Читать книгу "Заморыш"

– Эй, шустряк. Давай сюда свои гвозди. Махнемся.

Через несколько минут пришел другой дядька – Ипатыч. Пробубнил длинную, тягучую молитву по Псалтыри, от которой у меня едва скулы не свело.

– Отбой!

Лампадку притушили. Дортуар утонул в темноте. Сорок пацанов ворочались на койках. Пошел кашель, сопение, скрип.

А я лежал, глядя в темноту и не спал, ожидая.

В потном кулаке были зажаты два ржавых, кривых гвоздя.

И вдруг шорох прорезал ночную тишину.

Они пришли.

Глава 3

Ждать, пока накинут одеяло и начнут месить, превращая в отбивную, а то и делая инвалидом? Это не мой метод.

Бесшумно, как тень, я сполз с койки на ледяной пол. Секунда – сунул под одеяло тощую подушку, чтобы имитировать спящее тело.

И тут же, на брюхе, заскользил под кровать.

Видимость – нулевая. Только слух.

В каждой руке по гвоздю.

Вот они.

Мои глаза уже привыкли к темноте, и я увидел, как четыре тени отделились от угла. Шли босиком, тихо, стараясь не шуметь. Точно знали, что делают. Видимо, не впервой.

Я видел их ступни, шлепающие по доскам. Тени замерли у моей койки.

– Давай, – послышался хриплый шепот.

Они подняли руки, готовясь набросить одеяло на «подушку», и в этот момент стали максимально уязвимы.

Сейчас.

Я ударил не замахиваясь. Коротко и быстро. Целясь в самое уязвимое место – прямо в ступни.

Мой кулак с гвоздем врезался в мягкое. Я почувствовал сопротивление кожи, мышц, и тут же раздался хруст.

– А-а-а-а-ай!

Это был не крик, а поросячий визг.

Я тут же ударил второй рукой. И снова попал.

– Нога! Моя нога!

Послышался грохот. Кто-то из них рухнул на пол.

– Тихо, суки! Заткнитесь! – зашипел Жига, но было поздно.

Визг разорвал ночную тишину. Весь дортуар взорвался сонными воплями, кто-то испуганно взвыл.

В коридоре послышался топот и грозный рев Спиридоныча:

– А ну, что там за чертовщина?!

Пока Жига в панике пытался заткнуть рты своим шакалам, я рванул гвозди назад. Капли крови попали мне на руки.

Не медля ни секунды, я вытер гвозди о нижнюю, пыльную сторону матраса и сунул в щель в полу.

В тот самый миг, когда Жига пытался оттащить скулящих подельников от моей кровати, я выскользнул из-под нее с противоположной стороны. Прыжок на койку – под одеяло. Сжаться в комок.

Все заняло не больше двух секунд.

Дверь распахнулась, и Спиридоныч ворвался внутрь с раскачивающейся в руках керосиновой лампой. По спальне замелькали косые, ломаные тени.

– Что случилось?! – взревел он.

Лампа осветила картину всеобщего хаоса.

Жига, белый как полотно, стоял над двумя корчащимися телами. Его шестерки скулили и зажимали ступни, а вокруг быстро расползались темные, липкие лужи крови.

– Он... он... – один из раненых, тот, что с крысиными глазками, ткнул в меня пальцем. – Это Сенька! Он нас… Порезал чем-то!

Спиридоныч медленно повернулся ко мне.

Я сидел на койке дрожа, адреналин бил так, что и симулировать не пришлось, и хлопал «испуганными» глазами.

– Что?.. – пролепетал я. – Я... я не знаю... спал... А они... А они как закричат...

Жига, поняв, что отпираться бесполезно, пошел в атаку:

– Он, Спиридоныч! Он нам «темную» устроил! Мы просто мимо шли!

«Мимо шли. Втроем. К моей койке. Ага», – мелькнула в голове мысль.

Спиридоныч тоже был не дурак и перевел тяжелый взгляд с Жиги на меня. Потом на кровавый след, который тянулся от моей койки к раненым.

Дядька медленно подошел. Наклонился, поднял лампу.

– А ну, руки покажь.

Я протянул ладони – грязные, в саже и пыли, которую успел собрать под кроватью. Но не в крови.

Спиридоныч посветил под кровать. Пусто. Посветил на пол. Кровь.

– Порезал, говоришь? – устало спросил он у раненого.

