика. Лицо классика выражало горькое сожаление, что идеалы, ради которых он предал свои собственные, тоже оказались химерой,
Решив отдышаться и успокоить нервы после скандала в трамвае, Нильский присел на скамью. Довольный Жора составил ему компанию.
Послушайте, Сан Саныч, а вы верите, что мы заработаем те деньги, которые нам обещал Крымов? – спросил Пятница.
Судя по тому, как начинается день, то нет, – ответил Нильский, протирая очки. Он потрогал щеку и мрачно добавил: – В городе полно сумасшедших. Просто опасно ходить. А представляете, что будет, если у такой психопатки выдурить червонец?
Жора плохо слушал президента, увлеченный своими мыслями.
Семьдесят тысяч! – восхищенно выговорил Жора, как бы перекатывая эту сумму на языке. – Ведь это сколько денег! Сан Саныч, а что бы вы сделали, если бы заработали сто тысяч?
Отдал бы долги.
А остальные?
Жора, не напрашивайтесь на банальный ответ, что остальные, мол, подождали бы. Уже все знают эту мульку, – сказал Нильский и водрузил очки на нос. – Если серьезно, то я заначил бы небольшую сумму, чтобы кому-нибудь ее занять.
Зачем?
Чтобы иметь полные основания плюнуть ему потом в лило. Знаете, как я этого натерпелся.
Тогда взаймы взял бы у вас я. Страсть как люблю занимать, – мечтательно сказал Жора, – Все-таки плохо, когда не сбывается то, чего хочешь.
Еще хуже, когда сбывается то, чего не хочешь. Как там говорит Крымов: «Хочешь – имей, не хочешь – имей всех!» – сказал Нильский и, сделавшись серьезным, добавил: – Ладно, Жора, пора браться за работу. С Богом!
Вскоре недалеко от каменного Максима Горького – мастера театральной пьесы начала столетия – разыгралась следующая сцена, исполненная поистине мхатовской актерской виртуозности. Вдоль аллеи с праздным выражением лица, нещадно мусоря вокруг себя семечной шелухой, прогуливался молодой человек плутоватой наружности. Жоре, а это был именно он, не надо было перевоплощаться – вся его сущность очень соответствовала полученной роли и выполняемому заданию. Навстречу ему двигался солидного вида мужчина в кожаном пиджаке и лохматых бровях. Хотя Жора плохо решал в школе задачи про пункт А и пункт Б, все же чисто интуитивно скорость прогулки была выбрана верно, и встреча двух мужчин должна была произойти как раз около скамейки, расположенной в тени свежераспустившегося каштана. На лавке, уткнувшись окаменевшим лицом в толстую потрепанную книгу, сидел мужчина в круглых очках и рассеянных мыслях. В нем можно было без труда узнать Нильского, правда, изрядно побелевшего и одеревеневшего от распирающего его страха.
Неожиданно очкарик, как будто что-то вспомнив, вскочил, посмотрел на часы и, звонко хлопнув себя полбу, быстрым шагом поскакал к выходу из парка. Еще через две секунды шедшие навстречу друг другу мужчины поравнялись. Почти одновременно оба заметили на скамейке целлофановый кулек, забытый, видимо, очкариком, в котором отчетливо просвечивались четыре пачки денег, перетянутые черными резинками.
Кожаный Пиджак посмотрел на Жору, тот посмотрел на Пиджака. Затем оба посмотрели вслед удаляющемуся очкарику. Немая сцена была долга, но не излишне.
Ну, что будем делать? – почти риторически спросил Жора, глядя поочередно то на кулек, то на Пиджака.
Может, позовем? – тоже риторически предложил незнакомец.
– Давай сделаем так: как карты лягут, так и будет, – предложил Жора.
Как это? – спросил Пиджак, сделав вид, что не понимает, но смутно догадываясь: пасьянс раскладывать не придется.
