Читать книгу "Блокада снится мне ночами"

Смерть Сергея Канцырева

Хороший был у меня приятель Серёга Канцырев. Но однажды мы с ним поссорились, крепко и надолго, хотя и дружили много лет.

Жили мы в одном посёлке, дома стояли рядом, разделял их старый ветхий забор, в котором мы выбили рейки, чтобы было ближе ходить друг к другу. А между домами нами были проделаны тропы, все их изгибы и топкие места мы знали наизусть.

Дружба наша началась ещё задолго до школы. Сергей был старше меня на семь дней, чем очень гордился. При случае всегда говорил: «Слушайся, я ведь старше тебя». И в семье он был из детей старшим, а их было четверо – и все пацаны. Управлялся он с ними толково: на улицу все выходили – обуты, одеты и накормлены. Да и у самого ещё оставалось время, чтобы нам с ним поиграть и заняться своими делами.

А дел у нас было много. Дня не хватало. Зимой, порой до темноты, катались на лыжах и до такой степени отмораживали руки, что потом долго отмачивали их в холодной воде, стиснув зубы от страшной боли. Иногда, возвращаясь домой с береговых гор, увлекались заячьими следами. Следов было много, и мы пытались понять их смысл: угадать, кто из зайцев куда и зачем ходил. А ещё лучше было – посмотреть на него самого, белого и пушистого, увидеть, как будет он от нас улепётывать, поднимая вихрь мягкого снега.

В дни, когда стояли лютые холода или мела позёмка, я обычно приходил к нему домой, мы запирались в его комнате и часами рассматривали книги из библиотеки его отца. Отец у него был рабочим: высокого роста, молчаливый, он очень любил детей и книги. Работали они с матерью на одном заводе в Новой Деревне, на работу уезжали рано, возвращались затемно. Зато в воскресные дни Серёжке было не до меня – они всем семейством чем-нибудь занимались или уезжали кататься на американские горы.

Мы оба рано научились читать, и когда пошли в первый класс школы в Лисьем Носу, учиться нам было легко. Мы оба были отличниками. Меня почему-то называли «гогочка», наверное, оттого, что я носил матросский костюм и короткие штаны. У Серёги уже были брюки, он выглядел старше, но интересами мы жили едиными.

Во втором классе увлеклись шахматами, часами просиживали за шахматной доской, отыгрывая друг у друга партию за партией, и никогда не ссорились. Летом целыми днями пропадали на заливе: на самодельном плоту, у пирса, ловили рыбу, жарили её на костре и всё делили поровну. К четвёртому классу повзрослели, начали сочинять стихи, на уроках переписывались с девчонками и всерьёз думали о будущем.

Год был предвоенный, но об этом никто не подозревал. Все жили хорошей трудовой жизнью. В апреле 1941 года мы были друг у друга на дне рождения. Его мама к этому дню любила печь пироги с рыбой: родом она была из Осташкова. В моём доме пекли пироги с капустой. И везде в изобилии было варенье: малиновое, брусничное, клюквенное. Прошли майские праздники. В посёлке была демонстрация, мы оба шли в колонне барабанщиков. Сдали экзамены за четвёртый класс с похвальными грамотами и успешно готовились к вечеру, который должен был состояться в конце мая, в честь окончания учебного года.

Мы с Сергеем готовили пьесу про пограничника Карацупу и его собаку. Действие проходило на границе, где хитрый враг, надев на ботинки кабаньи копыта, должен был незаметно границу перейти и совершить много диверсий. Но чётко несут службу пограничник Карацупа и его верный друг собака: они обезвреживают врага и доставляют его на заставу.

В пьесе в разных действиях должны были участвовать несколько человек, но главные роли играли: я – пограничника Карацупу, и Сергей – хитрого шпиона. Так мы поделили роли. Всё шло хорошо. Мы детально всё продумали и накануне выступления собрались, чтобы прорепетировать в последний раз. Для декораций были принесены живые ёлки и у какого-то из мальчишек взяли собаку – дворняжку, хотели посмотреть, как она будет вести себя на сцене.

