Текст книги "Два билета в никогда"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dva-bileta-v-nikogda-109896.jpg)
Автор книги: Виктория Платова
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Темнота – враг.
Так я думала еще вчера вечером, но теперь… В темноте могут скрываться тайны. Она может обнять тебя, укутать, набросить на плечи плед, как это сделал официант по имени Влад. Э-э, нет! Темнота-Влад – скучная.
Изабо – другое дело.
– Ты похожа на свою мать. – Колечки из сигаретного дыма множились и множились.
– Ни капельки не похожа.
– Значит – на отца? – высказала предположение Изабо.
– Нет.
– Сама по себе?
– Ага.
– Значит, это просто переходный возраст.
Мой переходной возраст – еще одно поле для приложения сил Ма, пару раз она проводила со мной беседы на эту тему. Мягкое пожелание: не бояться своих – не всегда адекватных – реакций на то или иное событие, но при этом фиксировать их. А также – не закрываться, идти на контакт, как бы трудно это ни было, и – говорить, говорить. Папито придерживается другой точки зрения, пофигистической: «Переходной возраст, как и война, все спишет».
– Все это враки. Про переходной возраст, – хмуро заявила я Изабо.
– Как скажешь.
Влад снова появился у столика, и Изабо, ткнув пальцем в раскрытое меню, что-то шепнула ему. А потом оба посмотрели на меня.
– Сок?
– Свежевыжатый. – Мне вдруг стало весело. – Грейпфрутовый, будьте любезны.
– Тогда два. – Изабо тоже развеселилась. – Будь любезен, Влад.
– Вы много курите, – сказала я, когда она достала из пачки очередную сигарету.
– Можно подумать, тебе это не нравится.
Вот черт. Изабо видела меня насквозь. Ей хватило одной поездки на Локо, чтобы понять Анечко-деточко. Одна поездка, пара пристальных взглядов и десять выпущенных изо рта колец. Ма потратила на все это гораздо больше времени: всю мою жизнь и часть своей. И – ничего не добилась. Я знаю, как обходить психологические ловушки, которые расставляет Ма. Иногда я взбрыкиваю, но чаще подыгрываю, главное – чтобы Ма была спокойна и не доставала меня. Ее душевное равновесие прежде всего. Я ведь люблю Ма.
Это очень простое чувство.
Такое же простое, как любовь к Папито и Тёме, и презрение к дураку Старостину, и привязанность к Котовщиковой («Шерочка с Машерочкой» – так называет нас Ма, а еще – «попугаи-неразлучники»). Ба вызывает во мне страх, к дяде Вите я равнодушна, и к актеру Роберту Паттинсону тоже. В пику Котовщиковой, которая тащится по нему, как удав по пачке дуста.
Все это просто, очень просто, да.
А Изабо – сложно.
Мне хочется нахамить ей, поставить в тупик; размазать по физиономии ее рассеянную улыбку, которая то и дело вываливается за контуры ярко-красной помады. Мне хочется расплакаться, снова поймать ртом ветер и лететь над землей, ухватившись обеими руками за куртку Изабо.
Крепко-крепко.
Долго-долго.
А еще я ненавижу ее. За то, что мое собственное душевное равновесие опрокинуто. Одним своим существованием Изабо сводит на нет попытки множества людей утвердиться в этом мире. Никто не станет смотреть на вас, если рядом Изабо. Никто не станет разговаривать с вами, разве что – по крайней необходимости; никто не станет смеяться. Можно, конечно, разинуть рот и протрубить «ах-ха-ха!» так, чтобы тебя услышали где-нибудь в городе Тосно.
Но беззвучный смех Изабо будет слышен не только в городе Тосно, но и в городе Токио. И на всех спутниках Юпитера, не говоря уже о Луне.
Черные прямые волосы, черные глаза, красные губы, белое лицо. В жизни не видела такого красивого человека.
– Нам давно пора познакомиться поближе, – сказала Изабо.
– Зачем?
– На правах родственников.
– Я и так всё про вас знаю.
– Неужели? – Тонкие брови Изабо слегка приподнялись. – И что же ты знаешь?
– Вы – шлюха.
Выпалив это, я втянула голову в плечи, ожидая немедленных последствий. Вот сейчас – сейчас! – она плеснет мне в рожу грейпфрутовым соком. Или кофе. Или коньяком (не пропадать же добру). Она может метнуть в меня пепельницей и, скорее всего, попадёт – но это не имеет никакого значения. Я сделала то, чего мне так хотелось последние полчаса: с особым цинизмом надерзила своей инопланетной тетке.
