Книга: Москва – Петушки - Венедикт Ерофеев

Откровенно говоря, многие образы и метафоры произведения остались для меня загадкой. Сфинкс, загадки, ряд других эпизодов – их символический подтекст я не смог расшифровать в полной мере, что вызывает некоторое чувство неполного понимания.

Однако основную смысловую канву, как мне кажется, я уловил. Действие происходит в позднесоветскую эпоху, и проза, на мой взгляд, – это история человека, утратившего себя. Герой, Веничка, погружен в пучину алкоголизма, который представлен не как личная трагедия, а почти как социальная норма того времени. Чувствуется глубокая фрустрация, но она подается не как открытое разочарование, а как нечто само собой разумеющееся. Когда-то у героя были мечты и стремления, однако все это сменилось бесцельным существованием в бесконечном цикле опьянения.

Центральной метафорой произведения мне видится само путешествие из Москвы в Петушки. Оно символизирует тщетную надежду на лучшее будущее, светлую жизнь. Герой страстно желает достичь Петушков, но путь его оказывается прерванным или неверным. Эта надежда напрямую коррелирует, на мой взгляд, с утопической целью советского союза – обещанием всеобщего счастья и благоденствия. Дорога в Петушки становится метафорой пути к этой иллюзорной цели.

Пространство между Москвой и Петушками заполнено бессмысленностью. Это особенно ярко проявляется в диалогах Венички с попутчиками – типичных пьяных разговорах о политике, идеологии, морали, женщинах. Их содержание лишено глубины и смысла. Я интерпретирую это как метафору абсурдности и бесплодности человеческих усилий внутри жесткой общественной системы. Отдельный индивид ощущает свою мнимую значимость, ему транслируется важность его мыслей и участия в "великих" дискуссиях, но реально он не способен что-либо изменить и вынужден заниматься пустой болтовней.

Траектория жизни самого Венички подтверждает эту мысль. Из контекста мы узнаем, что некогда он обладал возвышенными мыслями и амбициями. Однако система сломала его, приведя к смирению и безысходности. Его нынешнее состояние – это принятие собственной судьбы, отсутствие претензий к жизни. Его вера в "светлое будущее" Петушков лишена искренности; это скорее иронически обыгрываемая социальная установка, чем глубокая убежденность.

В заключение отмечу, что "Москва – Петушки" оказалась сложнее, чем я ожидал. Возможно, часть трудностей восприятия связана с культурно-историческим контекстом позднего СССР, проблемы которого текст остро затрагивает. Я осознаю, что многие аллюзии остались мной не поняты. Хаотичная структура повествования, отражающая, вероятно, саму суть того времени, местами делала прослушивание утомительным и хотелось скорее закончить с этим. Тем не менее, ощущение пустоты и бессмысленности, передаваемое текстом, само по себе стало довольно ярким впечатлением от произведения.

Но. Это было бы смешно, если бы не было так трагично.

Рассказ вызвал у меня настоящее отвращение. Раньше думала, что только Стивену Кингу удаётся так мастерски описывать подобные неприглядные стороны жизни. Но нет - нашёлся и в отечественной литературе автор, способный на столь жёсткий психологический реализм. Это по-настоящему страшная история.

Автор постоянно обращается к нам в своих рассуждениях и повествованиях, описывая происходящее вокруг так как будто с миром что-то не так. Он страдает. Но должны ли мы, по замыслу автора, сочувствовать главному герою? Персонаж ведёт диалоги со всеми подряд - с прохожими, попутчиками в поезде, со Сфинксом, апостолом Петром, даже с Богом... Если вам когда-либо было интересно, что творится в голове у того самого пьяницы, валяющегося в подъезде или на улице, - эта книга возможно даст ответ. Создаётся впечатление, что автор через исповедальную форму первого лица решил поделиться чем-то очень личным.

Тема, безусловно, скользкая. Если не сказать - табуированная. Лично меня текст задел за живое. Мой дед умер от водки. Отец - алкоголик. Бывший муж тоже... Я убеждена: бывших алкоголиков не бывает. Есть только люди с предрасположенностью к зависимостям, слабовольные, ведомые. И в какой-то момент эта болезнь ломает характер, а значит - и всю жизнь.

