Текст книги "Сегодня и ежедневно. Недетские рассказы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/segodnya-i-ezhednevno-nedetskie-rasskazy-264644.jpg)
Автор книги: Виктор Драгунский
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
За окном уже стало темнеть, скоро должны были прийти наши. Впервые я встречал их здесь, и я решил прибрать избу, проветрить ее, вскипятить воду. Неловко мне было, что я весь день проваландался с пальчиком, как обыкновенная рохля. Я встал, Васька соскочил с колен и уставился на меня. Я сказал:
– Большая приборка! Свистать всех наверх! Эй, на юте! Пошевеливай! За мной, Василь Яклич!
И мы с ним начали орудовать. Он мне здорово помогал. Такой маленький, а работу он знал. Я подмел пол, принес свежей соломы, открыл надолго дверь и впустил свежего воздуха. Затопил печь, поставил кипятить чугун воды. Хлеб ополченцы должны были принести свой, а может быть, и кашу или консервы. Мы долго возились с Васькой, и он все время помогал и шлепал за мной маленькими ножками и стукался об углы. Я вытер ему сопливый нос, пригладил всклокоченные волосы, и он оказался очень даже ничего себе. Мы крепко с ним вообще подружились. Я решил прилечь и подождать, уложил Ваську на кровать, а сам лег на солому и, как только лег, мгновенно заснул. Спал я крепко и проснулся оттого, что Лёшка укладывался со мною рядом.
– Это ты, Лёшка?
– Ага, – сказал Лёшка, – болит рука-то?
– Утихает…
– Что ж ты не ужинал?
– Проспал.
– На вот хлеб. Освободил Бурин-то?
– Ругался. Судить бы, говорит, тебя как дезертира!
– Плюнь. Это он сгоряча. А ты думал, меня раздавит пнем?
– Он уж начал переваливаться на тебя.
– Что ж руку-то не выдернул?
– Да не успел, черт его знает.
– Я теперь должен тебе отплатить!
– Спи, друг.
– Да. Это так, я тебе друг, запомни.
– Так и я тебе друг. Так и знай.
Лёшка придвинулся ко мне еще ближе.
– Слушай, – сказал он. – Серёжка-то прямо спятил. Бежать хочет в Москву.
– Не может быть!
– Сражаться надо, – спокойно сказал из темноты Серёжа.
– Ты не спишь? – спросил я.
– Я все ночи не сплю!
– Это не дело!
– А ты не учи! Не учи ученого!
Я хотел ему ответить как-нибудь порезче, но в это время что-то завыло, загудело, и страшный нарастающий визг пронесся над нами, как будто ведьма на помеле пролетела, потом ужасно трахнуло, дом наш зашатался из стороны в сторону, и в углах его послышался треск.
– Бомба! – крикнул с постели дядя Яша. – Васька, ты где?..
Васька откликнулся ему, тетя Груня заплакала и запричитала в темноте, а мы повскакивали с соломы. Кто-то чиркнул спичку, мы стали одеваться, толкаясь и хватая чужую одежду.
– Пойти взглянуть, – сказал Степан Михалыч в случайно образовавшейся паузе.
Его голос подействовал успокаивающе. Стало тише, люди, уже не теснясь, вышли на улицу. Было темно. На горизонте пылало зарево.
– В лес, что ли, упала, – сказал дядя Яша. – Но то не эта, нет. Больно далеко. Горит где-то около Боровска. Видно, фриц за Боровск взялся терзать. А если он его возьмет, нам всем хана.
– Это почему же? – зло спросил Серёжа Любомиров.
– Отрежет, – просто сказал дядя Яша, – отрежет, и нету нам никакого пути. Если только левее, на Наро-Фоминск. Ну, так и фриц, коли он Боровск возьмет, неужели он Наро-Фоминском погребает?
– Не каркай, дядя Яша, – сказал Тележка. – Как вы это все любите, в хате сидя, располагать.
– Думать надо, умом надо своим пользоваться, – сказал дядя Яша, – и тогда картина сама себя окажет.
– Наполеон, чисто Наполеон, – сказал Бибрик.
Киселёв тяжко дышал, слышно было, как он скребет свою щетину.
– Стой не стой, завтра рано на работу, – сказал Степан Михалыч. – Наша война продолжается.