Теперь впору расплакаться. Мне, но лучше – ей.
Ничего такого не произошло. Лицо Изабо так и осталось безмятежным, а черные глаза – непроницаемыми.
– И это всё? – ровным голосом спросила она.
– Еще вы спите с дядей Витей за деньги. И… из-за вас Лора выбросилась из окна.
Ну, давай же, Изабо! Стакан, пепельница, расплакаться. Давай! Выпусти из темноты Бугимена, от которого не заслонишься ночником с обезьянками. И сигаретным дымом тоже. Давай!
Черные глаза, красные губы, белые зубы – белее, чем лицо. Изабо снова смеется, наблюдая, как валюсь в пропасть я – неблагодарная маленькая дрянь. Она просто хотела узнать меня поближе, проявила терпимость, познакомила меня с красавчиком Локо и сделала так, чтобы Анечко-деточко пережила самое прекрасное путешествие в жизни. Самое лучшее приключение.
Но Анечко все испортила. Вместо того, чтобы ухватиться за куртку Изабо и никогда больше не выпускать ее из рук (разве не об этом я мечтаю до сих пор?), она наговорила всякой фигни. Нет, это даже не фигня. Фигню можно простить, от нее можно отмахнуться.
А от того, что произошло с Лорой, первой женой дяди Вити, – не отмахнешься. Потому что это правда: она покончила с собой. Через полгода после того, как дядя Витя бросил ее, оставил ради Изабо. Я почти не помню Лору. Кажется, она была милая, очень добрая. С ямочками на щеках. Три из пяти кукол Барби, с которыми Анечко-деточко возилась в детстве, подарены ею. А еще – кукольный дом и пазлы. Четыре коробки с пазлами. Ма она тоже что-то дарила. И Папито. Что случилось с теми подарками – я не знаю, кукольный дом тоже куда-то исчез, а куклы остались.
И остался Марик – сын Лоры и дяди Вити. Марика я не помню вообще. Маленький мальчик, похожий на шар, вернее – на несколько шаров, связанных друг с другом. Круглая голова, круглое туловище, круглые ладони, а еще он косолапил. После смерти Лоры Марика забрали ее родители (дядя Витя не особенно сопротивлялся), а через несколько лет, когда он подрос, в дело вступила Ба. Это она настояла, чтобы моего двоюродного братца отправили в закрытую частную школу где-то в Англии. Не знаю, хорошо это или плохо и была бы довольна Лора.
Мне кажется, что нет.
История с Лорой просачивалась в мое сознание постепенно. Первой жены дяди Вити не стало, когда мне было семь, и я даже не заметила этого. Просто подарков на Новый год и день рождения стало меньше – на один или два. А до этого, в день Лориных похорон, Ма и Папито крепко поссорились. Ма настаивала на том, чтобы Анечко-деточко «приобщилась к таинству смерти, это крайне необходимо как безусловный и поучительный опыт», Папито же сделал все, чтобы это, «мать его, таинство» в жизни дочери не всплыло.
И вообще – не всплывало как можно дольше.
Папито победил – наверное, потому, что Ма была тогда слабой. Уязвимой. Смерть Лоры – ее самое большое профессиональное поражение. Она не помогла своей несчастной невестке, хотя были все предпосылки спасти ее, все возможности. Несколько сеансов в кабинете, на кушетке, под психоаналитические мантры Ма – и с Лорой не случилось бы непоправимого.
Но Ма прощелкала момент, когда Лору еще можно было затянуть на кушетку. Наверное, и сама Лора не хотела беспокоить родственников лишний раз – милая и очень добрая.
Так, никого не беспокоя, она взяла и вышла в окно.
И в сухом остатке получилось, что все страшно недовольны, обижены на «глупышку Лору»: Ма – из-за профессионального поражения, Папито – из-за Ма с ее пораженческими настроениями; Ба – из-за того, что на ее образцово-показательную семью легло несмываемое пятно. Как же, как же, великая и ужасная Белла Романовна Новикова и чертово самоубийство – две вещи несовместные.
И лишь дядя Витя остался совершенно равнодушным к произошедшему.
Для него существовала только Изабо, а на все остальное ему было ровным счетом наплевать.