Героя этой книги я искренне ненавижу. И считаю, что подобные темы нельзя подавать вот так, без четкой моральной позиции. Моё радикальное мнение: таких людей нужно принудительно лечить, изолировать от общества. И уж точно ограничивать в возможности оставлять потомство.

Тем, кому понравился или веселит этот рассказ, я сочувствую. И подозреваю, что вы либо алкоголик, либо созовисимый. Во втором случае может это напоминает вам кого-то из близких. В детстве тоже не понимала почему мама или бабушка злятся на пьяные бредни. Пьяные же добрые… они даже не делают ничего плохого. Но они ничего не делают. Они не несут ответственность за свои поступки, детей, жизнь. Они паразиты. 

Алкоголь разрушает людей. Разрушает жизни его близких. 

Рекомендую эту тему изучать.

В центре сюжета сам автор, который, проснувшись в одном из московских подъездов, отправляется на вокзал, откуда и начинает свою поездку в Петушки. В пути герой очень много рассуждает об устройстве мира, философии, политике и алкоголизме. Он пьёт, пьёт много и пьёт разное, рассказывает, что лучше пить и как смешивать, делая эту тему чуть ли не основной в своих монологах. Кажется, алкоголь играет в этой истории роль «портала» в другой мир, помогая Вене уйти от реальности, а заодно и отражая правду жизни.

Почему-то никто в России не знает, отчего умер Пушкин, а как очищается политура — это всякий знает. Жизнь дается человеку один раз, и прожить ее надо так, чтобы не ошибиться в рецептах...

Веня пьёт один и пьёт с попутчиками, и пьют они вообще всё, что пьётся, что ещё больше погружает его в другой мир и рассуждения. Путник ведёт диалоги с Богом, ангелами и дьяволом, ему видится злобный сфинкс, что загадывает свои нелепые загадки, но Веня не в силах их разгадать, из-за чего рискует быть непропущенным в Петушки.

С ужасом он обнаруживает, что поезд уже едет не в Петушки, а из Петушков обратно, и в место назначения он не попадёт. Да и Петушки оказываются местом больше метафорическим, чем реальной точкой назначения. В конце концов, Венечка оказывается в Москве, он убегает от преследователей, но в одном из подъездов его догоняют и протыкают горло, на что герой отвечает:

С тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду

Что меня впечатлило, так это смерть самого Венедикта Ерофеева от рака горла.

В общих чертах, поэма временами становилась для меня скучной и неинтересной, но очень весёлой и интересной тоже, с эмоциями в диапазоне между весельем и грустью — вот такие странные впечатления. В книге куча отсылок и аллюзий, а в рассуждениях интеллигентного Вени можно отыскать множество разных смыслов и граней. Все эти пьяные премудрости тоже наделены бОльшими смыслами, чем может показаться, от чего одновременно испытываешь отвращение и восторг. Отдельным удовольствием будет именно прослушивание аудиоверсии книги. Читать, конечно, тоже интересно, но из-за замудрённого слога довольно непросто, а в аудио, да ещё и с хорошей озвучкой Вениамина Смехова, погружаешься, будто к тебе в электричке подсел неугомонный пьяница и вещает.

Мы все как бы пьяны, только каждый по-своему. Один выпил больше, другой — меньше, и на кого как действует. И один смеётся в глаза этому миру, а другой плачет на груди этого мира. Одного уже вытошнило и ему хорошо, а другого только ещё начинает тошнить.

Такая смесь бредней алкоголизма с примесью типичной для нее философии. Люди едут, пьют, разговаривают о том о сём, выходят на своих остановках. Но Веня упорно едет в Петушки.

Доедет ли в этот раз? И что случится в конце? А концовка бьёт своенравным поворотом судьбы.