Он пошел в избу. И все пошли за ним. А я пошел на деревню. Спать не хотелось, вот что было странно. Ну, да я ведь поспал уже часа три. Почти норма. Я перешел через мостик, и он опять пугливо задрожал под моими ногами. На этой, штабной, стороне было как-то тише и спокойнее, и люди, которых я встречал, все держались спокойно, а если и были встревожены, то друг перед другом этого не показывали. И я подумал, что надо бы мне пройти мимо Дуниного дома, – мало ли что, может, я им понадоблюсь.
Как только я вошел в маленький проулок, так сразу от забора отлетела легкая тень, и Дуня прильнула ко мне.
– Испугалась? – сказал я. – Дунечка ты моя маленькая.
– Испугалась, – сказала Дуня и вздохнула прерывисто, по-детски, – ужас как испугалась. Я в амбарушке спала, там у меня жаровенка есть, а он как тарарахнет, ну, думаю, конец света…
– Нет, это еще не конец, – сказал я, и мне стало тоскливо. – Много еще будет бомб, надо привыкать…
– Холодно, – сказала она и повела плечами.
Я сказал:
– Пойдем провожу.
Мы пошли с ней в глубь проулка, вошли к ним во двор, и я увидел, что слева от ворот стоит крохотный нахохленный домик, просто как декорация, такие строят у нас в Сокольниках под Новый год для детей.
– Вот здесь и сплю, – сказала Дуня и открыла дверь. – Входи.
Там были нары или скамья, прикрытые какими-то дерюжками и веретьем, и красным раскаленным глазком смотрела маленькая железная жаровенка, похожая на керогаз. Дуня села на скамью, в красном призрачном свете были видны ее таинственные глаза.
– Как хорошо, что ты пришел, – сказала Дуня. – Я так хотела, чтобы ты пришел.
– А я стоял на крыльце с нашими, смотрел, где бомба упала. А потом все пошли спать, а я сюда.
– Само потянуло?
– Само…
– Сердце сердцу весть подает… Садись, что ты…
– Да я не устал, ведь я не работал.
– Садись со мной, – сказала Дуня.
И я сел с ней рядом. Она положила свою руку в мою, и долго мы так сидели с ней, и я держал эту милую руку и глядел на эти несказанные глаза, на жемчужные зубы несмело улыбающегося рта…
– Ну а если бы не война? – вдруг сказала Дуня.
– Что?
– Я говорю, если бы не война, а вот мы с тобой встретились, и тебя бы сюда тянуло, как сегодня, а меня к тебе. Вот если бы можно нам было, ты бы посватался ко мне?
Как она сказала это слово «можно»! Я сегодня все время думал, что вот с тобой мне все можно. Болтливым быть или даже глупым, молчать или хромать, заплакать тоже можно, все можно. И насмешек не будет, и зла за пазухой не будет, и оглядки и фальши не будет, нет.
– Что молчишь-то? – сказала Дуня. – Не посватался бы, значит?
Да что я, каменный? Кто же это выдержит. Ведь все равно мне с ней нельзя, по десятку причин, но зачем же обижать – ведь лучше ее нет в целом свете, и потом ведь это правда.
– Посватался бы, – сказал я, – еще как. Семьсот верст пешком бы к тебе бежал.
Она придвинулась, и прильнула ко мне, и положила мне голову на плечо, и я почувствовал ее маленькую твердую грудь.
– Ты девочка, Дуня, – сказал я. – Ты маленькая. Нельзя тебе стать сейчас моей женой, война раскидает нас завтра, как пылинки, в разные концы…
Она заплакала, я погладил ее лицо и омыл пальцы ее слезами. Я понимал, что наш с ней разговор в этот странный час, при свете маленькой жаровни, это и есть высшее счастье нашей жизни, какого я, может быть, никогда уже не достигну, и горячая тоска давила мне на горло, не давала биться сердцу.
Дуня говорила, глядя в окно и сложив руки на груди, и слезы все бежали по ее лицу:
– Возьми меня с собой! Ведь я, Митя, не вдруг это говорю. Я как тебя в первый раз увидела, тогда, с товарищем твоим, когда ты мне телегу поднял, я тогда сразу поняла, что ты верный человек. Не умею сказать… Ты верный человек, это по лицу видно. Детей как хорошо любишь… Вон ты какой… Мне без тебя нельзя здесь оставаться. Кто защитит? Как подумаю о фрице, как подумаю…
Она это так говорила, что лучше бы вынула из жаровни уголья и прожгла бы мне глаза…
Я сказал:
– Не плачь, Дуня, родная моя…
Она потянулась ко мне, и я обнял ее и поцеловал, и она тоже меня поцеловала, и время летело мимо нас, и я все целовал Дуню, ее маленькие твердые ручки, и губы, и шелковые мокрые ресницы, и ситец на ее коленях целовал, и это было лучшее, что я испытал в своей жизни.