Я хорошо понимаю дядю Витю. Сидя напротив Изабо, которая больше не курит. А просто смотрит на меня, подтянув к груди колено и опустив на него подбородок.
Просто – смотрит.
Наблюдает, как я валюсь в пропасть – неблагодарная маленькая дрянь. Кажется, мое лицо пылает, как факел, еще секунда – и от жара затрещат волосы и лопнет кожа.
Так тебе и надо, Анечко-деточко! Так тебе и надо!
– А ты? – неожиданно спросила она. – Не хотела бы, чтобы из-за тебя кто-то совершил что-нибудь серьезное? Непоправимое? То, что больше нельзя отменить?
Даже сейчас, когда мне шестнадцать (ну, почти), ответа на этот вопрос нет.
Зато у тринадцатилетней Анечко-деточко – тогда, на террасе ресторана «Шале», ответ имелся. Правда, чтобы получить его, Изабо должна была по-другому сформулировать вопрос: готова ли ты, Анечко, совершить что-то серьезное и непоправимое ради кого-нибудь?
Да.
Черные волосы, черные глаза, белая кожа, красные губы. Вот ради кого.
Мое лицо пылает, как факел. Хорошо, что Изабо ошиблась с вопросом.
– Такое хотят только плохие люди.
– А ты – хороший человек? – тут же подловила меня Изабо.
– Не знаю.
– Ты не имеешь представления, кто я такая, но при этом обозвала шлюхой. Хорошие люди так поступают?
– Не знаю. Наверное, мне лучше уйти.
– С собственного дня рождения? Не очень-то вежливо.
– Он давно прошел, вы ведь знаете.
– Тогда иди. Я тебя не держу.
Вот и всё. Всё.
Я вскакиваю и бегу к выходу, и где-то в районе барной стойки со всей дури врезаюсь в официанта Влада – он как раз направлялся в сторону террасы с подносом в руках. Влад не ожидал столкновения и не успел что-либо предпринять: тарелки валятся на пол и со звоном разбиваются.
– Эй, ненормальная! Ты чего? – летит мне вдогонку его голос.
Ненормальная и есть.
Нужно позвонить Папито, пусть он заберет меня отсюда поскорее! Я достаю из кармана телефон и пытаюсь найти номер в записной книжке. Не очень-то хорошо у меня получается, глаза застилают слезы, они льются и льются безостановочно.
И вокруг нет никого, в ком я могла бы найти утешение: незнакомое место, незнакомые сосны, незнакомый предвечерний ветер. Несколько машин на стоянке, одна из них, джип «Рендж Ровер», – такая же, как у Папито, только номер другой.
И цвет.
А потом я замечаю Локо.
Локо – единственное знакомое мне существо, почти родное. От Локо веет спокойствием, его черный корпус и хромированные трубы отсвечивают на солнце. Продолжая всхлипывать, я вскарабкиваюсь на сиденье, съеживаюсь на нем и утыкаюсь лицом в свою школьную сумку.
Бедная Анечко-деточко! Несчастная идиотка.
Ма никогда и ни о чем не узнает. И Папито тоже, я просто посижу здесь немножко, под присмотром Локо, а потом пойду в город. Буду идти и идти, сколько хватит сил. Или найду автобусную остановку, здесь ведь должна быть автобусная остановка.
Я люблю Ма, и Ма любит меня. Но ее главная цель – свести на нет психологические микротравмы, которых еще никому не удавалось избежать: такова жизнь. О полноценных травмах речи не идет, Ма тщательно следит за этим. Ее главная задача – «купировать возможные последствия», «выкурить гадость из подсознания, аккуратно снять ее слой за слоем». Чтобы мое будущее оказалось по возможности безоблачным и хорошо прогнозируемым.
Если бы она хотя бы раз в жизни наорала на меня – мне было бы гораздо легче.
Я люблю Папито, и Папито любит меня. Но он почти всегда занят, он слишком много работает, зависает на своих строительных объектах. У него вечные согласования, комиссии, срыв сроков. Иногда мы не видим его круглыми сутками. Так что идея позвонить ему – не самая лучшая, он не приедет. Он только лишний раз расстроится и тут же начнет подбирать варианты выхода из сложившейся ситуации. Самый простой, тот, что лежит на поверхности, – я должна позвонить Ма. И Ма заберет меня, если у нее окажется свободное время.
Мои родители – очень занятые люди. А я – очень одинокий ребенок.
Самый одинокий на свете.