Репетиция уже заканчивалась, и мне казалось, что всё идёт здорово. Наступал самый интересный момент: Серёга ползёт между ёлками по крошечной сцене в конце школьного коридора, но и мы с собакой тоже спрятались рядом. Настало время брать врага. Собака визжит, всё время пытается убежать, но это не мешает мне зорко охранять границу. В азарте я прыгаю на Серёгу, стараюсь прижать к полу и связать ему руки. Мы катаемся по полу, ёлки летят в разные стороны, собака вырывается и убегает. Но я всё же прижимаю Сергея к полу и руки ему заламываю.

Далее по действию он должен встать, поднять руки, и я поведу его на заставу. Но всё произошло по-другому. Сергей вскочил и сказал:

– Хватит. Я играть не буду. Ты что, думаешь, что враг такой дурак? Ты так это себе представляешь? И вообще, какой герой нашёлся – руки выворачивать!

Взял портфель и ушёл. Ребята тоже разошлись.

А вскоре началась война.

Из каждого дома уходили на фронт. Я тоже проводил отца и старших братьев. Но ещё была надежда, что война скоро кончится. Когда пришло первое сентября, многие ребята пошли с портфелями в школу, но в школе уже был госпиталь. При нас выгружали из машины новую партию раненых. Немного постояв, все разошлись. Кто-то из учителей сказал, что, наверное, мы учиться пока не будем.

Среди мальчишек Сергея не было. Он, наверное, не вернулся ещё от бабушки из Осташкова, куда каждое лето уезжал с братьями на каникулы.

Начались обстрелы, бомбёжки и холода, голод.

Всё это произошло так быстро, что уже в декабре сорок первого года начали вывозить из домов трупы людей, умерших от голода. В это время у меня умерли двоюродные брат Лёня, сестра Вера и их родители: дядя Федя и тётя Люба. Поначалу я ещё их навещал, они жили через два квартала, на Межевой улице, а потом и сам перестал ходить.

Люди мало общались друг с другом. Однажды зимой я видел в окно, как Сергей колол дрова. Значит, он успел уехать от бабушки до прихода немцев. Но потом и окна сковало так, что в них ничего не было видно.

В тёмные вечера я часто вспоминал Сергея, мне особенно не хватало его сейчас, и я очень переживал нашу ссору. Ведь он был прав! Враг оказался сильным и страшным. Приди сейчас Сергей, я бы начистоту рассказал ему о своих заблуждениях. Но он не шёл. Жив ли?

Я заболел и долго не вставал. Однажды к маме пришла соседка, из их разговора я узнал, что от Канцыревых тоже вывозили трупы. Кто же у них умер? Мысль эта всё время меня тревожила. И как только я начал вставать, решил окончательно: пойду к Сергею сам. Накануне мама испекла лепёшки из овса, она выменяла у кого-то овёс на отцовские часы, и я попросил две штуки, чтобы отнести к Серёже. Утром мама завернула две лепёшки в чистую тряпочку, я аккуратно положил их в карман и пошёл к нему.

На улице стоял март месяц. Текла капель. Воздух пьянил обессиленных людей. Солнце было такое яркое, что глаза заливало слезой, и первое время смотреть было тяжело. Кое-где на грядках чернела земля. Среди белого снега в бороздах темнела синевой вода. Я было хотел идти к нему через нашу лазейку по тропе между грядками, но был в валенках, да и тропы уже не было. Обошёл вокруг, открыл калитку и вошёл в дом.

Всё в доме было по-прежнему, но как-то сразу повеяло холодом, и было чувство, что помещение это – нежилое. Двери были открыты, я зашёл в комнату, где у них была так называемая столовая, там жили отец с матерью. Комната была пустая, но кровать вся взъерошена, на полу валялось одеяло.

Прошёл в соседнюю комнату, где всегда стоял шум и детский смех, – и там была мёртвая тишина и такой же беспорядок. Мной овладел страх. Я стоял перед дверью комнаты Сергея, не решаясь её открыть. Потом тихонько ногой нажал на дверь, и дверь приоткрылась.

В углу под полками книг я увидел Сергея. Он был укрыт одеялами, на подушке виднелась только его голова.

Он не удивился моему приходу, как будто мы с ним виделись совсем недавно. Освободил из-под одеяла тощую руку и подал мне. Улыбнулся, как будто вспомнил всё наше прошлое, и сказал:

– Молодец, что пришёл. Я ждал тебя.