– Да! У него нож был! – взвыл тот.

– И где он? – Спиридоныч обвел дортуар взглядом. – Нет ничего.

Он все понял. И уж, конечно, сообразил, кто начал. И чем кончилось. А потому тяжело вздохнул.

Ему нужен был порядок, а не справедливость.

– Так... – протянул дядька. – Этих двоих – в лазарет. С утра немчик придет, посмотрит. Ты, Жигарев, их и потащишь. А ты, – ткнул он пальцем в меня, – Тропарев... в карцер. До утра.

– За что?! – пискнул я, идеально играя обиженного.

– За то, что не спишь, когда положено! – рявкнул Спиридоныч. – И без завтрака! А ну, пошел!

Он грубо схватил меня за локоть и вытолкал в коридор, я едва успел схватить одежду. Зато брел впереди него в ледяную «холодную» каморку, едва сдерживая ухмылку.

Карцер и без завтрака.

За две пробитые ноги «шакалов» Жиги?

Дешево отделался. Очень дешево.

Дверь карцера захлопнулась с противным лязгающим звуком. Ключ повернулся в замке.

– Сиди, – донесся усталый голос Спиридоныча. – И остынь.

Шаги удалились. А я остался один в простом каменном чулане под лестницей. Метр на полтора. Вместо мебели – голый пол. Вместо окна – щель под дверью.

Быстро одевшись, сел на ледяной пол, прислонившись спиной к такой же ледяной стене. Адреналин отпускал, и тело начало мелко дрожать. Холодно. Но я все равно усмехнулся в темноту, и, закрыв глаза, начал прокручивать сцену «темной». Все прошло чисто. Я ударил из укрытия. Спрятал оружие. Спиридоныч знает, что это я. Жига знает, что это я. Весь дортуар знает, что это я.

Но доказать никто ничего не сможет. А это главное.

Спустя пару минут, я отрубился, свернувшись калачиком на каменном полу.

Разбудил меня лязг ключа в замке. Я открыл глаза. Темнота. Полная, густая.

Дверь карцера со скрежетом открылась. В проеме стоял Спиридоныч, держа в руке керосиновую лампу. Тусклый свет выхватил меня из мрака и заставил зажмуриться.

– Выходи, Тропарев.

Его голос был хриплым ото сна.

Я молча поднялся. Тело затекло и не слушалось.

– Который час? – хрипло спросил.

– Пятый, – буркнул Спиридоныч. – До подъема еще час.

Он не стал ничего объяснять. Просто ткнул меня в спину:

– Топай.

Мы пошли по гулким, абсолютно темным и ледяным коридорам. Только лампа бросала дрожащие тени на стены. Сквозняк гулял вовсю.

Зачем возвращать меня до подъема?

Ответ пришел сам: чтобы не было шоу. Спиридоныч – старый служака. Он убрал «проблему» ночью и вернул меня на койку, чтобы окончательно «замазать» неприятную историю, случившуюся в его дежурство. Теперь все тихо-мирно, будто ничего и не было. А тем дурачкам, что сейчас в лазарете, наверняка прикажет отвечать, что сами себе ноги ссадили. Доказательств же нет! Ну и все. Он гасил конфликт как мог.

Вот и двустворчатая дверь дортуара.

Спиридоныч приложил палец к губам: что было совершенно излишне – я и не собирался шуметь, – и осторожно, стараясь не скрипеть, приоткрыл одну створку ровно настолько, чтобы дать мне протиснуться.

– И чтоб тихо у меня, – прошептал он мне в спину. – Понял?

Я кивнул и скользнул внутрь.

Дверь за спиной так же бесшумно закрылась.

Дортуар.

Было почти темно. Единственный источник света – крошечная лампадка, теплящаяся в углу под образом.

Вокруг стоял ровный гул. Сонное сопение, покашливание, кто-то бормотал во сне. Сорок пацанов спали мертвым сном.

Я на цыпочках, как в прошлой жизни через минное поле, пошел к своей койке. Места «шакалов» были пусты. Их, очевидно, оставили в лазарете.

Мельком глянув на койку у печки, я не понял, спит Жига или нет, и молча лег к себе, накрывшись колючим одеялом и не заметив, как уснул.

Утро началось без предупреждения.

Дверь в дортуар распахнулась, и вошел Ипатыч. В руке он держал палку.

– Подъём! – взревел дядька. – Что, бисовы диты, кажного отдельно поднять надо?