Меня охватывает острый приступ жалости к себе, и рыдания возобновляются с новой силой.
– Детёныш!..
Кто это сказал?
– Детёныш? Эй?
Изабо.
Она осторожно отодвигает мою сумку и кладет ее рядом, на сиденье Локо. А потом – так же осторожно – обнимает меня за плечи.
– Успокойся, пожалуйста. Всё забыли, да?
Ее волосы касаются моего лица, и это похоже на пробуждение после долгого сна. Когда солнечный луч скользит по щеке – ласково и нежно. Ее глаза вглядываются в Анечко-деточко, не такие уж они непроницаемые. Или это я уже привыкла к темноте, обжилась в ней?
Так и есть.
Теперь я ясно вижу, что скрывала темнота: всё, что я люблю. Новогодняя елка, новогодний снег, такой белый, что даже синий… Кипы сухих осенних листьев, которые так замечательно подбрасывать вверх; отражение фар на мокром от дождя асфальте, пустые трамваи, пироженко «графские развалины» и много кока-колы, и много-много пазлов, и кормить белок, и ехать куда-нибудь в машине, и самолеты, и «куриные боги», и нырять с открытыми глазами, и сидеть в киношке в З-D очках. И треск бумаги, когда разворачиваешь подарки, и свечи на деньрожденческом торте – их обязательно нужно задуть с первого раза. И чтобы в наушниках орала музыка.
Где-то там, в дружелюбной темноте, между «куриными богами» и «сидеть в киношке», спрятано мое сердце.
Я не буду его искать.
Пусть оно там и останется – навсегда.
Слабо понимая, что происходит, я обвиваю Изабо руками и вжимаюсь лбом в ее куртку. Я все еще плачу, но это – сладкие слезы.
– Детёныш, – шепчет Изабо мне в макушку. – Детёныш…
Наверное, это и есть мое настоящее имя. Оно всегда было со мной, еще до рождения. Не то, что Анюта (как называют меня предки), не то, что Анечко-деточко (как я называю себя сама). Анька, Нютик, Нюсипусик, а есть еще строгое Анна, неподъёмное, как мешок с цементом. Мешок с цементом прислала Ба, Нюсипусик – вечный привет от Котовщиковой, для всех остальных я – Анька. И только вечный враг Старостин зовет меня по фамилии.
Но на самом деле я – Детёныш, всё оказалось так просто!
Изабо не торопится отнимать мои руки, наоборот, еще крепче прижимает меня к себе. Неизвестно, сколько времени длится это объятие: может быть, час, а может – минуту. Но время не имеет никакого значения. Ничто не имеет значения с тех пор, как Изабо украла мое сердце.
Наконец она отстраняется.
– Вот мы и познакомились. Близко.
Изабо целует меня в щеку и вытирает слезы рукавом куртки. У нее тоже увлажнились глаза – или это мне только кажется?
– Все в порядке, детёныш?
– Да.
– Что будем делать?
– Не знаю…
– Если честно, к шаверме я не готова.
– «Макдоналдс»? – слабо улыбаюсь я.
– Как вариант. Закинемся всяким дерьмом и сразу станем счастливее.
Я и так счастлива.
Как не была никогда в жизни.
Наш верный Локо летит по трассе со скоростью света, а мы с Изабо похожи на космонавтов – полковник военно-космических сил в черном шлеме и майор – в красном. Полковник сосредоточенно смотрит на дорогу, а майору остается только крепко держаться за него. Даже крепче, чем это необходимо.
Так же майор время от времени кричит «эге-гей!» и просто «аааааа!» – и несмотря на то, что наушники лежат в кармане, – музыка все равно звучит. Она начинается где-то у руля Локо, огибает шлем Изабо, съезжает по прядям ее развевающихся волос, а потом забирается мне прямиком в ноздри, уши и глаза.
Я не знаю, что это за музыка, но лучшей еще никто не придумал.
* * *
За 7 часов до убийства
– …Ты считаешь, это нормально? – спросила Женька. – Всё, что происходит, – нормально?
Саша пожал плечами:
– Ты ожидала другого?
– Да.
– От моей сволочной мамахен?
– По-моему, «сволочная» – слишком мягкое определение. Я даже не знаю, как это назвать.
– Встреча родственников после десятилетней разлуки, м-м?
– Вот именно! Тем более, что ее не было.
– Она просто отложена, кьярида. На несколько часов. Учитывая предыдущие десять лет, несколько часов – несущественная задержка.