Пролог. Толпы приезжих с Курского, Казанского, Ярославского, других вокзалов, выплёскиваясь их железных гусениц поездов и электричек упорно всасываются чревом МЕТРО, чтобы нести на КРАСНУЮ ПЛОЩАДЬ. Ты не видел Москвы, если не был на главной площади страны! Ну, и пусть себе туда стремятся, а мы-МИМО. Ну, не идут наши ноженьки туда, где флаги, где куранты, где караул, где Вождь лежит! Идут наши ноженьки туда, куда душа с похмелья просит. Пойдём, читатель, тяжко ведь в такую рань глядеть на весь бардак дрожащим взглядом. Смелей, ведь это только первая так тяжко идёт, а дальше лучше будет! 1. Стакан зубровки. Дрожь в теле и отсутствие крепости в ногах, конечно, может вам исправить стакан 40-градусной настоечки "Зубровка".

Так. Стакан зубровки. А потом — на Каляевской — другой стакан, только уже не зубровки, а кориандровой. Один мой знакомый говорил, что кориандровая действует на человека антигуманно, то есть, укрепляя все члены, ослабляет душу. Со мной почему-то случилось наоборот, то есть душа в высшей степени окрепла, а члены ослабели, но я согласен, что и это антигуманно. Поэтому там же, на Каляевской, я добавил еще две кружки жигулевского пива и из горлышка альб-де-дессерт.

Вы, конечно, спросите: а дальше, Веничка, а дальше — что ты пил? Да я и сам путем не знаю, что я пил. Помню — это я отчетливо помню — на улице Чехова я выпил два стакана охотничьей. Но ведь не мог я пересечь Садовое кольцо, ничего не выпив? Не мог. Значит, я еще чего-то пил.

Ну ж, и как, пардон, АПАСЛЯ ЕНТОГО не проснуться на ступеньках незнакомого подъезда? А, выйдя из него, идти на зов души дрожащей.

2. Херес. Двухрублёвая бутылка 0,7, как манна небесная, была бы очень кстати. Но магазин ещё закрыт, а ангелы уж путь указали.

— А ты вот чего: ты зайди в ресторан вокзальный. Может, там чего и есть. Там вчера вечером херес был. Не могли же выпить за вечер весь херес!..

— Да, да, да. Я пойду. Я сейчас пойду узнаю. Спасибо вам, ангелы.

И они так тихо-тихо пропели:

— На здоровье, Веня…

Но реалиЗЬМ и тут облом хересу показал.

— Спиртного ничего нет, — сказал вышибала. И оглядел меня всего, как дохлую птичку или как грязный лютик.

«Нет ничего спиртного!!!»

А потом, так не дождавшись хересу, быть выкинутым на улицу!!!

Опять — на воздух. О, пустопорожность! О, звериный оскал бытия!

3. Чемоданчик. Два часа, что были муками ада, завершились взятием того, что надо. И всё это в чемоданчике теперь.

Теперь вы все, конечно, набрасываетесь на меня с вопросами: «Ведь ты из магазина, Веничка?»

— Да, — говорю я вам, — из магазина. — А сам продолжаю идти в направлении перрона, склонив голову влево.

— Твой чемоданчик теперь тяжелый? Да? А в сердце поет свирель? Ведь правда?

— Ну, это как сказать! — говорю я, склонив голову вправо. — Чемоданчик — точно, очень тяжелый. А насчет свирели говорить еще рано…

— Так что же, Веничка, что же ты все-таки купил? Нам страшно интересно…

— Да ведь я понимаю, что интересно. Сейчас, сейчас перечислю: во-первых, две бутылки кубанской по два шестьдесят две каждая, итого пять двадцать четыре. Дальше: две четвертинки российской, по рупь шестьдесят четыре, итого пять двадцать четыре плюс три двадцать восемь. Восемь рублей пятьдесят две копейки. И еще какое-то красное. Сейчас, вспомню. Да — розовое крепкое за рупь тридцать семь.

— Так-так-так, — говорите вы, — а общий итог? Ведь все это страшно интересно…

Сейчас я вам скажу общий итог.