Его рука долго лежала в моей ладони, а я с испугом всматривался в его лицо. Лицо было худое и опухшее. Страшное лицо. Я не узнавал его, только большие глаза были его – Серёгины.

Он смотрел на меня, и в его глазах были удивление и испуг. Я был такой же, как и он. Ужасный. Через какое-то время, читая мои мысли, он произнёс вслух:

– Вот какие мы с тобой стали…

Он предложил мне сесть. Я нашёл знакомый мне с детства венский стул и сел.

Потом я вспомнил про лепёшки, достал их из кармана, развязал тряпочку, положил лепёшки на край одеяла. Но почему-то он есть их не стал, улыбнулся, опять взял меня за руку и долго её держал. Через какое-то время ему стало тяжело держать мою руку, хотя моя рука тоже ничего не весила, но я почувствовал это и сам взял его руку. Ладошка у него была холодная и казалась совсем безжизненной. Белый цвет его руки сливался с полотном одеяла, и только множество синих жилок, по которым текла голодная детская кровь, говорили о его еле теплящейся жизни.

А на улице бурно шла весна.

Таял снег. В тишину холодной комнаты врывался шум капели, капля за каплей звонко падали с крыши в синеющую лужу у крыльца. Ослепительные лучи мартовского солнца обманчиво пронизывали промёрзшие помещения пустого дома, как будто старались восполнить своё отсутствие в роковую морозную зиму.

Мы молчали, мы оба были счастливы, что опять встретились. Потом Серёга высвободил свою руку, видимо, ему стало холодно, он сунул руку под одеяло и слабым голосом произнёс:

– Знаешь что, почитай мне, пожалуйста, «Тома Сойера». Книга на второй полке, вон с того края.

Он еле заметным движением головы указал в сторону, где лежали книги.

Я нашёл знакомую книгу. Она всегда лежала на второй полке и выделялась своим ярким жёлтым переплётом. Мы знали на память все её рассказы, знали, на какой странице какие иллюстрации. И не скажи он сейчас, что ему прочитать, я открыл бы тот рассказ, где Том Сойер снимает парик с учителя. И прочитал бы его.

Я улыбнулся, когда услышал его слова:

– Прочитай, как Том Сойер снимает парик.

Книжка сама открылась на этой странице, видно, мы её часто здесь открывали.

Я стал читать.

Речь шла об учителе, который был злым и строгим, часто издевался над учениками, испытывая от этих издевательств большое удовольствие. Ребята терпели, но по ночам строили планы жестокого мщения. И вот долгожданный день наступил.

Я посмотрел на Сергея – он внимательно слушал, и я читал дальше:

«Учитель, размякший и подобревший от выпивки, отодвинул кресло и, повернувшись спиной к публике, начал рисовать на доске карту Америки, чтобы проэкзаменовать учеников по географии. Но нетвёрдая рука плохо слушалась его, и по классу пронеслось сдержанное хихиканье. Хорошо понимая, в чём дело, он старался поправить рисунок: стирал нарисованное и чертил снова, но выходило ещё хуже, и хихиканье раздавалось громче. Он сосредоточил всё внимание на работе и решил не обращать никакого внимания на смех. Он чувствовал, что все взоры устремлены на него, и думал, что дело идёт на лад. Но хихиканье в классе не умолкало, а наоборот, заметно усилилось. И неудивительно! Как раз над головой учителя в потолке был чердачный люк, и вдруг из этого люка появилась кошка на верёвке, причём голова её была туго стянута тряпкой, чтобы она не мяукала. Медленно спускаясь всё ниже и ниже, она изгибалась всем телом, тянулась вверх и старалась поймать когтями верёвку, но ловила только воздух. Хихиканье становилось громче, кошка была уже в каких-нибудь шести дюймах от поглощённого своим делом учителя… ниже, ниже, ещё немножко ниже…»

Обычно на этом самом месте мы с Сергеем замирали в ожидании самого интересного. Я бросил взгляд и увидел улыбку на его лице. Он знал, что будет дальше, и я продолжал читать:

«…и вдруг она отчаянно вцепилась когтями в парик и вместе со своим трофеем моментально была вознесена на чердак. А вокруг голого черепа мистера Доббинса неожиданно распространилось сияние, так как сын живописца позолотил ему лысину».