Окно с низким и широким подоконником (Женька, как приклеенная, сидела на этом подоконнике вот уже десять минут), двуспальная кровать, кресло в углу, шкаф, пара стульев и низкий столик, напоминающий журнальный, – вот и все убранство. Просто и функционально, вместо штор – ролеты, вместо картин в тяжелых рамах (достояние первого и второго этажей) – постер, купленный в «Икее»: дряхлый мост в ошметках тумана. Почти гостиница – для полноты картины не хватает телевизора и мини-бара. И телефона, чтобы позвонить на ресепшен и заказать ужин в номер.
Но он все-таки состоится – ужин. В двадцать три тридцать, в обеденном зале, так им было сказано по прибытии в «Приятное знакомство».
Просьба выглядеть соответственно.
Лисьего Хвоста и Мандарина это не касается.
Все то время, что они с Женькой и Хавьером находились здесь, Саша периодически вспоминал о чужих – человеке и коте. Больше, конечно, о дурацком парне, как его отрекомендовал хозяин. Нелепый голубоглазый кот наверняка скрасил бы их одиночество (а они одиноки в этом огромном доме, несмотря на то, что приехали втроем). Устранил неловкость, которая неизменно возникает, когда не знаешь, как себя вести. Момент встречи Саша проигрывал в своей голове годами – должна же она состояться когда-нибудь, она не может не состояться! А с тех пор, как пришло приглашение от матери, видения стали навязчивыми. Вот Саша подходит к ней, и… Вот она подходит к Саше – и…
Они обнимают друг друга. И стоят долго-долго, не разнимая рук.
– Ты вырос, мой мальчик. Ты изменился, – скажет Белла. – Я так скучала по тебе.
Все это неправда.
За десять лет он не вырос ни на сантиметр. И почти не изменился, разве что прибавил несколько килограммов – за счет мышечной массы (занятия в тренажерном зале даром не прошли).
«Я так скучала по тебе» – тоже неправда.
Не было никаких непреодолимых препятствий для их встречи. Напиши Белла пять лет назад или три – он точно так же собрался бы и приехал. Правда, без Хавьера, но обязательно с Женькой, отправляться в пасть к Белле без ангела-хранителя – занятие рискованное.
Она – не скучала. И вряд ли скучает сейчас. Иначе встретила бы Сашу сама, а не послала бы эту странную женщину, то ли экономку, то ли секретаря. Скорее всего – секретаря, экономки не выглядят так официально.
Вот и выходит, что вопрос «в чем тут подвох?» не лишен оснований.
Когда они добрались, наконец, до «Приятного знакомства» и в сопровождении Михалыча вошли в дом, то сразу наткнулись на нее. Она стояла посреди холла, скрестив руки на груди: величественная, почти монументальная. Короткая мужская стрижка, кардиган мышиного цвета, и такого же цвета узкая юбка; безыскусная блузка, застегнутая под горло, и туфли на низком каблуке. Все выглядело добротным и – скучным. Лицо женщины тоже можно было бы назвать скучным, если бы не одна забавная особенность: по отдельности его черты казались прекрасными, почти совершенными. Они могли принадлежать женщине-воительнице из скандинавских саг, никак не меньше. Лоб – просторнее некуда, брови – ровнее не бывает (то же можно сказать о носе с фигурно вырезанными ноздрями); глаза – глядеть не переглядеть. Но в цельную картину эти восхитительные детали не складывались, и непонятно было, с кем вести диалог – со лбом или ресницами. Или с каменным, выпяченным вперед подбородком, и вовсе существующим автономно: еще секунда, и он отколется от лица. Упадет на начищенный паркет и разобьется вдребезги.
Как потом собирать осколки?..
– Добрый вечер, – ровным голосом произнесла женщина.
– Добрый, – ответил за всех Саша.
– Вы Александр?
– Да.
– Меня зовут Карина Габитовна.
– Очень приятно.
Его дурацкая вежливость, она во всем виновата! Саше не была приятна эта женщина, а ситуация и вовсе удручала. Вместо родных, которых он не видел целое десятилетие, его приветствует совершенно посторонний человек. И этому человеку нет никакого дела до Саши и его спутников, единственное, что его волнует, – следы на паркете. Достаточно проследить за взглядом Карины Габитовны, чтобы понять это. Вынырнув из метели, они принесли в почти стерильный дом остатки быстро тающего снега. И теперь он собирается в лужицы под ногами.