— Общий итог девять рублей восемьдесят девять копеек, — говорю я, вступив на перрон. — Но ведь это не совсем общий итог. Я ведь еще купил два бутерброда, чтобы не сблевать.

— Ты хотел сказать, Веничка: «чтобы не стошнило»?

— Нет. Что я сказал, то сказал. Первую дозу я не могу без закуски, потому что могу сблевать. А вот уж вторую и третью могу пить всухую, потому что стошнить может и стошнит, но уже ни за что не сблюю. И так — вплоть до девятой. А там опять понадобится бутерброд.

— Зачем? Опять стошнит?

— Да нет, стошнить-то уже ни за что не стошнит, а вот сблевать — сблюю.

4. Четвертинка "Столичной". Столичная - всегда отличная! Но надо как-нибудь её в себя впихнуть...

«Ну, раз желанно, Веничка, так и пей», — тихо подумал я, но все медлил. Скажет мне Господь еще что-нибудь или не скажет?

Господь молчал.

Ну, хорошо. Я взял четвертинку и вышел в тамбур. Так. Мой дух томился в заключении четыре с половиной часа, теперь я выпущу его погулять. Есть стакан и есть бутерброд, чтобы не стошнило. И есть душа, пока еще чуть приоткрытая для впечатлений бытия. Раздели со мной трапезу, Господи! И немедленно выпил. А выпив, — сами видите, как долго я морщился и сдерживал тошноту, сколько чертыхался и сквернословил. Не то пять минут, не то семь минут, не то целую вечность — так и метался в четырех стенах, ухватив себя за горло, и умолял Бога моего не обижать меня.

И до самого Карачарова, от Серпа и Молота до Карачарова, мой Бог не мог расслышать мою мольбу, — выпитый стакан то клубился где-то между чревом и пищеводом, то взметался вверх, то снова опадал. Это было как Везувий, Геркуланум и Помпея, как первомайский салют в столице моей страны. И я страдал и молился.

И вот только у Карачарова мой Бог расслышал и внял. Все улеглось и притихло. А уж если у меня что-нибудь притихнет и уляжется, так это бесповоротно. Будьте уверены. Я уважаю природу, было бы некрасиво возвращать природе ее дары… Да.

5. Бутылка Кубанской. Ох, Венечка... Опосля столичной ещё и кубанскую прикончить... Нет СЛОВОВ, или СЛОВЕЙ?

Вот и прекрасно, что вы все поняли. Выпьем за понимание — весь этот остаток кубанской, из горлышка, и немедленно выпьем».

Смотрите, как это делается!.. Остаток кубанской еще вздымался совсем неподалеку от горла, и поэтому, когда мне сказали с небес:

— Зачем ты все допил, Веня? Это слишком много…

Я от удушья едва сумел им ответить:

— Во всей земле… во всей земле, от самой Москвы и до самых Петушков — нет ничего такого, что было бы для меня слишком многим… И чего вам бояться за меня, небесные ангелы?

— Мы боимся, что ты опять…

— Что я опять начну выражаться? О, нет, нет, я просто не знал, что вы постоянно со мной, я и раньше не стал бы… Я с каждой минутою все счастливей… и если теперь начну сквернословить, то как-нибудь счастливо… как в стихах у германских поэтов: «Я покажу вам радугу!» или «Идите к жемчугам!» и не больше того… какие вы глупые-глупые!..

— Нет, мы не глупые, мы просто боимся, что ты опять не доедешь…

6. Коктейль "Поцелуй тёти Клавы". Смешать коктейль - это та ещё наука! Но нужно сделать из того, что под рукой сейчас. (Рецептов больше там, в книге прочтёте, а кто их на себе испробует - тот МОЛОТОК).