Он пошел по проходу, лупя палкой по кроватям. Короткий, злой удар по железной спинке – д-д-дзинь! Еще один по второй – д-д-дзень! Лязг, визг металла и грубый окрик – вот из чего состояло утро в этом доме.

Сонные, мы сползли с коек.

Голова раскалывалась.

Я осторожно коснулся повязки. Она намокла. Черт. Ночь на ледяном каменном полу карцера даром не прошла. Рана снова открылась и кровоточила. На колючем сером одеяле расплылось темное, почти черное пятно. Свежее.

Отлично. Просто отлично.

Одевшись, все высыпали в умывальную комнату – длинное, холодное помещение с каменным полом. В центре громоздилась огромная медная лохань, сияющая, как самовар, с тремя кранами, из которых тонкой струйкой цедилась ледяная вода.

Обычный утренний хаос. Младшие брызгались и визжали, старшие угрюмо толкались.

Но не вокруг меня.

Вокруг меня было пустое пространство. Вакуум.

Я подошел к лохани, и толпа, гудевшая там, молча расступилась. Прям как Красное море перед Моисеем, если бы Моисей был чумазым заморышем с пробитой башкой.

Никто не толкал, никто не лез, все только косились на меня: кто-то испуганно, кто-то с любопытством.

Я спокойно поплескал в лицо ледяной водой, смывая запекшуюся кровь с морды и шеи, чувствуя на себе десятки взглядов. Кажется, ночью мне удалось изменить правила. И теперь пацаны пытались понять новые.

Судя по памяти Сеньки, сейчас нас должны были погнать в мастерскую. Эх, как не хочется! Встреча с мастером Семёном... Снова пробитая башка – это в лучшем случае. И дорогу я помнил смутно.

Но тут в коридор вошел человек, не похожий на здешних дядек. Невысокий, русоволосый, с аккуратной бородкой, пенсне и умными глазами.

Сенькина память подсказала – воспитатель, Владимир Феофилактович. Он же преподавал грамматику. Учитель прошел мимо, и его взгляд остановился на мне, на свежей кровавой повязке. Он нахмурился.

– У Глухова схлопотал? Опять Семен? – тихо спросил он.

Я молча кивнул: представился отличный повод свалить все на Семёна.

– Скотина. Каторга по нему плачет, – так же тихо обронил он.

Через минуту он вышел на середину зала, поблескивая стеклышком пенсне.

– Слушать всем! Сегодня – воскресенье. Посему на работы никто не идет. Сейчас строимся и отправляемся в церковь на литургию.

Воскресенье.

Я с облегчением выдохнул: один день передышки. Подарок, мать ее, судьбы.

Нас вывели на плац и построили в колонну по двое. Я зябко поежился, пряча руки в рукава куцей курточки, и вновь поискал глазами Жигу. Он стоял в дальнем ряду, причем «свита» пацана заметно поредела. Двоих, тех самых, с пробитыми ногами, в строю не было – очевидно, они валялись в лазарете у немца. Но Жига стоял не один, его окружали другие прихлебатели.

Тут из боковой двери главного здания высыпала еще одна колонна. Девочки.

Такие же серые, одинаковые фигуры в длинных платьях и платках. Они построились отдельно и принялись шушукаться, искоса поглядывая на нас. Память Сеньки подсказала: они живут на втором этаже, и миры наши почти не пересекаются. Еще один элемент этой тюрьмы, который предстояло изучить.

– Шагом!

Мы потопали по булыжнику к приютской церкви.

Внутри храма было тепло и сумрачно. Сладковатый, удушливый запах ладана и топленого воска ударил в нос, въедаясь в одежду. Голос батюшки, усиленный акустикой сводов, гудел монотонно, как трансформатор, – непонятные, тягучие слова на церковнославянском перемежались песнопениями.

После нас по одному повели на исповедь – обязательный ритуал перед причастием. Мы выстроились в очередь к попу в золотистом одеянии. Большинство каялись без особых подробностей, так что очередь двигалась быстро. Наконец настал мой черед.

– О чем покаяться хочешь, сын мой? – спросил немолодой, сильно уставший от выслушивания чужих грехов священник.

Гм. И что ему ответить? Вспомнить грехи за все свои прожитые годы?

– Даже не знаю! Если все припомнить – так и до ночи не перескажу!

