Читать книгу "Заморыш"

Дмитрий Шимохин, Виктор Коллингвуд
Заморыш

Пролог

Я всегда знал, что умру не в своей постели. Но, черт возьми, вид с моей террасы в Рио стоил того, чтобы поспорить с судьбой.

Океан, сливающийся с небом, и трущобы-фавелы, карабкающиеся по склонам вверх.

– ...всю Грецию, сука, перевернули, Саныч! Всю! – Голос был мягкий, вкрадчивый. Но я хорошо знал этот бархат.

Сидя в плетеном кресле, в тени, я смотрел, как Вадим – или Лютый, мерил шагами раскаленную плитку. Двое его помощников стояли у входа во двор. Напряженные, потные, в пиджаках с оттопыренными на боках.

– Мы думали, ты на Кипре залег. В олигарха играешь. А ты... – он обвел рукой мою скромную, но хорошо укрепленную виллу. – В фавелы подался. Шеф, когда узнал, даже не поверил, а потом ржал.

Я лениво повел плечом.

– А что, плохой вид? Кондиционер тянет, кайпиринья ледяная.

Лютый криво усмехнулся.

– Ты не юли, Саныч. Мы ж тебя тут не сразу нашли. Думали, по-тихому через полицию пробить. Хрен там. Пришлось с местными говорить. С этими... Команда Вермишель... или как их там.

– Командо Вермелью, – поправил я. – Красная Команда. Душевные ребята. Почти как наши, люберецкие, в конце восьмидесятых.

– Вот-вот, – скривился Лютый. – Шеф им столько зелени отвалил за информацию, что на эти деньги можно было все фавелы купить. А ты, оказывается, рядышком. Тебе вообще понравилось, Саныч? Жизнь в трущобах? Обезьяны, самба, вот это всё?

Он явно издевался, пытался выбить меня из равновесия.

– А чего ж не понравиться? – я пожал плечами, делая глоток ледяного коктейля. – Экзотика. Тепло. Фрукты круглый год. Обезьяны, правда, воруют, заразы. Но в остальном – пенсия. Настоящая. Тебе тоже советую, когда-нибудь. Если доживешь.

Он перестал улыбаться.

– Кончай паясничать. А знаешь, где прокололся, Саныч? – он достал сигарету. – Блогер. Какая-то сучка с камерой снимала карнавал. И ты на две секунды попал в кадр. Две. Секунды. Новая программа по распознаванию лиц. У шефа теперь лучшие игрушки.

– Прогресс, – кивнул я. – Страшная штука.

– Так вот, – он глубоко затянулся. – На хрен, Саныч? Ну вот на хрен? Ты же... авторитетом был. Уважаемый человек. Все при тебе. И так слинять? Из-за чего?

Из-за чего...

Я усмехнулся про себя. Он не поймет. Он еще молодой, голодный. А я – старый. И сытый. Вернее – нахлебавшийся по уши.

Я хорошо помнил, как вернулся из Афгана. Молодой, злой, умеющий только убивать. А страна как раз вошла в штопор. Другого пути для амбициозного и местами глупого парня с боевым опытом не было. Я попал в струю. В плохую компанию.

Прошли годы. Я вырос. Поумнел и понял: уважаемый человек – это просто мишень, на которую пока не нашли нужную пулю. Меня могли убрать свои, чтобы не делиться. Могли убрать чужие. А могли – и новые государственники, подчищающие следы.

Я устал!

Сделал паспорта, обналичил часть и свалил. А флешка... О, флешка – это чистая случайность. Мой рефлекс прихватить то, что плохо лежит. А на ней оказались пароли и счета с офшоров. Не мои. Его. Я даже не знал, что на ней, пока не открыл ее в Каракасе. Это был мой смертный приговор и золотой билет в одном флаконе.

Я мотался по миру, путал следы и осел здесь.

Бразилия оказалась идеальным место. Тихим и спокойным если есть деньги. А коррупция такая, что за деньги тебе найдут что угодно и мать родную продадут.

Но было один нюанс, эта вилла, кроме отменного вида на океан, еще была ловушкой, и возможно моей могилой. Идеальной, сделанной на заказ. Местные спецы за хороший гонорар заложили под фундамент и в несущие стены, в том числе под эту самую террасу столько взрывчатки, что хватило бы на небольшой квартал.

– Так что, Саныч? – Лютый докурил и бросил бычок на плитку. – Шеф велел спросить. Флешка где? Отдай по-хорошему. Шеф простит. Может быть.

Я медленно перевел на него взгляд.