Я ушел от Дуни за час до побудки. Она плакала беззвучно и все не отпускала меня и еще, и еще целовала. Я ушел от нее в ту ночь. Я не сделал ее своей женой. Я любил Валю.
17
Утром приехал Вейсман. Он очень осунулся. Когда он стоял над нами на гребне, было видно, какой это старый и больной человек. Лишняя кожа свисала с его лица. Стоя на ветру в вытертом своем «цивильном» пальто и качаясь от ветра, Вейсман сказал:
– Шоссе обстреливают насквозь. Я отдал Климова в больницу и позвонил его родным. Плачут. Я говорю: как вам не стыдно, надо радоваться, парень в больнице, уход как за графом. Вы плачьте не по нем, говорю я, вы плачьте по мне, мне еще обратно ехать. Никакого впечатления… Между прочим, я заезжал в райком, скандалил насчет махорки. Они мне стали вкручивать, что через недельку, и пятое, десятое, но когда я взял их за грудки, сразу нашлась пара ящичков.
Внизу восхищенно засмеялись. Старый враль никого не мог обмануть, но все-таки приятно было представить, что Вейсман кого-то там мог брать за грудки. И потом, он привез махорку! Ванька Фролов, больше всех страдавший без курева, подбросил в воздух монетку.
– Мировой старик! Жук, а не старик! Докладывай дальше.
– Еще в райкоме говорили, что скоро сюда придут боевые части нашей армии. Они здесь займут оборону. И может быть, нас тоже вооружат…
Серёжка Любомиров крикнул коротко:
– Ура! – И еще раз: – Ура!
Вейсман поклонился, как будто это он приведет сюда Красную Армию и выдаст нам оружие. Отойдя в сторонку и поймав мой взгляд, он деловито кивнул мне. Я взлетел кверху.
– Не волнуйся, – сказал он и положил мне руки на плечи. – Я все сделал.
– Ну?
– Я ее видел, хотя мне это было дьявольски трудно устроить. – Старик набивал себе цену, а мне было стыдно его доброты, и набивать ничего не надо было. Просто это был геройский старик. – Я ее видел, – сказал Вейсман. – Хорошенькая, ничего не скажешь. При титечках и все такое… Но ты не расстраивайся… – Вейсман отошел на шаг, чтобы мне удобнее было падать. – Она сказала: ответа не будет.
Удивительно, что я это знал раньше. Никакого впечатления это известие на меня не произвело. Провожать – неудобно. На письмо – ответа не будет. Вот так. Вот так.
Вейсман смотрел на меня с мудрой проникновенностью.
– Да, – сказал он, – такие вещи убивают. Тут не до слез. Я все это хорошо понимаю. Что мне тебе сказать?
– Вейсман, – сказал я ему. – Милый ты человек. Спасибо за хлопоты.
– Иди сшей себе шубу из твоего спасибо! – закричал Вейсман грубо. Он, видимо, был растроган. Неловко пятясь, он задрал полу своего пальто и полез в карман. – На, развеселись, вот тебе письмо! Какой-то обормот подошел, когда я говорил с твоей красоткой, симпатичный такой обормот, в очках, толстый как боров.
– Федька! – сказал я и вырвал у старика клочок бумаги, сложенный пакетиком.
Друже! – Это были ужасающие каракули. – Во первых строках сопчаю, что я жив и здоров, чего и вам желаю, а второе – огромная новость: я иду на фронт. Как говорится, следую примеру лучших, читай – твоему! Приедешь в Москву живой, позвони моей матери. Она будет знать, как и что.
Жму. Твой Фёдор.
Я сжал эту бумажку, как Федькину руку, и мне захотелось повидать его. Я спрятал Федькино письмо в нагрудный карман и начал спускаться. И тут я услышал их снова. Они летели звеном прямо над нами. Широкие кресты лежали на их фюзеляжах. Когда они пролетели, у одного из них из брюха выпала какая-то масса. Я подумал – бомба, но цвет и форма были непохожи на бомбу. Все вокруг застыли в ожидании, подняв головы кверху. Масса, оторвавшаяся от самолета, вдруг рассыпалась на тысячи мелких, величиной с игральную карту пластинок, и эти пластинки, кружась, планируя и вертясь, стали снижаться.
– Листовки, – сказал кто-то.