Поймав недоуменный взгляд батюшки, тут же поправляюсь:

– Ну, это, грешен, в общем… С гвоздем тут шалил, царапал где ни попадя. И девок голых представлял...

– Ночные мечтания от себя отринь! – строго указал священник, накидывая на меня странное узкое покрывало. – Отпускаются грехи рабу божию Арсению, вольные и невольные…

Наконец эта канитель закончилась. Началась другая – литургия. Я стоял и тупо смотрел в стриженые затылки товарищей по несчастью. Я не верил в Бога ни в прошлой жизни, ни тем более в этой. Ведь, по их представлениям, перерождения не существует, не так ли? Ну вот… А я очень наглядно убедился совсем в другом. Так что весь этот ритуал казался мне бессмысленной тратой времени. Но я стоял, крестился, когда крестились все, кланялся, когда кланялись все. Мимикрия!

А между тем скользил взглядом по стриженым затылкам товарищей по несчастью и вдруг наткнулся на другой взгляд. Одна из девочек неотрывно смотрела на меня из женской половины.

Худенькое лицо, огромные, тревожные глаза. Память Сеньки услужливо подбросила: Даша.

Служба закончилась. Упорядоченные колонны на выходе смешались в гудящую, толкающуюся толпу. В этой сутолоке девочка и настигла меня. Маленькая, быстрая тень.

– Ну ты отчаянный, Сенька, – раздался у самого плеча быстрый шепот.

Я повернулся. Ее лицо было совсем рядом.

– Ты с Жигой-то... Он тебя теперь не оставит. Да и в мастерской... там ведь еще хуже. Мастера не зли. Сильно он тебя стукнул?

Я кивнул на свою повязку.

– Дырка в башке – вот она.

Даша покачала головой, ее огромные глаза сделались еще больше.

– Ты это брось – его злить! Он, говорят, и так до драки лютый.

По-хорошему, мне бы испугаться. Но что-то внутри только криво усмехнулось.

«Лютый до драки мастер?» Ой, божечки… Меня пару дней назад разорвало на куски взрывом. И после этого бояться какого-то ушлепка?

Кажется, Даша увидела все по моему лицу. Взгляд ее затуманился, что придало лицу задумчивое выражение.

– Странный ты какой-то стал, Сеня. Чудной. Как будто и не ты вовсе, а пришлый какой-то.

Сзади раздался чей-то смешок, похоже, Спицы.

Тут Дашу дернула за рукав надзирательница, и она исчезла, вернувшись в свой строй.

А я замер.

Пришлый.

Как в воду глядела. Почуяла чужака. Значит, моя маскировка не так уж и хороша. Нужно быть осторожнее.

Вернувшись в знакомые желтые стены приюта, мы не успели разуться, как послышался знакомый до-онг. Завтрак.

Толпа снова понеслась в трапезную. Я пошел последним. Мое тело мотало из стороны в сторону от слабости, но я заставил себя идти ровно.

На раздаче мне молча сунули миску с серой жижей и кружку бурды. Я не двинулся.

– Тропарев, ты чего застыл? – рявкнул Ипатыч.

– Мне Спиридоныч сказал – без завтрака, – спокойно ответил я.

Ипатыч удивленно крякнул, но тут же потерял ко мне интерес.

– Ну, без завтрака так без завтрака. Проваливай отсюда.

И вот оно, главное последствие.

Я стоял у стены трапезной, пока сорок рыл чавкали, поглощая горячую баланду. Живот сводило от голода. Тело требовало топлива – пусть даже такого скверного, как местная похлебка.

Жига жадно ел, не смотря в мою сторону. Но я знал, что он чувствует мой взгляд.

И тут замечаю движение.

Ко мне, стараясь не привлекать внимания, боком протиснулся Васян. Тот, что вчера хмуро предупреждал относительно Жиги.

Пацан прошел мимо и «случайно» толкнул меня.

– Не зевай, ворона, – пробурчал он не глядя.

И в тот же миг я почувствовал, как в мою руку уперлось что-то твердое и теплое.

Я сжал кулак. Прикрыв добычу телом, посмотрел на ладонь.

Ломоть черного хлеба.

Я поднял глаза. Васян уже сидел на своем месте и хлебал кашу, будто ничего не произошло. Кивнув в пустоту, я быстро спрятал хлеб за пазуху.