– Флешка? – я изобразил удивление. – Ах, эта... Так я ее в океан выкинул. Сразу.

– Не верю, – отрезал Лютый.

– А зря, – я вздохнул. – Знаешь, ты прав. Скучно тут стало. Одно и то же. Океан, обезьяны, карнавалы и бразильские жопы... Спасибо, что приехали. Развлекли старика!

Лютый напрягся. Он не был дураком – понял, что я не шучу. И что я его не боюсь.

– Что ты...

– Ты вот спросил, Вадим, нравится ли мне вид. А я отвечу: вид отсюда просто убийственный. Насладись моментом!

Я видел, как его глаза расширились. Понял, значит. Его рука дернулась к кобуре, а помощники как по команде рванули вперед.

Поздно.

Мой палец уже лежал на маленькой кнопке пульта.

Я нажал.

Взрыва я не услышал. Просто вспыхнул белый свет.

Глава 1

Голова гудела. Сознание возвращалось нехотя, цепляясь за боль и обрывки чужих голосов.

– ...говорю тебе, не жилец! Прибил ты его, Семён.

– Молчи, дурак. Дышит он. Ничаго, отойдет! Просто поучил малость. Я ж не со зла...

Голоса были мужские, низкие.

Попытка открыть глаза провалилась. Веки будто свинцом налили.

– ...да какая разница, со зла или нет?

– Да он заготовку-то запорол сопляк! Я ему сколько раз показывал, как сувальду точить! А он... Криворукий.

Чего? Сувальд? Какой, к черту, сувальд?

Последнее, что помню как нажимал на кнопку. А этих двух хмырей в упор не помню. Не было их.

– Ты вот что, Семён. Если он до вечера не очнется... надо околоточного звать.

– Я из-за этого щенка на каторгу не пойду. Понял меня?

Секунда тишины.

– И что же делать?

– Что-что... Рогожей вон прикроем в углу. А как стемнеет, вытащим да в канаву скинем. Сироты десятками мрут, ну вот и помер еще один. Коли спросят скажем, сбежал. Мало ли их бегает? А ты, Федор, подтвердишь. Или ты со мной в Сибирь из-за паршивца?

Пауза. Долгая. Слышно было только, как где-то что-то скрипит.

– Подтвержу...

Усилием я заставил себя разлепить веки. Сначала правый, потом левый. Левый почему-то открылся с трудом и видел будто через пелену.

Мир ворвался мутной, расфокусированной картинкой. Пришлось моргнуть несколько раз.

Картина прояснилась.

Я лежал на боку, на чем-то пыльном и жестком. Вокруг была... комната. Небольшие окна почти под потолком, сквозь которые косыми столбами, высвечивая миллионы пляшущих в воздухе пылинок, падал солнечный свет. Пахло так же, как и слышалось: масло, металл, кислый угольный дым. Какая-то мастерская.

Под потолком тянулся длинный вал, от которого к стоявшим рядами станкам шли приводные ремни. Все очень странное и словно из музея.

В десяти шагах от меня, возле большого верстака, стояли двое. Тот, что повыше и шире в плечах, зло шипел, тыкая пальцем в сторону двери. Второй был сутулый, только и мотал головой и огрызался в ответ. Они спорили, но уже шепотом.

Что это за клоунада?

Мужики были одеты... странно. Грубые рубахи, кажется косоворотки, жилеты и сапоги. Херня какая-то. Ряженые поди.

Почему-то вспомнили школьные времена, как нас водили в театр, на пьесу Дядя Ваня. Такой же прикид был у актеров.

Это явно не Бразилия. И слишком дикие тут обезьяны… И точно не госпиталь.

Голова снова отдала болью, возвращая к реальности. Я медленно, стараясь не шуметь, повел рукой к затылку. Пальцы нащупали волосы, слипшиеся от чего-то теплого и вязкого. Кровь. Запекшаяся и свежая. Рана саднила.

Я опустил руку, чтобы рассмотреть кровь.

Это была чужая рука! Не моя! Тощая, грязная, с обкусанными ногтями. Я глянул на вторую. Такая же.

Эти... эти руки мальчишеские. Кожа на костяшках сбита, в красных, воспаленных цыпках от холода и грязной работы. Под ногтями въевшаяся грязь. Я сжал кулак. Слабый. Непривычный и явно не мой.

И в этот миг, чужая жизнь обрушивается на меня. Не как воспоминание, а как потоп.