– Вас должно быть трое. – Карина Габитовна нашла в себе силы оторваться от лицезрения луж и снова уставилась на Сашу.
– Так и есть.
– Но я вижу четверых.
Воительница произнесла это так, как будто в холле находились только они двое, а остальных можно было не брать в расчет. Саша мельком взглянул на Женьку: обычно вспыльчивая и бурно реагирующая на любое хамство (а иначе, как хамством, поведение Карины не назовешь) она хранила молчание. И выглядела совершенно безучастной.
Эухения из Сан-Себастьяна, ни слова не понимающая по-русски. Ну да.
Зато Лисий Хвост, которому вовсе не обязательно было валять ваньку с национальной принадлежностью, понял все. Он отступил на шаг и попытался прилепиться к Михалычу. Михалыч включился тут же:
– Так это… Габитовна… Четвертого мы подобрали. У него машина застряла. Так же, как у ребят. Не оставлять же его на дороге? Верно?
Неверно.
Именно это читалось в холодных и бестрепетных глазах Воительницы. Притащить в богатый дом человеческий обмылок сомнительной этимологии – вещь совершенно недопустимая. И она уж точно бы так не поступила, но… Что сделано, то сделано. Остается только купировать последствия. Чем Карина Габитовна спустя мгновение и занялась.
– Проводите… товарища в гостевой домик, Степан Михайлович.
Михалыч и Лисий Хвост синхронно кивнули головами. А Саша вдруг почувствовал беспокойство за судьбу Мандарина. Что это еще за таинственный гостевой домик? Величина поместья, которую ему удалось приблизительно оценить (даже несмотря на непогоду), в принципе предполагала наличие подобных сооружений. Вот только будет ли там удобно дурацкому парню, не замерзнет ли он? Это здесь, в большом доме, царит расслабляющее тепло, но можно ли поручиться за пристройку?
Сомнения Саши оказались не напрасными.
– Так это… Его же протопить надо, – пожевав губами, изрек Михалыч.
– Вот и займитесь этим. А товарищ вам поможет.
На «товарища» Карина Габитовна даже не взглянула и, повернув голову, снова сосредоточилась на Саше и прибывших с ним людях:
– Для вас приготовлены комнаты наверху, Александр. Я так понимаю, это и есть ваша невеста?
Рыбий взгляд скользнул по Женьке без всякого любопытства. Скорее всего, Габитовна подсчитывала в уме, во сколько обойдется «Приятному знакомству» лишний рот.
Лишние рты.
– Ола! – Женька без всякого стеснения рассмеялась и помахала Габитовне рукой. – Комо эстас?[11]11
Привет! Как поживаете? (исп.)
[Закрыть]
Никак не отреагировав на Женькины реплики и телодвижения, чертова кукла Карина процедила сквозь зубы:
– Вы не написали, что она испанка.
– Это что-то меняет?
– Ничего. Но в нашем доме приветствуется ясность.
«В нашем», вот как! Кем возомнила себя эта женщина и кем на самом деле является? Саша был оторван от семьи десять лет; не исключено, что ее состав изменился. Но не настолько же!..
– Давайте попытаемся… расставить точки над «и». Эухения, моя невеста. Наверное, всем будет проще звать ее Евгенией.
– Испанский вариант тоже не представляет никакой сложности, – отстраненно заметила Карина Габитовна.
– Хорошо. – Саша почувствовал, как в нем закипает ярость. – Эухения, моя невеста. И Хавьер. Наш друг.
До сих пор Хавьер Дельгадо никак не проявил себя. Всю дорогу он благополучно проспал и проснулся лишь тогда, когда они, ведомые Михалычем, въехали на территорию поместья. Хавьер не успел толком познакомиться с дурацким парнем и русской la ventisca[12]12
Метель (исп.).
[Закрыть], зато теперь ему предстояло увидеть все остальное.
Всех остальных.
Саша нисколько не сомневался, что все пройдет по накатанной схеме, а значит – как нельзя лучше. Хавьер Дельгадо очарует его семью, несмотря на языковый барьер. Конечно, он здесь – не потому, чтобы помочь Саше справиться с ситуацией. Вернее, не только поэтому…
– Ола, гвапа![13]13
Привет, красавица! (исп.).