Я закончил, положил на колени книжку и хотел спросить, что ему прочитать ещё.

Глаза наши встретились, и я увидел, что он мёртв.

Мне никак не верилось в это, потому что на лице его была та же улыбка, что и минуту назад. Но рука его сползла из-под одеяла и безжизненно повисла.

Да, он умер.

Я встал. Книга упала на пол, мне стало жутко в этом тихом доме, и, чтобы не нарушать покой моего друга, я тихо вышел из дома на крыльцо.

По-прежнему грело солнце, с крыши по жёлобу ручьём текла талая вода. Я смотрел в переполненную лужу, плакал и не мог понять, за что у Сергея отняли жизнь.

Дядя Вася Кошкин объезжал на лошади посёлок, выносил из домов умерших жителей и вёз на Горское кладбище

Фрагмент рисунка «Смерть Сергея Канцырева»

Ребят никто не провожал. Они уходили из посёлка рано утром, и только редкие знакомые видели их озабоченные и как-то сразу повзрослевшие лица

Весь десятый класс собрался в военкомате и был зачислен в народное ополчение. Мало кто из них остался в живых

Дорогой ценой достался прорыв блокады Ленинграда. 18 января 1943 года Ленинградский и Волховский фронты соединятся

В декабре 1941 года старшая сестра Вера добровольно ушла в армию и была зачислена медсестрой в госпиталь

До дома она не дошла. Скоро её заметёт снег, и только с весенним солнцем она найдёт приют на кладбище, как и многие ленинградцы

На Обводном канале, 1942 год

Безымянный солдат

Я собирался идти в город за хлебом. Обычно я выходил ранним утром, чтобы к ночи обязательно дойти.

С вечера шёл снег. Видимо, он шёл всю ночь и прекратился только к утру. За окном деревья стояли в красивом снежном одеянии. Кружева берёз были удивительно разнообразны, просто сказочны. Ели были покрыты толстым слоем снега, и оттого их тяжёлые ветки склонялись до земли, создавая причудливые очертания шатров. Вокруг дома не было ни единого следа, да и откуда следам было взяться: я ещё не выходил, а больше – некому.

Собирался я обстоятельно.

Рано затопил буржуйку; валенки подшил дратвой; намотал на ноги портянки, походил – проверил, чтобы не натереть ноги; уложил в заплечный мешок вещи, которые было наказано передать сестре; хлебные карточки спрятал за пазуху, плотно заколол булавкой.

Получив последние наставления от мамы, я застегнул на все пуговицы свою тёплую куртку, чтобы мороз в неё не залез, и вышел из дома.

Дверь на улицу открыл с трудом. Отгрёб от крыльца сугроб снега, сделал первые шаги и понял, что дорога сегодня будет тяжёлой, хотя я знал, что протаптывать дорогу нужно только до станции, а там она уже нахожена.

Мысли мои прервал снег, который посыпался на меня с берёзы. Вытер лицо от холодных снежинок, поднял голову и наверху на ветвях увидел нескольких снегирей. Это были удивительной красоты маленькие серые птички с красными грудками. Белый ажурный фон берёз выделял их, придавал им ещё большую красоту. Не замечая меня, они весело щебетали, выклёвывая почки берёзы, суетились, перелетая с ветки на ветку, обсыпали меня пушистым снегом. Затем они с шумом вспорхнули и перелетели на соседние деревья. Я улыбнулся, проводя их взглядом, позавидовал их лёгкому полёту и пошёл протаптывать дорогу.

Дойдя до Мариинского, я уже хотел было идти дальше по Лосиной улице, но увидел свежий след, который шёл от меня правее, видимо, тоже вёл на станцию. След был крупный, ровный. Было очевидно, что человек шёл медленно, тяжело передвигал ноги, идти по этому следу было легко. Ступая след в след, я дошёл до Стрелковой улицы и свернул налево, в сторону станции. Но, пройдя ещё немного, я увидел лежащего на снегу человека. Рядом с ним след обрывался, дальше – открывалась нетронутая белая целина.

На снегу лежал солдат.

Был он совсем молодой, и оттого, что лицо его было очень худым, выглядел он совсем мальчишкой. Иней покрывал его брови и мягкие усы, которые он, наверное, никогда и не брил ещё. Солдатская шапка сдвинулась на бок, из-под неё торчал пучок белёсых волос. На ногах – валенки. Шинель распахнута, но наверху застёгнута на все крючки.