…Деревня под Москвой. Запах дыма и земли. Низкое, тяжёлое небо. Свежий земляной холмик материнской могилы. И отец, Иван Тропарев, высокий, костлявый мужик. Стоит рядом, сжимает мою руку своей шершавой ладонью.

Эх, Сенька. В город подадимся. В столице деньгА есть.

…Смрадный подвал на Песках. Мы снимаем угол за занавеской. Вокруг нас на нарах еще десятки таких же, приехавших на заработки. Ночью воздух гудит от кашля и плача младенцев, да пьяного храпа. Отец устроился половым в трактир. Каждый день он на последние гроши покупал мыло, чтобы отмыть руки и шею, стирал единственную рубаху. Да неумело вязал черный галстук. Он уходил в темноте и возвращался в темноте. Сначала в его глазах еще теплилась надежда, потом осталась только серая беспросветная усталость. Потом пришла водка. Сначала по праздникам, потом чтобы согреться, потом чтобы забыться.

…Отец, так и не прорвался. Пьяная поножовщина в портовом кабаке из-за пролитой на кого-то кружки. Его нашли под утро в грязном переулке. Одного удара хватило. Раздели догола.

Потом…

Потом – холодный околоток. Равнодушный усатый пристав. Казенная похлебка. И ворота приюта. И было все это десять лет назад!

Воспоминания отступают, оставляя лишь чужую боль.

В голове всплывает имя, не мое, но теперь единственное, что у меня есть. Арсений Тропарев. Ну, то бишь Сеня. Сиротка из приюта князя Шаховского.

– Глянь-ка, Семён. Очухался паршивец. Жив!

Голос принадлежал тому, что был сутулый.

Я дернулся и попытался сесть. Хрен там. Тело не слушалось. Просто какая-то вата. Мышц не чувствую, ноги-руки как неродные

Бородатый мужик, Семен, кажется, облегченно выдохнул. Тот факт, что не придется в ночи таскать трупы по канавам, его обрадовал. Но тут же на физиономии бородача появилась злость. Даже скорее ярость. Так будет точнее.

– Ах ты, падаль! Щенок! – рявкнул он.

Я падаль?! Нормально!

Он собирался меня по-тихому прикопать в канаве, а теперь еще о обзывается? Вот ведь мудак.

– Притворялся, да?! Отдыхать вздумал сучоныш, пока я тут из-за тебя... – Семён наклонился ко мне ближе.

Меня чуть не вывернуло от запаха сивухи.

– Я тебе сейчас устрою, ты у меня пожалеешь, что на свет родился.!

Мозолистая пятерня схватила меня за ухо и дернула вверх.

– А-АЙ! – заорал я против воли, боль прострелила до самого затылка.

Он еще и выворачивал ухо так, что оно моглл оторваться к чертям собачьим.

Я дернулся, пытаясь освободиться. Раз. Два. Куда там. Только еще хуже сделал. От боли аж в глазах потемнело. Семён, не выпуская уха, одним рывком поставил меня на колени.

– Я тебя, гнида, научу заготовки портить! Я тебя научу притворяться!

Он замахнулся для удара, но его руку перехватил второй.

– Постой, Семён!

– Пусти я сказал! – рявкнул бородач, но второй не отступал. Одной рукой сжимал запястье своего дружка, второй тыкал в меня.

– Да он в крови весь, башку ему раскроил! Убьешь ведь дурак, и что тогда?

Семён замер, брезгливо глянул на меня. В итоге ухо все-таки отпустил.

– Тьфу тля... – Он демонстративно вытер руку о штаны. – Пошел вон отседова. Проваливай в свой приют. Считай на сегодня отработал. И чтобы завтра…

Бородач не договорил, махнул рукой и отвернулся. Типа, слов у него не хватает на такого гада как я. Федор просто покачал головой и молча зыркнул глазами в сторону выхода. Намекал, что самое время мне свалить. Пока реально не прибили…

Я поднялся с колен. Меня тут же качнуло в сторону. Ноги дрожали. В голове гул стоял. И слабость.

Слабость была особенно сильной. Ну ясен хрен. Пробитая голова никого не делает здоровее.

Уже перед выходом, прежде, чем переступить порог, я не выдержал, оглянулся. Семен активно делал вид что изучает какую-то деталь. В мою сторону не смотрел.

«Ничего, Семушка, – промелькнуло в голове, пока я ковылял к выходу. – Ответишь ты мне и за ухо, и за канаву и за щенка».

Я доковылял до двери, толкнул ее, вывалился наружу.

Свет. Яркий солнечный свет.