Они летели, колеблемые ветром, отравленные эти листовки, они летели в нашем подмосковном небе, фрицевские самолеты скрылись, оставив в воздухе эти вонючие бациллы. Они низвергались на нас, потом ветер отнес их в сторону, и они осыпались на оголенный угрюмый лес. Один из листков упал шагах в двухстах от нас. Серёжка Любомиров кинулся к нему. Мы следили за ним. Он возвращался, держа двумя пальцами сероватый листок. Лицо его было ужасно. Взглянув в текст, как бы опасаясь осквернить свои глаза, он произнес прерывающимся голосом:
– «Массами к нам перебегайте!»
И тотчас бросил листок наземь. Потом Серёжа Любомиров резко размахнулся и с ужасающей силой рубанул бумажку лопатой, как живого и ненавистного врага. К нему подбежал Лёшка, и оба они, Серёжка и Лёшка, стали мочиться на этот листок.
В это время снова послышался вой его моторов, и мы увидели, что вдоль вырытой нами линии, на небольшой высоте, летит фриц. Он летел как мог медленно и низко, и снова мы стояли, задрав голову, а он пролетел и превратился почти в точку, но развернулся и опять пошел по линии, снизившись до бреющего полета. Он выпустил короткую очередь, никого не ранил, но когда пролетел, мы высыпали наверх и кинулись к деревьям. По двое, по трое вцеплялись мы кто в осинку, кто в ольху, стараясь слиться с ними и оберечь себя. Фриц снова пролетел по трассе.
– Фотографирует! – крикнул Тележка с отчаянием. Мы стояли бессильные, держась за стволы подмосковных деревьев, ища у них защиты, замерзшие и ненавидящие. Фриц же по-хозяйски летал над нами, делал что хотел, изредка постреливая для острастки, чтоб мы не смели носу высунуть из лесу. И такой дул стылый, проклятый ветер, и так мы замерзали без движенья, и такое горькое отчаяние вцепилось в наши сердца, что в эту минуту уже не верилось ни во что хорошее. И тут из леса на гребень наших контрэскарпов с громким посвистом выбросился Каторга. Он разорвал на себе ворот, двумя руками сдернул с головы шапку и что было силы шлепнул ее в грязь.
– А ну, больше жизни, лопатные герои, – закричал нам Каторга. – Что вы там затухли? Жизнь продолжается! Давайте спляшем! – И он топнул двумя ногами, и грязь, как фейерверк, брызнула из-под его перевязанных веревками бутс. – Что?!! Или мы уже не советские?! А? Неужели мы скиснем из-за этого летучего дерьма?! – Он вложил в рот два стянутых в кольцо пальца, дико свистнул и забил ладонями по груди и бедрам. – Алёш-ша, ша! Держи полтона ниже! – крикнул он в небо. – Заткнись там, подонская морда! Да здравствует Евгений Онегин!
Он заплясал в грязи, этот чертов проходимец, этот непонятный человек с кривым носом, заплясал с ужимками и «кониками», по всем правилам одесского шика, и открылся нам в эту стыдную минуту нашей слабости чистой и прекрасной своей стороной. И мы, словно опомнились, скинули наваждение, словно обрели себя, мы кинулись все на гребень и пошли плясать всею ватагой, смеясь, и толкаясь, и размахивая руками, как малые дети. Мы жили, жили, жили так, как считали нужным, мы жили своим законом под обстрелом фашистского гада. У нас в руках были только кривые затупленные лопаты, а вот же мы знали, что мы сильнее того растленного типа там, наверху, куриное сердце которого позволяло ему бить в безоружных.
18
В обед я сидел у окна в нашей избе и поджидал Серёжку с Лёшкой. Они должны были принести из кухни щи. Мы съедали наше варево в доме, это давало возможность подкормить хозяев. Так делали почти все. Я сидел один в избе. Васька еще не появлялся, видно, заигрался где-то с ребятами, я скучал по нём. Ни тети Груни, ни дяди Яши тоже не было. Лёшка освободил меня сегодня от очередного дневальства и не в очередь пошел за щами. Рука моя все-таки давала себя знать, и на работе я еще ворочал с трудом. Я сидел у окна, смотрел на деревенскую улицу, лежавшую передо мной, и думал, что, слава богу, наша работа подошла к концу. Было приятно видеть бесконечную ровную линию наших контрэскарпов, их трехметровую ширину и страшную глубину, их насыпи и зализанные закраины – работа была отличная, мы сознавали это и гордились своим трудом. Все это было еще более приятно и потому, что вейсмановская версия подтверждалась и шли усиленные разговоры о том, что сюда со дня на день, с часу на час придут наши части и встанут здесь защищать Москву. Здесь, у сделанных нами рубежей. Да, время приходить нашим, самое время!