После завтрака нестройной толпой нас выгнали обратно в казарму. И уже там, забившись в уголок, я торопливо, до крошки, сжевал подаренный Васяном хлеб, показавшийся мне самым вкусным блюдом, съеденным за многие годы. Нет, не таким вкусным, как тушенка с перловкой, сброшенная с Ми-восьмого на ту высоту под Калатом, когда мы четыре дня держали оборону от духов – ее вкус и запах я помню до сих пор. А вот фуагра с флёр-де-сель, луковым конфитюром и инжирным вареньем, когда-то презентованное мне в Гай Савой на набережной Конти как лучшее блюдо Франции, казалось пустой травой в сравнении с этим странным, кислым на вкус, клеклым хлебом. На душе сразу потеплело. Жаль только, порция такая же маленькая – прям как фуа-гра в Гай Савой…

После пришлось идти в классную комнату. Едва мы расселись, как в зал пошел батюшка Филарет Фомич – не тот, что служил литургию, а наш, приютский. Гигант с гривой черных волос, густой бородой и красным носом. От него слегка попахивало вином.

Начался урок Закона Божьего.

Батюшка Филарет объяснял что-то про дары, ниспосылаемые небом. Голос у него, вопреки ожиданиям, был тонкий и гнусавый. Говорил он медленно, тягуче, скучно. Под его монотонное бормотание слипались глаза.

Я не слушал, думая о своем. Передо мной были три угрозы. Одна – здесь, в лице Жиги. Вторая – снаружи, в мастерской Глухова. И третья – в Даше, которая почуяла «пришлого».

– Тропарев!

Тонкий голос батюшки вырвал меня из размышлений. Все обернулись.

– О чем я только что говорил, отрок?

Я молча встал. Память зияла пустотой. Мозг был занят не библейскими притчами, а вполне земными проблемами выживания.

– О дарах, батюшка, – ответил я.

– Именно, – елейно улыбнулся он. – И какой главный дар божий для человека?

Тишина. Я посмотрел в его маслянистые, бессмысленные глаза. В них не было ни веры, ни доброты.

– Хлебная нехлопотная должность, батюшка, – вежливо так, смиренно ответил, наблюдая, как наливается багровой краской его лицо.

Глава 4

По классу пронесся смешок. Лицо Филарета покраснело от гнева. Он, ясное дело, ожидал услышать жизнь или душа бессмертная, а не вот это вот...

Ну зачем я это вякнул? Черт, как ни стараюсь я мимикрировать под Сеньку, все равно настоящая сущность так и лезла наружу. Чую, так и прозовут меня Пришлым.

И правильно сделают.

– Молчать! – истерично, совсем не по-богатырски взвизгнул он.

Огромная туша нависла надо мной. Здоровенный кулак с грохотом опустился рядом. В нос ударил запах перегара.

– Что ты сказал, паршивец?! – Гнусавый голос сорвался на фальцет. – Ересь! Бесовщина! Ты где этого набрался, а?!

Его толстый, как сарделька, палец ткнул мне почти в глаз, я еле успел отшатнутся.

– Ты в доме призрения, а не в кабаке портовом! Гордыня твой разум помутила, отрок! Я из тебя эту дурь выбью! Молитвой! Постом! А нужно и розгами!

Я молча смотрел на его трясущуюся бороду, в которой застряли хлебные крошки. Он вызывал у меня только чувство омерзения. Сытый сволочь.

Он отступил на шаг, тяжело дыша, и смерил меня презрительным взглядом.

– Наказан будешь ты, – наконец обронил Филарет и вывел что-то в классном журнале. – Вот тебе епитимия: вечером десять раз читаешь Отче наш. А служитель проверит!

Плевать. В этом мире необходимо не знание катехизиса, а умение держать удар. И этот экзамен я пока сдавал успешно.

После урока Закона Божьего начиналась уборка. Нас вооружили ведрами, тряпками и щетками.

Я не лез вперед, присматривался и наблюдал за происходящим, запоминая и мотая на ус.

Огромный дортуар превратился в муравейник. Младшие, подгоняемые окриками, таскали воду, терли полы, выбивали пыль из матрасов. Под половиками обнаружились противные рыжие тараканы. Их потоптали, пошугали вениками, и на этом все закончилось. До появления дихлофоса оставалось еще много-много лет.

Старшие разделились на две группы.

Одни – такие, как Спица или Грачик – работали безропотно. Их цель была в том, чтобы день прошел без неприятностей. Сделал, что велено, и тебя не трогают.