Пришлось зажмуриться, да еще и рукой прикрыться. И сразу грохот. Цокот, ржание, крик всё в одну кашу.

Я осторожно приоткрыл слезившиеся глаза, и ошалел.

Асфальта не было. Высоток не было.

Мимо пронеслась пролетка, обдав грязью. Бородач на козлах взмахнул кнутом и обматерил меня.

По тротуару, спешили дамы, брезгливо поднимая подолы. С этими нелепыми выступами на заднице. Вуали, шляпки. Рядом вышагивали мужчины в котелках и сюртуках, опираясь на трости.

Взгляд уперся в вывески.

«БУЛОШНАЯ». «МАНУФАКТУРА. ЧАЙ. САХАРЪ». «ЦЫРЮЛЬНЯ».

Ни одного автомобиля. Никакого гула машин не слышно. Только цокот копыт, скрип колес

и крики разносчиков:

– Воды! Кому воды студеной!

– Пирожки горячие, с пылу с жару!

Это был не сон. Во сне не бывает таких запахов. Которые били прямо в нос: едкий дым из труб, свежая выпечка, вонь из сточной канавы и вездесущий лошадиный дух.

Это был не бред. Это было слишком реально.

Я должен был сгореть заживо. Но я стоял здесь с пробитой башкой, в теле заморенного пацана.

Я умер. Но я был жив.

Новый шанс.

Я выдохнул. И впервые за эту... жизнь... ухмыльнулся.

Новая жизнь. НОВАЯ ЖИЗНЬ!!!!

Глава 2

Ухмылка исчезла с моего лица в одну секунду. Просто ‐ раз! И я уже стою в состоянии тихого охренения.

Новая жизнь? Серьезно? Да еще и мне?

Внезапно висок стрельнуло так, что в глазах поплыли чёрные круги, а ноги подкосились.

Пришлось опереться о стену дома, чтобы не упасть мордой в грязь.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, осмотрелся. Чертова улица жила свой жизнью. Ей было насрать на чумазого пацана с пробитой башкой, который того и гляди, упадёт. Если я прям здесь кончусь, даже никто не обратит внимания. Был пацан и нет пацана.

Рядом заорал какой-то мужик в кепке. Он правил лошадью, хотя лошадь не сильно устраивал такой расклад. Она била копытом и косилась на возницу, будто желала ему искренне, от всей души сдохнуть.

– Побереги-и-ись! ‐ рявкнул мужик.

Я еле успел отсрочить в сторону, чуть не намотало на колеса.

Странно, но даже сквозь подошву ощущалось насколько булыжник неровный, острый. Прямо как издевательское напоминание, что я больше не сижу в своей роскошный вилле в Рио. Что теперь у меня есть только разбитая башка, эта сраная улица, мощеная камнем и ни малейшего понимания ‐ как такое вообще возможно.

Сделав шаг вперед, я влился в поток прохожих, и глазел по сторонам, поминутно охреневая от увиденного.

Мимо меня проплывали господа в черных котелках и с тросточками, брезгливо морщась и стараясь не смотреть в мою сторону. Проносились кареты, забрызгивая грязью из-под колес.

В подворотнях жалась такая же, как я, ребятня. Чумазые, в рванье. На прохожих они косились и высматривали, что плохо лежит.

Сквозь уличный гул в голове билась лишь одна зудящая мысль: какой, черт возьми, сейчас год?

Впереди, у фонарного столба, надрывал горло паренек в съехавшем на ухо картузе. Через плечо перекинута сумка, битком набитая серыми листами.

– Петербургский листок! Свежие новости! Скандал в городской Думе! Свежие новости!

Вот кто мне сейчас все объяснит. Десяток шагов и я рядом. Пацан тут же насторожился, прижал сумку локтем и зыркнул исподлобья.

– Чего надо?

– Покажи, – хрипло попросил я, кивнув на газету.

– Пятак гони, рвань, – огрызнулся он, демонстративно отворачиваясь. – Читать, поди, не умеешь, а туда же...

Я сделал еще шаг. Газетчик дернулся, выставляя кипу листов перед собой, как щит.

– А ну не балуй! Кликну городового! Получишь тут на орехи!

Но я уже разглядел шапку. Странный старый шрифт, завитушки, яти и твердые знаки. Зато цифры понятные.

«12 Іюня 1888 года».

Мир покачнулся, и я еле устоял, тупо глядя на удаляющуюся спину мальчишки.

Это не розыгрыш. Это царская, мать ее, империя. Ни антибиотиков, ни интернета, ни ракет, ни авто.

Только жандармы, царь-батюшка и я.

