Читать книгу "Душе не давая сгибаться"

Прощай, папа

«Здравствуй, Вика!

Получила твоё письмо и хочу сказать, что ты не права. Виктор решил правильно: идти бить фашистских захватчиков – то, что и должно делать настоящему комсомольцу! Неужели ты влюбилась? Он намного же старше, взрослый уже…»

Вчера у нас комсомольское собрание было, провожали наших комсомольцев, говорили о том, что враг будет разбит. У нас тоже изменения – светомаскировка вводится, и на работу мы теперь с мамой будем на трамвае ездить. Не сегодня, но с завтрашнего дня уже точно, потому что до первого июля все машины, кроме скорой помощи, передаются на нужды армии.

Вчера в сводке вместо сообщений о занятии каких-нибудь городов, наоборот… Но я, конечно, молчу, хотя тревожная сводка получилась, на мой взгляд. А больше новостей нет. Сегодня третий день Отечественной войны, как её назвал товарищ Молотов, а у меня изменений никаких – зарядка, душ, завтрак… Только одно изменение есть – в репродукторе звучит сводка информационного бюро. Говорят, создали специально, чтобы советских трудящихся вовремя информировать о ходе войны. Вот такое заботливое советское правительство, ни у кого такого больше нет.

– Быстрее ешь, – напоминает мама о времени, на что я киваю.

У меня сегодня много практики, просто очень много. Мне тётя Лена это твёрдо обещала и даже расписание до обеда показала – градусники, дезинфекция процедурной, потом перевязки… В общем, времени ни на что не будет. А вот после обеда будет сюрприз уже от учителя. Так что я быстро доедаю, хоть и думаю о том, что нас ждёт. Сводка звучит из чёрной тарелки репродуктора, и поначалу я её даже не воспринимаю.

– Много самолётов потеряно, – замечает мама, вздохнув. – Папу могут перевести.

– Ой… Чтобы он бил фашистов? – реагирую я, представляя, как здорово будет, когда папка с победой вернётся.

– Чтобы он бил фашистов, – улыбается мне мама. – Ну что, готова? Ночью был дождь, так что похолодало.

– Ага, – киваю я, выбирая пальто, а не плащ.

Если мама говорит, что похолодало, значит, уже проверила этот факт. Увидев её удовлетворённый кивок, ставлю себе мысленно плюсик. Всё правильно я сделала, потому надеваю туфли и уже совсем готова, как и просигналивший с улицы автомобиль. Мама тем временем спускается вниз, ну и я за ней, поздоровавшись по дороге с Ленкиной мамой.

– Это куда ж ты поскакала? – удивляется та.

– Я в больнице медицинской сестрой работаю, – радостно отвечаю ей и прямо на её глазах в машину ныряю, оставив соседку удивлённо хлопать глазами.

– Сегодня в последний раз едем, Елизавета Викторовна, – вместо приветствия произносит шофёр. – Завтра уже уеду я с нашей ласточкой в распоряжение фронта.

– Ничего, это ненадолго, – улыбаюсь я, не видя в этом ничего страшного. – Пару месяцев на трамвае поездим!

Он кивает, но чудится мне отчего-то, что не верит в то, что все газеты трубят. А может, мне это действительно только кажется, ведь может же такое быть? И я погружаюсь в свои мысли, вспоминая папу. Он совсем рядом, но кажется, что далеко очень, и отчего у меня вдруг такие ощущения – совершенно непонятно. Наверное, я просто соскучилась. Но тут же перед мысленным взором встаёт Алексей, каким он был в воскресный день. Его необыкновенные глаза просто завораживают… Отчего я о них думаю? Война началась, а я всё о своём… И не идёт он никак из головы, просто совершенно.

Вот и знакомое здание, я спешу переодеться, ведь пора работать. Стучу туфлями на лестнице, как барабанная дробь, радостно здороваясь со всеми, кого вижу. Кажется, вся жизнь моя сжимается до больницы, и нет ничего за её окнами, которые сейчас уже закрывают тяжёлыми шторами, чтобы обеспечить светомаскировку. Несмотря на то, что город считается тыловым, но приказ однозначен.

– Здравствуйте, тётя Лена! – приветствую я свою учительницу, за прошедшие дни ставшую почти подругой. – Я за градусниками?

– Давай помогу, – произносит она, подтягивая затем завязки халата. – Вот так, хорошо, иди.

Халат надеваю я в её комнате, потому что отдельной сестринской у нас нет. А в Москве была, кстати, насколько я помню. Комната у неё совсем небольшая: стол у стены, чайник на нём, два стула, и всё. То есть совсем всё, только стены. Впрочем, мне сюда только одеться, а вечером раздеться, поэтому меня окружение и не заботит. А пальто я в гардеробе оставляю, как и туфли, ведь для больницы тапочки предназначены.

Меняется облик города, мы сегодня из машины видели – маскировка появляется, отчего мне, наверное, скоро трудно ориентироваться будет. Наверное, я справлюсь, ведь отчего бы не справиться? К тому же мы с мамой ходить станем, а она совершенно точно не заблудится, ведь это же мама.