Другие, Жига и его прихлебатели, делали вид, что выше этого. Жига картинно опирался на швабру и раздавал указания, хотя сам и пальцем не шевелил. Его свита лениво размазывала грязь по углам, всем своим видом показывая, что это не царское дело.

Дядьки на это смотрели сквозь пальцы. Здесь, как в тюрьме, у администрации был молчаливый договор с верхушкой заключенных. Они поддерживали порядок, а администрация закрывала глаза на их мелкие привилегии.

Приборка была еще не закончена, а с улицы уже донесся крик:

– Едут! Едут!

Все бросились к окнам. К парадному входу подкатила изящная пролетка. Из нее с помощью лакея выплыла дама в пышном черном платье и шляпке с вуалью, а следом выбрался господин в котелке и с тросточкой.

Начальство явилось.

Через минуту в дортуаре началась суета. Дядьки и воспитатель, Владимир Феофилактович, носились, выстраивая нас в две шеренги. Лица у них были подобострастные и напряженные.

Наконец гости гости вошли.

Впереди была Анна Францевна, председательница Совета Попечителей. За ней – господин управляющий нашим дурдомом, Мирон Сергеевич.

Она не шла, а плавно скользила по паркету. Высокая и сухая, как цапля. Из-за модного турнюра корма у дамочки отклячивалась, что на нее можно было смело ставить поднос с чаем – не прольется. Лица за вуалью было ни черта не разобрать, сплошное пятно. Она еще рта не раскрыла, а ты уже чувствуешь, что натоптал, должен денег и вообще зря на этот свет появился.

За ней следовал господин управляющий, Мирон Сергеевич. Сюртук на нем сидел безукоризненно, а к нему прилагались манишка, атласная жилетка и тщательно выглаженные брючки, из-под которых выглядывали носы начищенных до блеска штиблет. Аккуратные, подкрученные на концах усики и тросточка с костяным набалдашником, которую он держал, довершали образ человека, уверенного в своем положении.

Перевидал я таких хмырей. В глаза всегда улыбается, да в друзья набивается. И ради своей выгоды и мать родную продаст. В общем гладко стелет да жестко спать.

Едва переступив порог, Анна Францевна приподняла к лицу кружевной платочек.

– Quelle odeur, mon cher... – донесся до меня тихий, с проносом шепот по-французски. – Какой запах, мой дорогой...

– C'est inévitable, madame. Mais regardez leur ordre, – так же тихо ответил Мирон Сергеевич, указывая кончиком трости на наши замершие шеренги. – Это неизбежно, мадам. Но посмотрите на их порядок!

Они шли вдоль строя, осматривая нас, как скот на ярмарке. Дама брезгливо морщила носик. Управляющий тыкал тростью в угол, где было плохо вымыто. Они обошли все: дортуар, трапезную, лазарет. Задавали вопросы воспитателю тихими, но требовательными голосами.

Закончив осмотр, Мирон Сергеевич вышел на середину залы и стукнул тростью по полу, требуя тишины.

– Юноши! – начал он, обводя нас взглядом. – Рад видеть вас в здравии. Помните, ваш первейший долг – усердно молиться Господу Богу нашему и быть беззаветно преданными государю императору Александру Александровичу. Во всем проявлять послушание вашим воспитателям и их помощникам.

Он сделал паузу, давая время словам впитаться в наши молодые умы.

Я невольно потрогал запекшуюся рану на голове. Нихрена себе в здравии! Меня вообще-то чуть не убили.

– И самое главное, – картавя продолжил господин управляющий. – Вы должны питать в сердцах своих бесконечную благодарность господам попечителям, – он слегка кивнул в сторону молчаливой Анны Францевны, – чьим неустанным радением имеете кров и пищу.

Закончив, брезгливо кивнул Ипатычу, стоявшему с корзиной.

Нам велели подойти. Из корзины выдали подарки: по одному крошечному прянику и яблоку.

Прям аттракцион неслыханной щедрости!

– А теперь, воспитанники, – объявил Владимир Феофилактович, обращаясь к нам с нарочито бодрым видом, – мы должны выразить искреннюю признательность нашим благодетелям! Повторяйте за мной!

Он сделал глубокий вдох, принимая торжественную позу.

– Благодарим…

– Благодарим… – нестройно, как будто через силу потянулось по рядам.