Я в прошлом, твою то мать.

Висок снова прострелило. Ослепительная вспышка боли и перед глазами на секунду встала картина. Мутная, серая.

Разом нахлынули воспоминания этого тела: приют. Мой новый дом.

Я мотнул головой, сгоняя наваждение.

«Вот и новый шанс, – подумал я, зло сплюнув на булыжник. – Новая жизнь».

Похоже, в этот раз начинать придется даже не с нуля. А с глубокого, сука, минуса.

Загнанная в угол крыса. Вот кем я ощущал себя. Худой и битый, в чужом мире, в чужом теле. Дурацкое, беспомощное положение.

И тут из неказистой дощатой будки, сколоченной у самой стены дома, раздался скрипучий голос:

– Сенька! Ты, что ли? Чего застыл?

Впрочем, голос хоть и хриплый, но без явной угрозы.

Я сунул голову в будку. В лицо тут же ударило волной густого жара. Настоящая баня, только воняло не березовым веником, а канифолью, кислотой, расплавленным оловом и потом. Внутри, в тесноте, чадила маленькая железная печка, в которой докрасна раскалялся массивный паяльник. По полу были раскиданы жестяные обрезки, старые чайники, дырявые тазы.

А посреди всего этого хлама на низкой скамье сидел мужик.

Точнее, полмужика.

Ступней у него не было – обрубки чуть ниже колен. Лицо морщинистое, обветренное. В руках – запаянный чайник, который мужик придирчиво осматривал.

Висок снова прострелило болью. Мозг услужливо подкинул: Осип Старцев, он же Старка. Бывший солдат, калека, ныне – лудильщик. Вопреки прозвищу, совсем не стар – лет тридцать пять, не более.

– Ну, чего в проходе встал? А ну, заходь, – ворчливо пригласил мастер.

Я молча шагнул внутрь, пригибаясь в низком проеме.

Старка окинул меня цепким, въедливым взглядом, и нахмурился.

– А это что за украшение? – кивнул он рану. – А ну, сядь.

И указал на перевернутый ящик. Пришлось подчиниться.

Что это еще за аттракцион невиданной щедрости?

Старка отложил свой инструмент, кряхтя, придвинулся ближе. Пахло от него табаком и металлом. Сжал мою голову мозолистыми пальцами, оглядел.

Я зашипел сквозь зубы.

– Терпи, казак, атаманом будешь. Не девка, – буркнул он. – Опять этот душегуб Семен лютует? На нем пробы ставить негде, на ироде.

Мастер достал из ящика пузырек с какой-то мутной жидкостью и чистую, хоть и пожелтевшую от времени, ветошь.

– Сейчас щипать будет.

«Щипать» – это он мягко выразился.

В рану будто насыпали битого стекла и плеснули кислотой. Я вцепился в края ящика так, что ногти хрустнули, стиснув зубы до скрипа. Тело пацана хотело взвыть, но я приказал: «Молчать!»

Старка внимательно посмотрел на мою реакцию.

– Гляди-ка. А раньше бы уже слезы в три ручья лил. Взрослеешь.

Он туго, по-солдатски, перевязал мне голову холстиной.

– Ну, рассказывай. За что от мастера огреб?

– Не знаю, – хрипло соврал я.

Голос был чужой, надтреснутый.

Врать я не любил, да и отвык. Но, похоже, здесь к такому методу придется прибегать частенько.

Старка закончил с перевязкой, отстранился.ы

– Ладно. Не помрешь. Ступай уже в свой приют, а то на ужин опоздаешь.

– Дорогу забыл, – мрачно буркнул я.

Это была лучшая легенда.

Старка снова хмуро свел брови.

– Куда дорогу? В приют свой? Совсем тебе, Сенька, мозги отшибли?

Я молча кивнул. Играем в контуженого до конца.

– Тьфу ты, горе луковое... – Мужик тяжело вздохнул. – Иди прямо по этой улице, никуда не сворачивай. Дойдешь до большой площади с часовней, свернешь налево. А уж там свой желтый сарай за оградой не пропустишь.

Он махнул рукой в нужном направлении, и взялся за свой паяльник.

Я поднялся и кивнул.

Мужик ничего не ответил, да этого и не требовалось. Мне оставалось лишь выйти из душной конуры безногого солдата обратно на улицу.

В моем старом, пропитом теле краски давно потускнели, все стало сероватым, приглушенным. А здесь, все орет. Небо – нагло-синее. Солнце – злое. Кровь на повязке, которую я мельком видел алая.