В эту минуту я увидел, что через мостик, осторожно ступая, идет Лёшка, держа в одной руке дымящиеся котелки, а другой прижимая к груди полкирпичика хлеба. Я помахал ему из окна, и он широко улыбнулся и кивнул головой. Я вышел к нему навстречу и помог донести котелки. Мы поставили еду на стол, положили по углам алюминиевые ложки.
Я сказал:
– А Серёжка где?
Лёшка мотнул головой.
– Следом идет.
За окном послышался треск моторов. Я кинулся к окну. По улице шла танкетка, за ней другая, за той третья. Я обернулся к Лёшке и сказал, улыбаясь:
– Ну, кажется, наши пришли!
Лёшка тоже прильнул к окошку. Теперь уже было лучше видно, первая танкетка подошла ближе к нам. Вдруг она остановилась, не дойдя до нашей избы метров пятнадцать, развернулась и пристроилась задом к огородному плетню. Тотчас из короткого ствола ее пушки вылетел белый дымок, раздался выстрел, и возле красного флага нашего штаба на той стороне взлетели кверху щепки, пыль и дым. В эту страшную минуту мы, наверно, одновременно с Лёшкой, увидели черный крест на боку танкетки – такой же мы видели на фюзеляжах самолетов. Все это происходило очень быстро и не сразу дошло до сознания. Из-за танкетки вышел длинный фриц. Он двигался в сторону нашей избы. Через плечо его неряшливо висел автомат. Мы замерли. Фашист шел к нам. Навстречу ему бежал через мост Серёжа Любомиров. Он что-то кричал скривленным набок ртом и бежал на немца, высоко замахнув через правое плечо лопату. Немец остановился, расставив ноги, и смотрел на него – глаза его ничего не выражали, они были тусклые, задернутые пленкой, как на плавленом олове. Видно, не раз уже на него бросались безоружные люди, и немец знал, что ему делать. Он ждал удобного момента.
Серёжка бежал на немца, и когда он уже почти добежал, тот небрежно шевельнул автоматом. Я услышал очень короткое: та-та. Немец отступал, пятился, а Серёжка все бежал на него с лопатой, но я уже видел, что Серёжки нет, что он уже мертв, что это бежит одна неутолимая Серёжкина ненависть, которая не умирает.
Лёшка схватил меня за руку и дернул за собой. Мы выбежали на задний двор и легли наземь.
– За огород, – прохрипел Лёшка, – под плетень, а там вырвемся.
Я пополз за его сапогами по мокрой грязной земле, а позади слышались выстрелы; пушки работали исправно, чередуясь. Мы ползли, не оборачиваясь, бежали, а немец бил по красному флагу нашего штаба. Там сейчас было много народу, много наших друзей, они собирались сейчас похлебать горячих щей, а немец крыл их без пощады хладнокровным огнем, а мы с Лёшкой все ползли, проползли под плетень и еще ползли, а потом встали и побежали за деревню. Минут через пятнадцать мы достигли леса. Мы остановились. Я сказал:
– Откуда, откуда они?
– Десант, верно, – сказал Лёшка. – Перелетел, гад. Целый месяц строили. А он и воевать не стал… перелетел и высадился. Опоздали наши-то…
Лёшка задергал губами и заплакал.
– Пойдем, Лёша, – я тронул его за плечо, – надо отходить.
Он пошел за мной покорно, как мальчик, и огромным, грязным своим кулаком утирал глаза. Надо было спасаться, бежать от верной и бесполезной смерти, дорваться до Москвы, получить оружие и вернуться, вернуться во что бы то ни стало! Нельзя было оставлять эти места – в эту землю была вбита наша душа, наша вера в победу, слишком близкие люди остались там за нашими плечами у домика с красным флагом.
Меня всего жгло. Слава богу, никто не видел, как мы шли вдвоем с Лёшкой и ревели. Я ковылял впереди, Лёшка за мной. Мы шли напрямик через лес примерно с полчаса и ушли версты за две, потому что выстрелы стали тише, и здесь нам показалось гораздо безопасней.
– Что теперь? – сказал я. – Дальше что?
– Кабы знать, куда идти.
– Ищи дорогу, – сказал я. – Ищи, Лёшка.
– Надо искать – да, – сказал он, – а то заплутаем, как бы в обрат не наскочить…
– Левей надо.