– …От всей души и сердца…

– …от всей души и сердца… – Кто-то хихикнул сзади.

– …за заботу и труды…

– …за заботу и труды… – глухими, неискренними голосами тарабанили воспитанники.

– …господ попечителей!

– …господ попечителей!

Вздох облегчения пронесся по рядам. Наконец-то. Уверен, никто тут не ощущал ни капли благодарности. Лишь облегчение от того, что эта показуха наконец закончилась.

– Теперь, Анна Францевна, позвольте сопроводить вас в девичье отделение! – произнес Мирон Сергеевич, слащаво улыбаясь даме и предлагая взять его под руку.

Как только взрослые удалились осматривать девичье отделение, все разительно изменилось. Все превратились в толпу вопящих дикарей.

Кто-то зарычал диким голосом:

– На шарап!

Что тут началось… Десятки рук начали выхватывать друг у друга угощение.

Мгновенно образовалась свалка. Кто-то дрался за укатившееся яблоко, другие, как стая голодных волков, набрасывались на тех, кто успел что-то спрятать. Визг, ругань, глухие удары. В углу несколько человек повалили одного на пол, и тут же на ровном месте образовалась куча-мала. Дикари!

Я успел отскочить в сторону и быстро съесть свой пряник, а яблоко припрятать за пазуху, и после чего принялся следить за происходящим.

Взгляд зацепился за чей-то пряник, который отлетел в сторону, и я тут же кинулся туда и выцепил его из общей свалки, пока остальные еще не сообразили, что к чему.

Сжимая в кулаке твердый, как камень, но пахнущий медом барский презент, я отошел в сторону. Васян, как и я, в свалку не полез. Он смог сохранить свой пряник и теперь стоял у стены, намереваясь, очевидно, насладиться им. И в этот самый момент к нему подскочил щуплый, вертлявый Данилка Хорек, один из шестерок Жиги.

Рывок – быстрый, крысиный. И пряник перекочевал из руки Васяна в лапу Хорька. Тот, не отходя, тут же запихал его в рот целиком, давясь и отчаянно работая челюстями.

– Ты!.. – медведем взревел Васян и попер на Хорька, сжимая кулаки.

Но тот, едва проглотив добычу, уже шмыгнул за спину хозяина. Жига, наблюдавший за сценой с наглой, хозяйской ухмылкой, лениво выставил руку, преграждая Васяну путь. Он ничего не сказал – просто посмотрел. Одного этого взгляда было достаточно, чтобы остановить разъяренного парня. Васян замер в шаге от обидчика, тяжело дыша, как загнанный бык. Бессильная ярость исказила его веснушчатое лицо.

Недолго думая, я шагнул к нему.

– На.

Васян медленно повернул голову. Глаза его еще метали молнии. Он посмотрел на пряник в моей протянутой руке. Недоумение на его лице сменило гнев.

– Ты чего?

– Ну, ты же мне хлеб давал? Давал. Ну вот: ты – мне, я – тебе, – слегка улыбнувшись, объяснил я. – Все по-честному.

Васька, недоуменно моргая, смотрел то на пряник, то на меня. Мы оба понимали, что моя благодарность вовсе не равноценна его благодеянию: хлеб-то мы едим каждый день, а вот пряники эти дети видят хорошо если раз в год.

– Ладно, спасибо, Сеня! – наконец хрипло выдавил он и осторожно, почти бережно, взял пряник своей огромной пятерней. Несмотря на скупую благодарность, я понял, что он этот момент вряд ли когда-нибудь забудет.

Анна Францевна и Мирон Сергеевич пробыли в девичьем отделении недолго и покидали приют, сопровождаемые воспитателями и воспитательницами. Наконец начальство уехало, провожаемое поклонами, многочисленными благодарностями и деланными улыбками дядек и воспитателя. Пролетка скрылась за воротами, и напряжение, стягивавшее воздух, лопнуло.

Теперь возвратившиеся с улицы служащие приюта не таясь обсуждали итоги визита. У самых дверей, не думая, что их кто-то слышит, переговаривались воспитатель Владимир Феофилактович и дядька Спиридоныч, Сделав вид, что подбираю что-то с пола, я бочком-бочком технично протиснулся к ним, прислушиваясь.

– Уф-ф, отбыли, – с облегчением выдохнул Спиридоныч, вытирая потный лоб.