Ощущения резкие. Запахи, звуки, боль. Это... раздражало. Я давно отвык, что мир может быть таким четким.

Но теперь у меня было направление и чистая, хоть и вонючая, повязка на голове. Уже неплохо!

Дорога, указанная солдатом, вывела к площади с часовней, а оттуда налево. И вот уже показался знакомый фасад.

«Точно желтый сарай, по-другому и не скажешь».

Огромный казенный дом с облезлыми колоннами у входа. Как будто психушку покрасили, ей-богу.

Высокая чугунная ограда с пиками. Над парадным входом – потемневшая от времени табличка с затейливой вязью:

«Воспитательный Домъ его сiятельства князя Шаховскаго».

Я нырнул в калитку.

Навстречу, шаркая стоптанными сапогами, шел дядька. Пожилой, с засаленным воротником рубахи и небритый. От него за версту несло махоркой. И сразу вспомнилось: Спиридоныч. Не самый худший мужик, судя по памяти.

Он лениво прищурился, глядя на меня, а потом заметил повязку. Лицо его не изменило выражения: ни сочувствия, ни удивления. Подумаешь, еще один из города с набитой мордой. Не первый и не последний…

– Опять? – буркнул он. – А ну, пошли, покажем тебя немцу нашему, пока не ушел!

Спиридоныч схватил меня за локоть и потащил внутрь. Мы углубились коридоры, и в нос ударил дух казенного заведения.

А через минуту он уже втолкнул меня в лазарет, в котором стояли несколько пустых железных коек, накрытых серыми одеялами.

Дверь снова скрипнула, и на пороге появился лекарь. Даже если бы не слова Спиридоныча, я бы все равно сразу понял, что он немец. Все как с картинки: аккуратный, подтянутый, с венчиком гладко зачесанных седых волос вокруг блестящей лысины и щеточкой усов.

Он кинул на меня короткий брезгливый взгляд.

– Ну-с, показывать, что у нас тут?

Без лишних слов сухими, жесткими пальцами содрал повязку, которую намотал Старка.

– Пфуй! Дикий работа! Вас ист дас фюр айн швайнерай? – зашипел он, разглядывая рану. – Кто это делал? Палач? – И повернулся к Спиридонычу: – Воды! Шнель! И тряпку!

Пока Спиридоныч кряхтя исполнял приказ, немец осматривал меня, как диковинного жука. Его прикосновения были сухие, быстрые, неприятно-четкие. Он быстро простучал мою тощую грудь, послушал дыхание, задрал веки.

– Голова кружится? Тошнит?

– Нет, – ответил я коротко.

Он удовлетворенно кивнул.

– Гут.

Промыв рану, смазал ее чем-то адски жгучей мазью.

Терпя боль, я только стиснул зубы.

– Шайсе, – глухо ругнулся немец. Быстро стянул края раны бинтом и бросил Спиридонычу: – Жить будет. Забирай.

Доктор тут же сложил инструмент и сухо щелкнул замком саквояжа, даже не взглянув на меня, вышел из лазарета.

Сторож выпроводил меня в коридор и подтолкнул к тяжелой двустворчатой двери. На потемневшей медной табличке значилось: «Дортуаръ воспитанниковъ мужского пола».

Створка заскрипела, и я шагнул вперед.

Огромное гулкое помещение. Стены до уровня груди закрашены в унылую коричневую краску, сплошь покрытую царапинами и затертую. Выше серая от времени побелка. Окна задраны под самый потолок и закрыты решеткой. Лишь в дальнем углу, под темным образом Александра Невского, чадила одинокая лампадка.

Воздух здесь был: тяжелый, въедливый дух немытых тел, прелого сукна и сапожной ваксы.

Внутри копошилось рыл сорок, в одинаковых казенных куртках и шароварах. Стоило двери за моей спиной захлопнуться, как гвалт начал стихать.

Четыре десятка пар глаз уставились на меня. Точнее, на белую повязку.

Расклад читался сразу, даже копаться в чужой голове не пришлось. Вон там, у самой печки, на лучшей койке развалился крепкий парень. Силантий Жигарев. Жига. При виде него мозг отозвался тупой пульсацией – всплыл страх Сеньки перед местным паханом. Вокруг Жиги кучковались подпевалы. Остальные обычные мальчишки и страдальцы.

Жига даже не удосужился сесть. Лениво скосил глаза.

– Эй, страдалец! – с наглой издевкой протянул он. – Чего с башкой, Сенька?

Рядом тут же подпрыгнул щуплый пацан с бегающими глазками:

– Видать, умище прет, Жига! Кость не держит!