Сядем и подождем. Если вернется – отдадим, нет – поделим. Не оставлять же добро другим. Во всяком случае, я гнаться за этим чуваком не буду. Давай дадим ему пять минут.
Новые знакомые, не предприняв попытки познакомиться, сели на лавку и стали праздно смотреть по сторонам. Пиджак заметно нервничал и старался не встречаться с Жорой глазами. Когда пять минут истекли, Жора запустил свою блудливую руку в кулек и начал щупать его содержимое, как ветеринар, принимающий роды у тельной коровы. Закатив глаза вверх, он беззвучно, одними губами, выговаривал цифры, приводящие его соседа в финансовый шок.
Кажется, четыре сотни, – выдал он окончательный диагноз. – Ну что, пошли потихоньку отсюда.
Когда компаньоны по удаче уже собрались вставать, в конце аллеи показался взволнованный хозяин пакета, на всех парах несущийся обратно к скамейке. Жора ойкнул и мгновенно подсунул пакет себе под зад. Пиджак, как нашкодивший кот, прижал уши и застыл на месте, олицетворяя человека, одновременно безмятежно отдыхающего и мучимого малой нуждой. Запыхавшийся очкарик подбежал к скамейке.
Вы не видели здесь полиэтиленового кулька? – спросил он, дико и нервно озираясь по сторонам. Он походил на злого сторожа, из-под которого стибрили штаны.
Нет, – пожав плечами, ответил Жора, – а вы что, забыли что-то?
Да вот, где-то здесь. То ли на этой скамейке, то ли на соседней, не помню точно, – говорил очкарик, дергаясь и подозрительно поглядывая на Кожаного.
Тот молчал и сидел неподвижно, как будто прибитый соточным гвоздем.
Да вы посмотрите на соседней скамье или в кустах. Может, завалилась где ваша пропажа, – предложил Жора, плотнее прижимая задом пакет к старым деревянным брускам. – А что потеряли, если не секрет?
Очкарик начал молча бегать от одной скамьи к другой, судорожно дергаясь и все время поглядывая на двух прилипших к скамейке мужчин. Когда Нильский в очередной раз удалился от скамьи, Жора шепнул своему соседу:
Эй, приятель, на, прячь деньги в карман пиджака, видишь, я в рубашке, – и, не дождавшись ответа, засунул сверток ему под полу. Очкарик, близкий к состоянию истерики, опять подпрыгнул к мужикам и, охая, заглянул под скамейку.
В кустах глянь, в кустах, – продолжал давать советы Жора, разводя руки на триста шестьдесят градусов.
Нильский начал рыться в густом кустарнике позади аллеи, распугивая первых насекомых и поднимая вековую пыль Юрского периода. Жора наклонился к Пиджаку.
У тебя деньги свои есть? Давай мне сотку, я отвлеку этого чудака, а ты вали потихоньку. Просто так он от нас не отвяжется.
Кожаный пиджак порылся в кармане и, стараясь делать это незаметно, сунул своему сотоварищу несколько купюр. Жора шустрым ящеричным движением принял деньги, заговорщицки моргнул Пиджаку и подключился к очкарику, который весь в паутине и прошлогодних листьях копошился в кустах. Незнакомец, почти не касаясь земли ногами, не спеша пошел к выходу, делая свою походку непринужденной и нарочито праздной. Когда Кожаный пиджак окончательно растаял в конце аллеи, Жора и Нильский, подталкивая друг друга и ломая кустарник, со всех ног кинулись в лесную часть парка, покидая место событий.
В конце трудового дня Нильский подсчитывал кассу. На «Веселого кукольника» Остап отвел всего один день в плотном графике «Великого пути», и, несмотря на готовность Жоры опять броситься в бой, Крымов объявил операцию завершенной. После набега на Парк Шевченко, Театральный скверик, площадь Конституции, парк Артема и Центральный рынок доход компании составил триста восемьдесят пять гривен. Все прошло на редкость гладко, за исключением эпизода с моложавой старушкой, выхватившей пакет у Жоры и гнавшейся за растерявшимся Нильским два квартала. Честная женщина отдала Сан Санычу пакет и посоветовала не быть таким рассеянным, когда вокруг одни жулики. От перепуга Нильский прослезился, и честная старушка долго успокаивала незадачливого растеряху.