И вот я беру журнал и иду к нашим малышам и тем, кто повзрослее. Каждого погладить, расспросить, ведь скучно им тут одним лежать, записать температуру. Нравится мне это дело, ведь очень важное оно. Вот у нас Анечка пяти лет с оперированным животом. Аппендикс ей вырезали, хорошо перенесла и выздоравливает быстро. А вот Витя, у него проблема посложнее была, и выглядит он не очень – румянец на щеках, а глаза совсем невесёлые. Я достаю градусник, сразу же заметив, что не ошиблась.

– Полежи спокойно, я сейчас вернусь, – я глажу его по голове, а сама спокойно и не торопясь из палаты выхожу. Нельзя торопиться – дети невесть что подумать могут и испугаться. А кому это нужно?

Я спешу даже не к тёте Лене, мне учитель нужен – под сорок лихорадка у Витеньки, это очень-очень плохо. Может значить, что воспаление началось. И я, требовательно постучав, не ожидая ответа, вхожу в его кабинет под прицел глаз наших докторов. И мама тоже здесь, вмиг построжевшая – она-то меня хорошо знает, потому поднимается ещё до того, как я говорить начинаю.

– Учитель, у Вити лихорадка, – произношу я, протягивая градусник.

– Лихорадка… – медленно повторяет он за мной и резко встаёт из-за стола. – Ну, побежали, смотреть будем.

Меня никто, разумеется, не ругает за то, что отвлекла взрослых от работы, ведь детская жизнь важнее. Константин Давыдович не устаёт повторять мне, что важнее всего для нас именно жизни детей. А вот похвалить успевают, кажется, каждая из докторш меня хвалит, ну а потом начинается у них работа. Витю в отдельный бокс забирают, есть у нас такой – специальный, а мне нужно дальше делом заниматься.

– Отчего плачется Наташе? – интересуюсь я.

– Ножка болит, – отвечает мне шестилетняя девочка с оперированной ногой. – Ноет и стреляет.

Температура у неё нормальная, поэтому я отмечаю в журнале, что ребёнок на боль жалуется, и глажу её, успокаивая. Она и сама всё понимает, но всё равно плачет, ребёнок же. После завтрака дадут ей порошок13[13]13
  Большинство болеутоляющих, особенно для детей, были именно в форме порошка, а не пилюль.


[Закрыть] и пройдёт боль, ненадолго, но пройдёт. Ничего тут не поделаешь – бывает.

***

День пролетает совершенно незаметно, учитель под конец экзаменует и каждый раз удовлетворённо кивает – нравится ему то, что он слышит. Ещё и тётя Лена меня очень хвалит, даже до смущения. А я просто стараюсь показать, что не зря мне такое доверие оказали, что даже на обман пошли. И, кажется, получается у меня.

– Очень быстро учится, Константин Давыдович, – это тётя Лена говорит. – Перевязки освоила, теорию и по сложным, с практикой мы пока не начинали…

– Значит, с завтрашнего дня начинайте, – кивает мой учитель. – А как привыкнет к виду крови и ран, будем и к столу приглашать.

– Операционной сестрой? – удивляется она, да так явно, что мне уже очень любопытно, что это такое.

– Пока только посмотреть, в обмороке полежать, – смеётся Константин Давыдович. – А там посмотрим на её поведение.

– А зачем в обмороке? – удивляюсь я, но мне не отвечают, отчего я понимаю, что они шутят.

Вот так и проходит день. Я по коридору белому, дверьми украшенному, туда-сюда, в процедурной, которая заодно и перевязочная, ну ещё лизолом её сегодня мыла. Мыла и плакала, потому что запах у него такой, что прямо слезу вышибает. Но тётя Лена говорит, что все поначалу плачут и нет в этом ничего страшного. А вот то, что я сама вызвалась помыть, ей понравилось. Оказывается, могла на санитарку оставить, только не знала об этом. Но, выходит, хорошо, что не оставила…

– Ну что, домой? – интересуется мама, на что я, уже снявшая халат, только киваю. Сил вообще никаких нет, день очень непростым был.

Мама в костюме сером, на котором ромб светится – медицинский институт, а у меня пока никаких знаков нет, но обязательно будет. Нам с мамой, кстати, бумагу выдали о том, что мы в больнице работаем. Зачем она нужна, я не знаю, но учитель наказал всегда с собой иметь и не терять, поэтому я просто выполняю его указание. Наверное, чтобы патруль не принял за праздно шатающуюся? В Ленинграде на улицах патрули появились, как в фильме про Революцию!

И вот мы выходим из здания, направляясь к трамвайной остановке. Я бы и пешком, наверное, прошлась, но сегодня очень уж устала, поэтому нас ждёт наш номер… Точнее, мы его ждём, хотя людей на остановке и немного совсем. Это потому, что у нас работа заканчивается не тогда, когда у всех. Вот и он подходит, светлого цвета поверху, а понизу бордовый, кажется. Но разглядывать трамвай у меня желания нет, поэтому я, проследив, чтобы у мамы было место, плюхаюсь на твёрдую скамью.