Спальня хихикнула.

– Да какие там мысли! – выкрикнули с дальнего конца. – Он у Семена деталь запорол! Вот мастер его и приголубил!

Смех грохнул с новой силой. Жига выждал паузу, наслаждаясь моментом, и медленно сел на койке.

– А-а-а... Значит, Сенька у нас бракодел, – его голос разнесся по притихшему дортуару. – Руки-крюки. Таким в мастерскую путь заказан. Знаешь, куда тебя теперь пристроят? Параши чистить. Будешь за нами дерьмо выносить. Самое место тебе среди говновозов.

Все замерли. Ждали, что как всегда Сенька сейчас ссутулится, втянет голову в плечи или начнет жалко мямлить. Ждали привычного унижения.

А я не опустил глаз.

Ни злости, ни страха. Лишь глухая усталость. Мне было скучно смотреть на это.

Жига нахмурился. Самодовольная ухмылка на его лице дрогнула и сползла, сменившись растерянностью. Он не понимал в чем дело, но уловил: привычная схема дала сбой.

Я позволил тишине повисеть еще секунду и коротко, криво усмехнулся.

– Это ты теперь решаешь, кому куда путь заказан? – безразлично, спросил я. – В принцы видимо выбился. Барчук.

Лицо Жиги окаменело, не ожидал он прямого вызова.

– Подрос, что ли? Страх потерял, – прошипел он.

И уже начал подниматься с койки, а я начал прикидывать как смогу выдержать удар...

ДО-О-ОНГ!

Раздался удар колокола.

Это был сигнал к ужину, дортуар взорвался криками.

– Пошли-пошли-пошли!

– А ну, пусти!

– Не зевай, рты раззявили!

Толпа из голодных пацанов это та еще стихия. Меня подхватило этим потоком, едва не сбив с ног. Тело мотало из стороны в сторону. Я еле успевал переставлять ноги, чтобы не упасть и не быть затоптанным.

А вот Жига и его свита двигались не торопясь. Они шли не в толпе, а сквозь нее. И толпа расступалась. Иерархия мать вашу.

Гулкая трапезная, с длинными, некрашеными столами, изрезанными ножами уже ждала.

На длинном столе было приготовлено пиршество: на каждого миска серой, безликой баланды, которую здесь называли кашей, кружка бурой, едва теплой бурды, отдаленно напоминающей чай. И в центре этого великолепия главная ценность и местная валюта ломоть черного хлеба.

Не успели мы сесть, как трапезная превратилась в биржу.

В одном конце стола Грачик уже менял свой ломоть хлеба на какую-то картинку, вырезанную из газеты.

Другой кусок уходил в уплату карточного долга. Здесь это не просто еда. Это валюта.

Ко мне подкатился сопляк лет двенадцать с хитрыми глазками.

Бяшка, вспомнил я.

– Сень, а Сень, – прошипел он, пряча руку под столом. – Махнемся?

И разжал кулачок. На ладони лежали два кривых, ржавых гвоздя.

– Прекрасное предложение, – прокомментировал я ровным голосом. – И какой нынче курс гвоздя к хлебу?

Мальчишка завис и захлопал глазами. Сложное слово курс до него не дошло, и он ушел на поиски более сговорчивого.

Но мое внимание, как и внимание всей трапезной, уже было приковано к ажиотажу в дальнем конце стола. Там Трофим Кашин, медлительный увалень с толстыми губами, спорил с кем-то на чернильницу-непроливайку.

– На три куска спорим, что выпью! До дна! – багровея от азарта, ревел он.

Три куска хлеба – целое состояние. За такую сумму здесь готовы на многое. Вокруг пацанов уже собралась толпа: все гудели, зубоскалили, делали ставки.

Я смотрел на этот театр абсурда с любопытством. Три ломтя хлеба за то, чтобы наглотаться купороса и неделю гадить чернилами. Сделка века. Развлекались как могли.

Парень под одобрительный рев толпы схватил чернильницу, зажмурился и опрокинул ее содержимое в глотку. Лицо приобрело сине-зеленый оттенок. Он закашлялся, подавился, но не сдался.

Отвернувшись от этого цирка, я уже было собрался впиться зубами в свой кусок, как вдруг в паре шагов от меня раздался тихий, сдавленный всхлип.

Малец лет семи, совсем сопляк, давился беззвучными слезами. Перед ним стояла пустая миска. А рядом возвышается Жига. Он неторопливо дожевывал свой кусок хлеба и тянул руку к куску мальца.