– Верно, и я так помню. Там много дорог должно сходиться, помнишь? Когда сюда шли, я запомнил.
А я ничего не запомнил, я тогда не обращал внимания на дороги. Я горожанин, и не было у меня этой привычки. Я сказал:
– Теперь ты иди впереди, Лёшка.
Он прошел мимо меня вперед, и я побрел за ним.
Ах, горько так идти по своей земле среди бела дня, идти и знать, что ты идешь не по своей воле, не гуляешь, не грибы собираешь, нет, ты бежишь, скрываешься, спасаешь свою жизнь от злого и наглого осквернителя, и нельзя тебе остановиться и принять бой. Горько так идти, никому не пожелаю, трудно! Но мы шли, нужда гнала. Мы шли напролом, продираясь сквозь подмосковный подлесок, сквозь тесные группы молодых деревьев, стоящих густо, непроходимой стеной. Исцарапались мы, еще больше изодрались и плутали, но был у нас все-таки какой-то собачий нюх, да и сама земля, наверно, помогала, ведь мы были ее дети, и минут через сорок мы все-таки выскочили на дорогу.
– Смотри-ка – никого, – сказал Лёшка.
Он посмотрел на меня, и я понял, о чем он думает… Я и сам этого боялся.
– Неужели мы одни? – спросил я у Лёшки. – Неужели мы одни ушли?
– Прямо не знаю, – сказал он упавшим голосом.
– Может, постоим немного?
– Дай освоиться, – сказал Лёшка.
Мне почудился треск сучьев.
– Тихо! – сказал я шепотом. – Идут!
– Фриц?
– Не знаю…
– Прячься…
И Лёшка зашел за огромную ветлу, стоявшую у дороги. Мы спрятались за кривое двустволое ее тело.
– Не может быть, чтоб фриц, – шепнул Лёшка.
Треск становился все сильнее, ближе к нам, и противно было то, что у меня забилось сердце. Но я решил, что, если это фашисты, я брошусь к ним навстречу и хоть одного да задушу. Среди деревьев замелькали какие-то силуэты, и я увидал ватники. Лёшка перевел дыхание: наверно, и он переживал. На дорогу вырвались люди. Это были Степан Михалыч, Каторга и Тележка.
– Вот она, дорога, – сказал Степан Михалыч. – Сейчас определимся – что и как. Не робь, Телега!
– Москва где? – жадно спросил Каторга.
Степан Михалыч встал на дорогу и резко рубанул рукой куда-то наискосок и вправо.
– Вот, – сказал он, – так держать, и будет тебе Москва.
Мы с Лёшкой вышли из-за ветлы.
– Глядите, товарищи, Митя, – сказал Тележка и нежно улыбнулся. – Митя и Лёша. Наши.
Мы подошли к своим. Мы молчали, они трое и мы с Лёшкой. Мы только смотрели друг на друга. Как будто десять лет не виделись. Я чувствовал, что все сейчас плачут.
– Вот оно как вышло, – сказал Степан Михалыч виновато.
– Да, – сказал я, – хуже не бывает.
– Серёжка-то… – сказал Лёшка и отвернулся.
Все замолчали. Словно сняли шапки у свежей могилы. Степан Михалыч двинулся первым. Мы пошли за ним.
– Наших там тыщи три осталось, – сказал Тележка.
– Больше.
– Уйдут! Многие ушли, многие вырвутся.
– Где ж они?
– Прячутся…
– Или другими дорогами идут…
– Тут кто как сможет, – сказал Каторга.
На дороге, по которой мы шли впятером, было пусто, и лес стоял сквозной и пустой, и небо было пустое. Стрельба позади прекратилась, и это был плохой признак.
– Все, видно, заняли Щёткино, – сказал Степан Михалыч.
– Теперь польется наша кровь…
– Пойдут теперь расправляться… Коммунистов искать… – сказал Лёшка.
– И некоммунистов тоже, – сказал Тележка.
– Коммунистам хуже всех, – повторил Лёшка печально. – У меня отец коммунист и брат тоже.
– Теперь и не узнаешь, кто коммунист, кто нет, – процедил Каторга.
Степан Михалыч остановился и поглядел на него в упор.
– Я член партии непобедимых коммунистов, – громко сказал Степан Михалыч, и губы его побелели. – Я член партии, и ты можешь называть меня комиссаром, Каторга.
Он отвернулся и пошел дальше. Мы двинулись за ним.
Каторга перегнал его и заступил дорогу.