– Не то слово, – устало отозвался воспитатель, поправляя пенсне. – Только визит этот добром не кончится. Слышали, о чем в кабинете говорили?

– А чего там слышать? – хмыкнул Спиридоныч. – Я по-хранцузски, конешно, не разумею, но давно всем ведомо, что у них одно на уме – экономия. Деньгу велено меньше давать. Было тринадцать копеек в день на душу, а теперь на восемь велят кормить. На восемь, Владимир Феофилактыч! Это ж вода одна будет, а не похлебка.

Воспитатель побледнел.

– На восемь копеек? Ужасно. Я отказываюсь это понимать. Дети и так едва на ногах держатся!

– То ли еще будет, – зло процедил дядька. – Рукоделье девичье – все на продажу, до последней нитки. А с учителями, слыхал? Рассчитываться собрались так, чтобы наших же воспитанников им в услужение по очереди давать. За уроки, значит.

– Ну, это уже работорговля, а не попечительство! – взорвался воспитатель. – Безобразие! Я отказываюсь в этом участвовать! – И направился на улицу.

– Им там, наверху, виднее, – махнул рукой Спиридоныч. – Сказали сократить – вот и сокращают.

Услышав это, я только головой покачал. Да нас тут и так кормят на отвали – какая еще экономия?

Вдруг взгляд Спиридоныча остановился на моей физиономии.

– Тропарев! А ну пойди сюда!

Сделав лицо попроще, я подошел, делая вид, что просто прогуливаюсь.

– Чего тут уши греешь? – без церемоний спросил дядька, с нехорошим прищуром глядя на меня.

– А я че? Я ниче! – с честными глазами ответил я.

Спиридоныч смерил меня взглядом, в котором ясно читалось «я тебя, сучонок, насквозь вижу».

– Ну, смотрю, тебе делать нечего. А батюшка Филарет тебе епитимью назначил – десять раз «Отче наш» читать. Начинай!

И тут я понял, что попал. В прошлой свей жизни я не был религиозен.

В голове – абсолютная пустота. Вакуум.

– Я жду, – проворчал Спиридоныч, доставая кисет и начиная делать самокрутку. Нужно было что-то делать. Я откашлялся.

– Отче наше… – Голос прозвучал хрипло и чужеродно. – Иже еси…

И тут случилось странное. Как только я произнес эти первые, вымученные слова, что-то щелкнуло. Тело, долбившее эту молитву каждый день годами, взяло свое, и слова сами полились из меня.

– …на небесех! Да святится имя Твое, да придет Царствие Твое…

Я говорил как заведенный. Монотонно, без интонаций. А сам был лишь внешним наблюдателем, слушающим, как тело отбивает заученную программу.

Спиридоныч прикурил и затянулся. Он слушал, и лицо его было мрачным.

– …и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем…

– Стой! – рявкнул он.

Я замолчал на полуслове.

– Ты что мне тут скороговорку устроил? – презрительно процедил он. – Давай с чувством молись, а не тарабань!

– Да нормально я молюсь! – возмущенно ответил я.

– Ты мне тут не дерзи! – прорычал Спиридоныч. – Совсем, я гляжу, от рук отбился! На Выборгскую сторону захотел?!

Память сразу подсказала, что такое «приют на Выборгской стороне», и по спине пробежал холодок… По слухам, это место, где возами расходуют розги.

– Там тебе быстро и гордыню, и бесовщину твою из башки выбьют! – зло прошипел дядька, нависая надо мной. – Там из тебя человека сделают! Шелковый будешь!

И я понял, что нужно изменить тактику. Прямо сейчас, пока реально не схлопотал серьезных неприятностей.

Поднял на него глаза, изобразив самый смиренный вид.

– Я, когда вслух начинаю молиться, все мысли разбегаются. Только слова на языке. А вот когда про себя, каждое слово до самого сердца доходит. Можно, я про себя буду молиться? Чтобы, значит, по-настоящему было!

– Про себя, значит… – проворчал он, уже не так уверенно. – Чтобы дошло, значит… Ладно, – махнув рукой, наконец буркнул он. – Читай про себя, хрен с тобой. Но до самого отбоя чтобы сидеть и не шевелиться!

Он круто развернулся и не оборачиваясь пошел к выходу.

Ну наконец-то! Вместо этого невнятного бормотания хотя бы можно посидеть и спокойно подумать. А подумать мне было о чем!