– Тебе не надо, – ухмыльнулся он, и его свита тихо гыгыкнула. – Зубы могут выпасть.

Малыш попытался прикрыть свой хлеб ладошкой, но Жига презрительно щелкнул его по лбу и без малейшего усилия забрал добычу.

Вся трапезная наблюдала за этим молча. Сильный жрет. Закон джунглей.

Раньше я бы прошел мимо. Чужие проблемы меня не волнуют. Но сейчас...

Сейчас я видел одно. Жига только что отнял у самого мелкого, у слабого. Он – крыса. И все это видят, хоть и боятся сказать. А вот я понимал, не смогу с ним ужиться. Так, чего тянуть?

Я подошел и громко, отчетливо сказал:

– Не наелся?

Жига застыл с куском хлеба на полпути ко рту. Гогот затих. Все головы повернулись ко мне. В глазах застыло изумление.

– Что ты сказал, Сенька? – медленно переспросил Жига, опуская руку.

– Говорю, своей порции мало? У мелких отбирать – много ума не надо, – спокойно посмотрел я ему в глаза.

Лицо Жиги потемнело. Он медленно положил хлеб на стол и поднялся. Стоя парень оказался на голову выше меня и вдвое шире в плечах.

– Ты, я гляжу, и правда смерти ищешь, падаль.

И сделал шаг ко мне. Но я не двинулся, даже зная, что в драке он сломает меня. Здесь и сейчас, я дохлятина.

Значит, драки и не будет.

Я приподнял подбородок и, глядя поверх плеча Жиги, прокричал в сторону двери, где топтался дежурный дядька:

– Спиридоныч!

В трапезной повисла мертвая тишина. Слышно было, как капает вода из крана. Все замерли, даже Жига застыл на полпути, как будто не верил своим ушам.

В дверях, кряхтя, появился Спиридоныч.

– Чего орешь?

– Жигарев у младшего хлеб отбирает, – спокойно и громко доложил я.

Спиридоныч устало перевел взгляд с меня на Жигу, на плачущего мальца. Он, понятное дело, плевать хотел на наши разборки. Но ему нужен был порядок.

– Опять ты, Жигарев? А ну, отдал мальчонке хлеб и сел на место! Чтоб тихо было!

Лицо Жиги залила багровая краска, кулаки сжались. Но против «дядьки» не попрешь.

– Разошлись все! – пробурчал Спиридоныч и убедившись, что порядок восстановлен, отвалил.

Как только его шаги стихли, Жига медленно повернулся ко мне. На его лице больше нет было ухмылки. Только ледяная ненависть. Подошел вплотную и прошипел мне прямо в лицо, так, чтобы слышали все вокруг:

– Ты, оказывается, ябеда?

Хм. То-то они застыли, будто привидение увидали. Позвать «дядьку» – это нарушение закона. Стукачество. Да, подзабыл я эти понятия... Впрочем, наплевать.

– Хах, – усмехнулся я. – И это говорит тот, кто у своих, да еще у младших, последний кусок отбирает. Хуже крысы помойной.

Физиономия Жиги исказилась от бешенства.

– Нича. Ночью посчитаемся. Устроим темную, попомнишь.

Напоследок побуравив меня взглядом, полным обещания боли, он резко развернулся. Свита трусливо посеменила следом.

Неловкую тишину разорвал невысокий востроносый парень. Спица. Закадычный Сенин приятель. Бледный как полотно, он схватил меня за рукав.

– Ты чего творишь?! – прошипел прямо в ухо. – Он же калекой тебя сделает!

И потащил меня в угол. Следом, озираясь, начали подтягиваться другие. Я оглядел их, и чужая память сработала на автомате, подкидывая имена.

Высокий, нескладный Ефим – Грачик.

Коренастый, рыжий – Васян.

– Посмотрим, – ровно ответил я Спице.

От моего спокойствия пацана аж затрясло.

– Посмотрим?! Сень, ты больной? Они ж тебе темную сделают! Накинут ночью одеяло на башку и будут гасить толпой! Пока ребра не захрустят!

– Жутко ты на него смотрел, – басом вставил Васян, исподлобья сверля спину уходящего Жиги. – Будто на покойника. Только Жига зло помнит. И слово сдержит.

Я промолчал. Сдержит, куда он денется.

Я тоскливо посмотрел на свой ломоть черняшки. Так и не откусил. Жалко, сука. Но зубы и целые ребра стоят дороже.

Поймал взглядом кудрявого Бяшку, трущегося неподалеку.