[Закрыть]
Безукоризненный красавчик Хавьер сделал шаг в сторону Карины Габитовны, целясь в нее своей фирменной улыбкой. Эта улыбка покоряла целые континенты, приручала волны и ветер, разбивала одни сердца и давала надежду другим, она никого не оставляла равнодушным. Но тут что-то не сработало – впервые на Сашиной памяти.
Карина лишь мельком взглянула на Хавьера Дельгадо и снова обратилась к Саше:
– Идемте, я провожу вас. Комнаты на третьем этаже.
– Я хотел бы увидеться с матерью.
– Вы увидитесь. В свое время, – отрезала чертова кукла.
Мьерда.
Именно это слово должна была произнести сейчас экспансивная Женька. Дерьмо, дерьмо, дерьмо! Твоя мать – дерьмо, Алекс. И люди, которые ее окружают, слеплены из той же субстанции. И сама история… От нее ощутимо попахивает дерьмецом, и зачем только ты втянул меня во все это? А заодно и Хавьера. Понятно, что к нему-то как раз ничего и не прилипнет, он так и останется стоять среди потоков вонючей жижи – ослепительный и прекрасный, как всегда. Весь в белом – истинный яхтсмен, истинный конкистадор. И всё же, всё же…
Прости меня, Женька.
Но Женька молчала. Переводила взгляд с Саши на Карину Габитовну, улыбалась (как и положено жительнице Европы, ни бельмеса не понимающей в русской жизни) – и молчала.
– Хорошо, – сдался Саша. – Идемте.
Он поправил рюкзак на плече и подхватил Женькин чемодан. И даже, понукаемый холодным взглядом Габитовны, успел сделать пару шагов к лестнице, когда случилось непредвиденное. Живой маленький клубок проскользнул у него между ног, едва не запутавшись в них, – и стрелой промчался в сторону лестницы.
Дурацкий парень!
Каким-то образом Мандарин освободился от опеки Лисьего Хвоста и взлетел по ступенькам, чтобы через несколько секунд скрыться из вида где-то наверху.
– Ах ты чёрт! – с досадой воскликнул Лисий Хвост. – Мандарин! Вот паршивец!..
– Что это? – Левая бровь Карины дернулась и наползла на лоб. – Что это такое?
– Кот, – засмеялся Саша. – Наш маленький друг… кот.
– Ваш?
– Я понимаю… Кот тоже не оговаривался.
– Так это ваше… животное?
Саша едва удержался, чтобы не сказать «да» – не только в пику цепной собаке матери (и где только она рекрутирует такие малосимпатичные личности?). За то недолгое время, что они провели вместе, дурацкий парень покорил Сашино сердце.
– Моё, – громко сглотнув, подал голос Лисий Хвост. – Животное – моё.
– Животные в нашем доме не приветствуются.
Вот как. Животные не приветствуются, но приветствуется ясность. Не так уж сложно понять, что подразумевается под «ясностью» в квадратно-гнездовом сознании Карины Габитовны: ледяная пустыня всеобщего порядка. Ни пылинки, ни соринки, ни волоска – что уж говорить о кошачьей шерсти? И тем более о чувствах – живых и искренних. Эти – выметаются прежде всего. Недрогнувшей рукой, как дохлые насекомые, как трупики замерзших птиц. Проклятая сука! Котоненавистница!
– У кого-то аллергия? – поинтересовался Саша.
Котоненавистница снова уставилась на него рыбьим взглядом:
– Об этом нужно было побеспокоиться до того, как подбирать где-то неизвестного кота и приводить его в дом.
– Почему это он неизвестный? – Лисий Хвост, потеряв всякую осторожность, вступился за своего питомца. – У него и паспорт есть. И вообще… Это петерболд. Редкая порода.
Прекратив, наконец, цепляться за Сашу, рыбий взгляд Габитовны сфокусировался на приблудном «товарище».
– Мы проявили… э-мм-м… милосердие, позволив вам остаться здесь в непогоду. Но и оно имеет границы. Выходить за них не рекомендуется. Отправляйтесь в гостевой домик. Степан Михайлович вас проводит.
– А…
– А кот присоединится к вам. Сейчас или чуть попозже, когда мы его разыщем.
– Я бы сам хотел разыскать… Подобного с ним не случалось прежде. Он – большая умница… – всем телом задрожал Лисий Хвост. – Я поищу его… Если вы не возражаете.
– Это исключено, – отрезала Карина Габитовна.