– Каторга да Каторга, – сказал он тихо. – Сколько можно? Какой я Каторга, я Гришка Полещук! Я вас очень уважаю, Степан Михалыч.
Тот двумя кулаками расшебаршил свою бороду.
– Пойдешь со мной, Гриня, – сказал он Каторге. – И ты, Телега, пойдешь со мной. Нельзя мне вас всех вместе вести, а вдруг да я что и не так сделаю. Не туда вас заведу. Пусть мы разделимся.
– Нет, мы вместе, – сказал я.
– Это мой приказ, – сказал Степан Михалыч. – Теперь пришло расставанье, Митя. Мы трое вон там пойдем. – Он показал направление. – На Боровск. Мы будем его огибать справа и, может, выйдем на железную дорогу. А вы, Митя с Лёшей, вот здесь идите. – Он и нам показал, где бы нам, по его мнению, лучше было идти. – Вы всегда вместе, вы дружки, вам вместе надо. Теперь: в Москву придете, вступайте в армию, ребята, добровольно идите. Вы теперь народ подготовленный. Ну, все. Два, значит, у нас отряда во временном отступлении. Всего вам, ребята!
Он протянул мне теплую, согретую добром руку. Я пожал ее. Прощай, Ячмень и Лен! И если навсегда, то навсегда прощай. Тележка протянул мне свою узкую руку, я взял ее и покрыл сверху левой рукой. Он тотчас же положил свою левую руку на мою. Мы трясли так руками, смотрели друг на друга, что-то хотели сказать друг другу и не смогли, постеснялись.
– До свиданья, – сказал Тележка.
– До свиданья, – сказал я.
Потом я пожал корявую руку моего товарища Гришки Полещука – грязную корявую руку человека, которого мы несправедливо дразнили Каторгой…
Лёшка простился тоже. Они пошли по большой пустой дороге к далекому горизонту, а я смотрел им вслед и понимал, что это уходят из моей жизни люди, без которых мне никогда не будет вполне хорошо.
– Айда и мы, – сказал Лёшка.
19
Мы шли с ним скорым приемистым шагом по огромной разметанной дороге, тянущейся сквозь низкий красновато-серый осинник. День перевалил на вторую половину, грязь на дороге уже начала застывать в предчувствии ночного заморозка, идти стало легче, и мы прошли уже верст шесть или восемь, не встретив ни одного человека.
– Где теперь наши? – сказал Лёшка.
– Какие?
– Кто вышел оттуда.
– Плутают…
– Повидать бы…
– А может, кто-нибудь сзади идет, кто позже добрался до дороги.
– Покричим?
Мы несколько раз останавливались и кричали. Никто не откликнулся.
Мы были одни с Лёшкой. Словно одни во всей России, так пусто было вокруг. И мы снова шагали с ним по дороге вперед и сворачивали у развилков, не раздумывая. У нас появилась уверенность, что мы не можем ошибиться и мы выйдем к Москве. Крупинки железа притягиваются к магниту, они не ошибаются никогда.
– Такому человеку, – сказал Лёшка, и голос его дрогнул, – такому человеку надо поставить памятник. Узнать, где он жил, и на его улице поставить памятник. Пусть малые дети на него восхищаются и все другие тоже.
Я сказал:
– Да. Серёге надо памятник.
– Приду домой, – сказал Лёшка, – доберусь только до дома, мать повидаю и спать не лягу, побегу записываться в добровольцы. Теперь-то меня возьмут… Теперь люди нужны. Верно?
Я сказал:
– Верно.
Лёшка посмотрел на меня и понял.
– Хорошо бы, – сказал он, – нам быть вместе. Да, Митя?
Я сказал:
– Гроб дело. Меня не возьмут.
Несколько минут он молчал, потом зашел ко мне слева и горячо заговорил:
– Я знаю, что надо делать. Нам с тобой, Митя, одна дорога. Нам надо в партизаны идти, вот куда!
Я посмотрел на Лёшку. Это было как озарение. Как я сам не додумался до этого?
Я сказал:
– Ты, Лёшка, бог!
– Верно? – Он как будто даже удивился похвале. – Значит, пойдешь? В партизаны, да, Митя?
Я сказал:
– Я тебе могу поклясться. Я не знаю даже, как я это сам не дотумкался. А что ты это так быстро сообразил, я тебе никогда не забуду. Значит, идем?
Лёшка сказал:
– Факт. Возьмут, не бойся. Мы вместе будем. И не беспокойся, что ты хромой, ты молодой, ты сильный, у тебя руки, как камень.
Он просто лечил меня, этот парень.