Лежал солдат на винтовке, и оттого, как держался ремень на его плече, было понятно, что солдат не собирался здесь задерживаться надолго. Выделялись его глаза, они были открыты и оказались голубыми, как небо, на которое он посмотрел в последний раз.

Я провёл рукой по лицу солдата, оно уже было сковано морозом.

По дороге в Ленинград я увидел ещё немало погибших от голода, замороженных людей, но молодой солдат стоял у меня перед глазами, и я думал о нём не переставая.

Я вспомнил, что совсем немного времени прошло с тех пор, как наши мальчишки из десятого класса добровольно ушли защищать страну. Я вспомнил, как ранним утром стоял густой туман, уходили они из посёлка с тяжёлыми винтовками за плечами. Лица их были хмуры, потому что им хотелось выглядеть взрослее.

В памяти моей встал весь этот класс. Ребята были намного старше меня, но всё равно я, да и все мы знали их всех, гордились ими. Мы ходили на их спектакли в летний театр, где они с увлечением ставили пьесы про войну. Мы завидовали тому, как лихо ходили они на лыжах, мы знали, как кого зовут и даже – кто каких голубей держит.

Вспоминая своих ребят, я почему-то подумал, что и мой солдат, наверное, с такими же проводами уходил из дома на фронт и, может быть, его тоже кто-то вспоминает и ждёт… А вдруг у него никого уже и в живых нет?

С этими мыслями я дошёл до города, прошёл по Кировскому, а на Карповке сделал традиционную остановку: отдых. Чтобы ещё раз посмотреть, как на красивом доме танцуют путти, – там, невысоко над окнами, были рельефы с танцующими женщинами и детьми. Мне тогда казалось странным, что скульптор в такой мороз и голод выставил сытых и весёлых танцующих людей. Но всё равно это было хорошо, красиво.

От этого дома идти мне было уже недалеко. Я приходил к сестре в госпиталь наГеслеровский проспект, укладывался спать и два-три дня жил у неё.

Когда я, спустя несколько дней, возвращался в посёлок, то прошёл мимо замёрзшего солдата ещё раз. Его уже так завалило снегом, что только я один и знал, что под белым пушистым сугробом спит молодой солдат.

Потом я долго не ходил по этой улице.

…Весной сорок второго я пошёл искать всходы картошки на довоенных огородах. Где-то на Деловой, на старом участке, я нашёл несколько зелёных отростков и нёс их посадить себе на грядку. Ростки были маленькие, от картошки мороженой, но я почему-то верил, что летом урожай у меня будет.

Я шёл домой и решил пройти по той улице, где зимой ещё лежал молодой солдат. Я всматривался издали – не увижу ли его. Потом понял, что весной его похоронили, как и всех других погибших жителей посёлка.

Я узнал то место, где он лежал.

Там, на коричневом фоне земли, как огоньки, светились жёлтые цветы мать-и-мачехи. Рядом поднималась берёза с еле заметными почками.

Я посмотрел на маленькие зелёные картофельные ростки, которые нёс домой, вспомнил тяжёлую зиму и поспешил к своим грядкам, чтобы скорее посадить ростки в тёплую землю.

Погибшего солдата заметёт. И только я буду знать, что он здесь лежит. Ранней весной на этом месте вырастут цветы мать-и-мачехи

Руины Пулковской обсерватории

Немцы на бреющем полёте безжалостно расстреливали женщин на оборонных работах

Беженцы

На Горском кладбище

Здесь лежат жители Лисьего Носа

Неоконченный автопортрет

Суровои была первая блокадная зима. К тяжёлым утратам войны, без которых не обошлось ни в одной ленинградской семье, к тому страшному голоду, который каждый день уносил тысячи человеческих жизней, прибавились лютые морозы.

Холода наступили рано и надолго.

Занесло снегом все дороги. Заносило так, что порой тяжело было выйти из дома, и только нужда и какая-то непонятная сила заставляла откапываться, добывать дрова и согреваться.

Мороз не щадил ничего живого: всё медленно вымирало. Помирали люди. На лету замерзали птицы. А за окном в изумительно красивом инеевом наряде умирали берёзы.