А теперь давайте подумаем с вами вместе: что бы мне сейчас выпить? Какую комбинацию я могу создать из этой вшивоты, что осталась в моем чемоданчике? «Поцелуй тети Клавы»? Пожалуй что да. Из моего чемоданчика никаких других «Поцелуев» не выжмешь, кроме «Первого поцелуя» и «Поцелуя тети Клавы». Объяснить вам, что значит «Поцелуй»? А «Поцелуй» значит: смешанное в пропорции пополам-напополам любое красное вино с любою водкою. Допустим: сухое виноградное вино плюс перцовка или кубанская — это «Первый поцелуй». Смесь самогона с 33-м портвейном — это «Поцелуй, насильно данный», или, проще, «Поцелуй без любви», или, еще проще, «Инесса Арманд». Да мало ли разных «Поцелуев»! Чтобы не так тошнило от всех этих «Поцелуев», к ним надо привыкнуть с детства.

У меня в чемоданчике есть кубанская. Но нет сухого виноградного вина. Значит, и «Первый поцелуй» исключен для меня, я могу только грезить о нем. Но — у меня в чемоданчике есть полторы четвертинки российской и розовое крепкое за рупь тридцать семь. А их совокупность и дает нам «Поцелуй тети Клавы». Согласен с вами: он невзрачен по вкусовым качествам, он в высшей степени тошнотворен, им уместнее поливать фикус, чем пить его из горлышка, — согласен, но что же делать, если нет сухого вина, если нет даже фикуса? Приходится пить «Поцелуй тети Клавы».

7. Коктейль "Иорданские струи". Ох и ах, видно, не судьба его попробовать. Не доехал Венечка до струй Иорданских. Ушло его сознание в поток сознания, что в темноте...

Тут я совсем почти задремал. Я уронил голову себе на плечо и до Петушков не хотел ее поднимать. Я снова отдался потоку…

Ой, там и сфинкс, загадки загадывающий, и Тургенев, и Шиллер с Гёте вместе. Да и вся Европа без границ ерунда ерундой... Короче, хреново, братцы. Пора к ней, к мечте, что в Петушках ждёт, душой взлетать!

И если я когда-нибудь умру — а я очень скоро умру, я знаю, — умру, так и не приняв этого мира, постигнув его вблизи и издали, снаружи и изнутри постигнув, но не приняв, — умру, и Он меня спросит: «Хорошо ли было тебе там? Плохо ли тебе было?» — я буду молчать, опущу глаза и буду молчать, и эта немота знакома всем, кто знает исход многодневного и тяжелого похмелья. Ибо жизнь человеческая не есть ли минутное окосение души? и затмение души тоже. Мы все как бы пьяны, только каждый по-своему, один выпил больше, другой меньше. И на кого как действует: один смеется в глаза этому миру, а другой плачет на груди этого мира. Одного уже вытошнило, и ему хорошо, а другого только еще начинает тошнить. А я — что я? я много вкусил, а никакого действия, я даже ни разу как следует не рассмеялся, и меня не стошнило ни разу. Я, вкусивший в этом мире столько, что теряю счет и последовательность, — я трезвее всех в этом мире; на меня просто туго действует… «Почему же ты молчишь?» — спросит меня Господь, весь в синих молниях. Ну что я ему отвечу? Так и буду: молчать, молчать…

"Может, я играл бессмертную драму «Отелло, мавр венецианский»? Играл в одиночку и сразу во всех ролях? Я, например, изменил себе, своим убеждениям; вернее, я стал подозревать себя в измене самому себе и своим убеждениям; я себе нашептал про себя — о, такое нашептал! — и вот я, возлюбивший себя за муки, как самого себя, — я принялся себя душить. Схватил себя за горло и душу"

психоделический абсолют свободы, оскверненный смертельно порочной зависимостью

"... я как сосна… Она такая длинная-длинная и одинокая-одинокая, вот и я тоже… Она, как я, — смотрит только в небо, а что у нее под ногами — не видит и видеть не хочет… Она такая зеленая и вечно будет зеленая, пока не рухнет. Вот и я — пока не рухну, вечно буду зеленым…"

Кем на самом деле является Веничка - интеллектуальным подонком, уставшим лириком или псевдо-интеллигентом, - решать в конечном счете только читателю. Точно одно, - этот, чем-то подкупающий, чем-то пугающий, отталкивающий герой, никого не сможет оставить равнодушным.

"Надо