Компаньоны радовались, как дети. Остап хмурился. Глядя на жалкую горстку денег и детский восторг компаньонов, любующихся невиданным дневным заработком, Остап изрек:
Вы напоминаете мне двух мух, блаженствующих на куче дерьма. Да, это не фонтан, Во всяком случае, Бахчисарайский. Нам понадобится через день еще столько же. Но я не хочу испытывать судьбу, особенно теми номерами, к которым не лежит душа. Единственное, что меня успокаивает, – это чувство юмора, которое присутствует в моих аферах. Я беру чужие деньги с шуткой, все остальные способы – это грабеж.
Сгорбленный над столом Нильский, мусоля пальцы, сортировал купюры. Жора, захлебываясь от распиравшей его радости, рассказывал о глупых и жадных простаках. Остап был не в настроении. Когда ему надоела болтовня Пятницы, он прервал его, недовольно поморщившись:
Жора, вообще-то, вы человек немногословный, но иногда вы свои слова излишне часто употребляете. Чему вы радуетесь? Этим копейкам? Мне тошно от отсутствия творчества. Примитивизм всегда претил мне. И вообще, это не деньги. Надо завтра же утроить капитал, но только не таким варварским способом.
Остап почесал подбородок, что на его языке означало состояние легкой задумчивости.
Жора, скажите, у вас в городе много казино?
Да есть маленько, – ответил тот. – Но я не бываю. Туда меньше, чем с двумя сотнями, нечего соваться. А что, вы хотите пощипать их немножко? Ох, пустая это затея.
Ладно, посмотрим, – сказал Остап и скептически посмотрел на деньги. – Слишком мало для начала. Нам нужно, как минимум, три тысячи. Через пару дней начинаем второй пункт «Великого пути».
А завтра что, отдыхаем? – спросил Жора, потирая руки.
Не совсем. Завтра нам надо будет доукомплектовать штат. В моей работе без умной и красивой женщины, как без рук. Завтра мы забросим удочку на третьего соратника.
А ловить на что будем? – спросил Нильский, закончив свою бухгалтерию
На живца! – сказал Остап и, глянув на себя в зеркало, недовольно поморщился.
В этот вечер…
Только третье казино оказалось тем, которое он искал. В остальных велась честная скучная игра. Залетную публику в основном составляли кавалеры, веселящие своих свежих дам возможностью пощекотать нервы по маленькой. Раскрасневшиеся женщины спускали чужую мелочь, невозмутимые мужчины в любом случае оказывались не в проигрыше: если дама выигрывала, это веселило и возбуждало обоих; если проигрывала, то обязанность искупить материальную потерю только приближала запланированный час близости, делая ее неминуемой. В третьем заведении он увидел, что здесь играют по-настоящему, то есть нечестно. Казино, как и вся жизнь, подтверждало его третий постулат – всегда легче заработать там, где хотят заработать на тебе. Индустрия обмана всегда являлась неиссякаемым источником живых и быстрых денег, ибо здесь все время кто-то на ком-то хотел заработать. А выигрывал тот, кто обманывал последним. Стать последним становилось в наше время все сложнее и менее безопасно.