– Дом вон какой большой. А кот маленький. Он может испугаться. Забиться куда-нибудь…
– Такое могло бы произойти с глупым котом. А ваш, как вы утверждаете, умница.
– Вот именно. К чужим людям он не пойдет.
Ситуация явно заходила в тупик, и Саша решил, что пора уже вмешаться и попытаться разрулить ее. В конце концов, это дом его матери. Его. Матери. Следовательно, Саша имеет здесь кое-какие права, как бы снулая рыба Габитовна ни настаивала на обратном.
Сделав рыбе знак рукой («помолчите, уважаемая»), он подошел к Лисьему Хвосту и тихо произнес:
– С Мандарином ничего не случится. Обещаю, Борис. Мы найдем его и сразу же дадим знать вам. Все будет хорошо.
Лисий Хвост тихонько засопел.
– Не о чем беспокоиться, – мягко продолжил Саша. – К вашему коту здесь отнесутся лучше, чем вы думаете. Никто не посмеет его обидеть. И вообще… Лично я больше люблю кошек, чем собак. Потому что кошки не работают в полиции…
Зачем он добавил последнюю фразу, Саша и сам не знал. Откуда она взялась – тоже. Наверное, вычитал ее в какой-то книжке – пусть и не такой блестящей, как книга Хавьера. Иначе Саша обязательно бы запомнил название. Но название на ум не приходило, а Лисий Хвост… Что-то неуловимо изменилось в его лице, стоило Саше упомянуть о полиции.
Не такой уж он простак, каким кажется.
Но развить эту мысль Саша не успел, отвлекшись на Карину Габитовну, которой во что бы то ни стало хотелось очистить плацдарм. Она уже шла по направлению к лестнице, и всем троим – Саше, Женьке и Хавьеру – ничего не оставалось, как последовать за ней.
Второй этаж оказался таким же пустынным, как и первый. От площадки между ними коридор уходил в обе стороны, зеркально повторяющие друг друга. Обшитые дубовыми панелями стены, картины в массивных рамах, ковры на полу. Все выглядело респектабельно и – безжизненно: ни единого звука, ни единого шороха. Саше на мгновение стало не по себе. Вся эта тишина никак не вязалась с матерью – такой, какой он помнил ее. Чрезвычайно деятельной, щедрой рукой разбрасывающей вокруг себя сгустки энергии. В ее присутствии, казалось, даже время течет быстрее, а воздух начинает вибрировать в нетерпении. И вот теперь – покрытая позолотой мертвечина.
Что изменилось?
Ничего. Во всяком случае, в полутьме коридора. Лишь где-то на его излете, в правом крыле, мелькнул чей-то невнятный силуэт. Мелькнул – и сразу же исчез – настолько быстро, что Саша даже не успел зафиксировать, кто именно это был. Мужчина, женщина или ребенок.
Ну да. Дети.
Его племянники. У него ведь есть племянник и племянница. Девочку зовут Аня, сейчас ей пятнадцать, может быть – шестнадцать, что-то около того. И мальчик, имя которого вылетело из головы. И немудрено, последний раз Саша виделся с семьей, когда мальчишка был совсем маленьким. И производил слишком много шума, в отличие от тихой Ани, его двоюродной сестры. С ним не было никакого сладу, точно. Во всяком случае, Лора с ним не справлялась…
Лора – мать мальчика, Сашина невестка. Единственная, кто проявил сочувствие. Если можно назвать сочувствием тайное пожатие руки. Едва слышный шепот: Мне жаль, что так получилось. Береги себя.
Уже осев в Испании, Саша пару раз порывался написать Лоре, но так и не написал. В конце концов, она жена Виктора. Прежде всего – жена Виктора. Она думает так же, как он. Делает только то, что он скажет. Поступает так, как ему выгодно. Как удобно. Десять лет назад Виктор посчитал удобным принять сторону матери. И Толя посчитал ровно так же. Следом за ней они вычеркнули Сашу из своей жизни. И ни разу о нем не вспомнили. Может быть, и вспоминали, но материальных свидетельств этому нет. За десять лет – ни одного письма, ни одного телефонного звонка, ни одной открытки на день рождения, пусть и электронной, от жизнерадостной интернет-команды Mail.ru. Или от других команд. Свой старый, заведенный еще в подростковом возрасте почтовый ящик Саша не грохнул именно по этой причине: вдруг кому-то придет в голову поинтересоваться, как поживает отщепенец? Кукушонок, выброшенный из гнезда.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?