– Ты ходкий, ты же быстро ходишь, ты никогда не отставал. Я тоже, как медведь, здоровый. Мы с тобой так возьмемся, мы такое ему устроим! У него и правда под ногами земля загорится.
Ну и здорово же он говорил, Лёшка Фомичёв – златоуст, ничего не скажешь. Я даже засмеялся от удовольствия.
А он продолжал:
– И мы с тобой еще до победы доживем, увидишь! Она скоро будет, не думай! Это он временно прет, на шарапа берет, а мы еще не опомнились. А потом такое будет, что он и кишок не соберет, да, Митя?
Я сказал:
– То есть конечно!
– Вот, – сказал Лёшка удовлетворенно, – мы его добьем, а потом вернемся домой и будем жениться…
Я сказал:
– А на ком? У тебя есть?
Лёшка засмеялся и стал глядеть в сторону.
– Есть одна.
– Как звать?
– Таська! – сказал он и улыбнулся снова. У него улыбка была замечательная, добрая очень.
Я сказал:
– Что ж ты невесту так называешь несолидно – Таська!
– Какая ж она невеста. Она в седьмом классе. Таська и есть!
– Ну да? – я очень удивился. – Она что, школьница? А как же она согласилась?
– Она не соглашалась, она и не знает даже ничего…
– То есть как не знает? Чего не знает?
– Ну что я на ней женюсь!
– Как же она не знает?
– Ну, не знает, и все. Это я пока один решил. Я ее заприметил и решил.
Я сказал:
– Ну ты и ловок. Прямо чертов сын!
Лёшка снова засмеялся. Этот разговор будоражил его и счастливил, и ему еще хотелось про это говорить, он ведь мальчик был, совсем мальчик.
– Вот, значит, годика через три я на ней и поженюсь!
– Ну, победа-то раньше будет, – сказал я.
– Это конечно, но я все равно подожду. Тут особо торопиться нельзя, да и родители ее не отдадут раньше…
– А у нее кто родители?
– Академики какие-то…
– Значит, ты будешь тоже академик?
– Нет, куда там, мне бы хоть на инженера пока… по металлу. Ну а ты? – вдруг спросил Лёшка. – У тебя тоже есть невеста?
Я сказал:
– Нет, Лёша, у меня нет никого.
Не знаю, что меня заставило так сказать. Но у меня не было права сказать, что есть у меня невеста.
Дорога лежала перед нами нескончаемая и грязная, и мы пробирались теперь не так уж ходко. Вдруг позади что-то бахнуло, и нам показалось, что это поблизости. Лёшка прибавил шагу. Я сказал:
– Я так быстро не могу.
Он сейчас же пошел потише и сказал:
– Я не спешу. Это ноги сами.
Я сказал:
– Выйдем мы, Лёша, как думаешь?
Он помолчал. Оживление его уже прошло, он понимал, что дело наше нелегкое, но он был настоящий человек. Он сказал тихо, но твердо:
– Иначе не может быть.
Мы замолчали опять. Стало холодней, время шло уже к четырем. Не помню, сколько мы так шли с Лёшкой. Потом опять услышали мотор. Он рычал еще где-то далеко, но мы сразу услышали его. Мы остановились с Лёшкой и стали глядеть в небо. Рокот становился все ближе, и вдруг мы увидели, что с вершины далекого неба, как на салазках с невидимой снежной горы, катился самолет. Он снизился, выровнялся уже совсем недалеко от нас и потом низко-низко по-над самым леском рванулся в нашу сторону. Он давно нас заметил и теперь снизился специально из-за нас, дерьмо.
– Беги, – крикнул Лёшка, побежал вперед, метнулся в сторону, перепрыгнул заросшую пожухлой травой обочину и бросился под невысокую ольху, обнял ее и втянул голову в плечи. Я сделал то же самое. Мы под одним деревом лежали, я – с одной стороны, Лёша – с другой, и держались мы с ним за одно дерево. Я лежал, вдавливаясь, вжимаясь в землю, зажмурил глаза и поджал плечи. Я слышал рокот и услышал длинное, не в пример утреннему: та-та-та-та-та-та. И ветер. И дерево гнется и дрожит: р-р-р-та-та-та-та-та-та. Стихает… Да, слава богу, я почувствовал, что стихает звук, и напряжение уменьшается, слабеет, удаляется… Дерево, в которое я судорожно вцепился, уже не трепещет больше, и, выждав еще несколько секунд, я из-под руки глянул в небо. Фрица уже не было. Он побаловался и пошел дальше.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?