Подсев к столу и сделав несколько мелких случайных ставок, уже через десять минут он вычислил, что с рулеткой, крупье и игроками творится что-то неладное. Он на нюх чувствовал систему. Надо было определить раскладку, но для этого нужно было время. Ему показалось, что из четырех активных игроков двое играли на казино, а сама рулетка была заряжена. Зная наметанный глаз наблюдающего старшего крупье, он понимал, что сорвать куш удастся два-три раза, не больше. Затем игра будет поломана и перейдет в обычное русло. Казиношная команда играла слаженно и изобретательно, все время меняя тактику. Надо было считать, и он начал делать ставки, следя за игроками, запоминая номера, цвет и сектора. Всего надо было продержаться в неравных условиях около двухсот ходов и сохранить деньги для последних ставок. Его наличка была слишком жалкой для серьезной игры. Он начал считать. Двести цифр – это много, но не для него. Он вспомнил, как в казино «Тадж-Махал» в Атлантик-Сити – в одном из двух городов Соединенных Штатов, где разрешен игорный бизнес, – над каждым из пятидесяти рулеточных столов крутилось электронное табло с последними тридцатью результатами. Разнокалиберные самопальные игроки находили это очень удобным, не подозревая, что тридцать ходов – это ничто. Это количество еще не являлось статистикой. Минимум пятьсот. А двести – только в том случае, когда игра была заряжена. Но запомнить и проанализировать хотя бы двести цифр может один из тысячи, триста – один из пяти тысяч.
Атлантик-Сити был игорным центром Восточного побережья, в отличие от Лас-Вегаса, обслуживающего Запад, в основном Калифорнию. После небоскребов Манхеттена, лоска Беверли Хиллз, шика спидвеев и великолепия американских казино он понял, что больше нигде в мире уже не увидит ничего более крупного, блистательного и богатого. Величественный автобус с кондиционерами и видео через два часа доставил его из Нью-Йорка в этот город, который поражал своим игрушечным совершенством и сказочным размахом. Здесь было мало коренного населения, зато здесь играла половина Америки. Каждые три минуты к входным терминалам десяти крупнейших казино подъезжали авто-лайнеры с веселыми азартными паломниками. И каждые три минуты они увозили их, поклонившихся своему божеству и оставивших ему свои деньги, хорошее настроение и призрачную надежду. Тогда его посетила мысль, что в жизни мы очень сильно отличаемся от американцев, так же, как туркмены отличаются от нас. Но у игорного стола, как в постели, разницы между нациями и людьми уже не было.
Он подумал: «Источник нашей мудрости – опыт. Источник нашего опыта – глупость. А глупость – сама себе источник. Играть в неравные игры – на первый взгляд может показаться глупостью, но на самом деле это что-то среднее между болезнью и развлечением».
Тогда, в Атлантик-Сити, он понял: нашей стране уже никогда их не догнать. Наш удел – варить сталь, развивать вредные производства, выращивать свеклу и подсолнечник, танцевать гопак, хвастать никому ненужным салом и творить в уездном масштабе жалкое подобие этой жизни.
«Все народы закомплексованы на своей идее. Но закомплексованность бедных жалка по своей сути. По одежке встречают не только людей, но и народы».
Игра продолжалась. Силы были не равны. Игроки начинали расплескивать чаши своего терпения и невозмутимости.
«Наша слабость – в силе наших привычек».
Этот веселый белый шарик, несущийся по кругу, всегда имеет преимущество перед человеком чуть менее, чем на три процента. Но эти три процента дают ему возможность жить беспечно и зажиточно. Безмозглый шарик, умеющий считать всего до тридцати шести, всегда оказывается умней высокоинтеллектуального человека, умеющего считать до бесконечности. Шарик, начиненный магнитом, умеет считать всего до одного, но он оказывается умней всех.
«Изобретение денег положило начало безденежью, – подумал он. – Изобретение рулетки позволяет присваивать безденежью точную дату».
Когда стриженный под ежик небритый мужик начал выворачивать карманы в поисках завалявшихся долларов, а другой, седой и длинный, начал посматривать в сторону буфета, прикидывая, не пора ли напиться, он, наконец, определил, что будет делать при следующем ходе. Когда крупье бросит шарик и игроки сделают ставки, то самым последним из всех он поставит на фишку ничем непримечательного джинсового игрока справа. Скорее всего, это будет «зеро».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?