По ночам стояла мёртвая морозная тишина. Порой она была страшнее артобстрелов. Морозная тишина была в каждом доме, а иногда оставалась в нём навсегда. Вот когда стали понимать, как дорого стоит человеческое слово.

Людей в посёлке оставалось всё меньше и меньше. Солнце стало пригревать только в конце февраля. Оно приходило ненадолго, заглядывало в закопчённые окна, иногда находило живых, согревало им душу. Солнце как бы говорило: «Потерпите ещё чуток, ещё немного, и я сполна наделю вас теплом, светом и радостью».

Люди выходили на улицу, садились с подветренной стороны дома, подставляли исхудалые лица солнцу, делились горем и сообщали друг другу где-то услышанные новости. Весна была уже рядом, а с нею и жизнь.

В один из таких погожих дней, после полудня, постучали ко мне соседи, попросили одеться и помочь вынести покойника из одного дома.

Я спросил:

– Идти-то куда?

– Да рядом здесь, к художнику с Глухариной.

Я знал, где в конце Глухариной улицы, в маленьком бревенчатом сарае, жил художник. Я его никогда не видел, хотя и часто проходил мимо.

Правда, до войны в посёлке ходили разные слухи об этом странном художнике, который почему-то собирал травы, а по ночам у него всегда горел свет. Ещё говорили, что у него была несчастная любовь, и потому он давал приют всем бездомным собакам. Но также говорили о нём соседи, как о добром славном человеке, хотя никто у него никогда не бывал, и не знали, чем он занимается.

Идти от Лосиной улицы было недалеко, но весенняя дорога стала тяжёлой, и мы несколько раз останавливались. Подошли к сараю, дверь была открыта настежь, вокруг толстым слоем лежал необыкновенной белизны снег – видимо, из жилья давно никто не выходил и не входил тоже…

Мы протоптали дорожку и вошли.

Внутри помещение оказалось совсем небольшим. Это была старая рубленая времянка, снаружи обшитая досками, она походила на сарай.

На бревенчатых стенах висели рисунки. Это были острые карикатуры, выполненные в цвете. Они сопровождались надписями. На одной из них был изображён тощий человек, а внизу написано: «Хлеб ешь, пока свеж».

В углу стоял маленький резной круглый стол, на котором лежали аккуратно сложенные кисти разных размеров. Какие-то флакончики с красками. Здесь же были железная кружка и стопка тарелок.

Посреди комнаты стоял мольберт, строганый, покрытый лаком. А на полу ничком лежал квадратный картон, видимо, опрокинутый с мольберта ветром. Я наклонился, поднял его. Картон был плотный, фактурный, такого я ещё никогда не видел. На чистом белом фоне был начат портрет худощавого человека с большими выразительными глазами. Нарисован он был жирным карандашом, местами легко растушёван пальцем.

Рядом с мольбертом на железной кровати лежал сам художник. Он был одет и лежал поверх одеяла. Крупная его рука свешивалась на пол, а на небритом лице была видна еле заметная улыбка. Я посмотрел на портрет и увидел сходство – это был его неоконченный автопортрет.

Из маленького окна падало яркое солнце. Оно освещало это уютное помещение и придавало ему какую-то торжественность. Мы ещё немного постояли, затем с трудом вынесли этого рослого, по-своему загадочного человека и положили на сани. Соседи повезли его на Горское кладбище, уложили в ряд с другими безымянными, а я притворил дверь в мастерскую, где на мольберте остался жить неоконченный автопортрет художника.

Ленинград, 1979 год

Мы вынесли художника, уложили на сани и отвезли на кладбище, а в мастерской на мольберте остался жить его неоконченный автопортрет

Солдаты выпускали нас за колючую проволоку в море, мы ловили рыбу и сдавали её в воинскую часть

Очередной налёт – это страшно

Через посёлок проходила Малая дорога жизни. Шло снабжение боеприпасами и продуктами Кронштадта и Ораниенбаумского пятачка. Мы, голодные пацаны, жадно смотрели на это изобилие. Но у каждого штабеля с мешками стояли солдаты и строго всё охраняли

С нашего пирса под дымовой завесой отправилась целая армия. Она будет участвовать в снятии блокады Ленинграда