А трамвай даже, кажется, тише едет. Я прислоняюсь к маминому плечу и вспоминаю о том, как эти улицы выглядели совсем недавно. Город маскируют, это очень хорошо заметно. Значит, ожидают врага? Или просто так положено? Не знаю, насколько безопасно о таком спрашивать – военное положение же. Помню, лет десять мне было, когда мне строго-настрого много болтать в школе запретили, хотя ни о чём таком дома и не говорили…

Вот и наша остановка приближается, я узнаю её, поднимаясь на ноги, ну и мама тоже. Наверное, она город уже много лучше меня знает, вот и сейчас показывает мне на следующую остановку. Тут, на самом деле, можно и пешком, но мама же тоже сильно устала, потому и правильно, если трамваем. Наверное, поэтому я и не спорю, замечая между делом, как меняется город. Не только внешне, он будто суровеет, строгим становясь, как в фильмах про товарища Ленина. И вот это изменение мне дарит уверенность в себе и своих силах.

Наверное, странно, почему именно так, но сил задумываться у меня нет. Мы сейчас домой идём, но я ускоряю шаг, даже поначалу не поняв, что вижу: возле нашего дома стоит полуторка, и кажется мне, что это папина. Наверное, поэтому я бегу со всех ног, влетаю в парадное, изо всех сил стремясь попасть домой. И действительно, прямо в прихожей стоит папка, на которого я с визгом налетаю.

– Задушишь, – хрипло произносит он, а я ойкаю и ослабеваю захват.

– Папка! – я не могу сдержать своей радости. – Ты голодный? – сразу же спрашиваю я.

– Нет, дочка, – он вздыхает и переносит меня в комнату. – Переводят меня из Ленинграда.

– На фронт… – понимаю я. – А… мы?

– А вы тут, – отвечает мне мой папа, улыбнувшись. – Здравствуй, милая!

И сцена повторяется, только на него мама налетает. Я вижу их любовь, в этот момент чувствуя тепло и не осознавая ещё сказанного им. Но затем мы садимся рядом, и папка начинает рассказывать: его переводят, полуторка внизу за ним, она отвезёт на аэродром. Это значит, что мы больше чем на неделю расстаёмся.

– Не грустить, не плакать, – строго говорит мне самый дорогой на свете человек. – Всё будет хорошо, я скоро вернусь. Договорились?

– Я постараюсь, – негромко отвечаю я папе, потому что не уверена в том, что смогу.

– Помогай маме, – папа смотрит на меня, будто наглядеться не может, ну и я на него, конечно, тоже. – Я привёз фанеры, Лиза, – это он к маме обращается. – Если вдруг, то лучше выставить стекло и заменить его, раз уж всё равно светомаскировка.

– Справимся, – кивает ставшая очень серьёзной мама. – Ты думаешь…

– Всё возможно, – тяжело вздыхает он. – Мы постараемся поскорее прогнать фашиста, но возможно всё.

Такой уж он, мой папа – всё на свете старается предусмотреть. Наверное, это правильно, и однажды я тоже такой стану. А ещё он нам оставляет свой временный адрес, потому что куда именно попадёт, совершенно не знает. Ну это понятное дело – военная тайна. И вот сидим мы всё отпущенное нам время, я на папиных руках, не в силах его отпустить, пока с улицы сигнал не доносится. Это значит, пора…

– Пора, – вздыхает он, аккуратно ссаживая меня, а затем крепко маму обнимая. – Держитесь тут. Да, Лерка!

– Да, папа? – вскидываю я на него взгляд, в котором уже всё немного плывёт из-за собравшихся слёз.

– В воскресенье на Балтийский в шесть утра заскочи, будет тебе сюрприз, – сообщает мне папка, и я понимаю, почему – Алексей.

– Спасибо, папа! – и я снова обниматься лезу, ну и мама тоже.

Вот папа берёт свой чемодан, а мы с мамой его, конечно же, провожаем. Стараясь не плакать, сдержать слёзы, чтобы никто не увидел, мы провожаем на фронт самого дорогого и близкого человека. Я не замечаю ни лестницу, ни дверей, ни даже бойцов, только он перед моими глазами. Папа же забрасывает чемодан в кузов полуторки, затем опять обнимает нас с мамой, торопливо расцеловав, и прыгает туда же, в кузов. И хотя командиров в кабине возят, я понимаю, зачем: пока не скрывается машина за поворотом, он машет нам с мамой рукой.

Боевое крещение

«Здравствуй, папа!

Всего несколько дней, как ты уехал, а я скучаю так, как будто тебя год не видела. Пиши, пожалуйста, как ты? Как ты бьёшь фашистов? Не буду спрашивать, скоро ли прогонишь их, хотя уверена, что все они будут уничтожены! Пиши, папочка…»

Столько событий за несколько дней. Во-первых, сводки. В них начали появляться слова «отступили» и «оставили». Редко когда, но они есть, причём относятся не к фашистам. Это может значить, что не всё так безоблачно, как может показаться, но я всё равно изо всех сил верю, ведь иначе просто страшно становится.

Писем от папы пока нет, но почта может очень по-разному работать, так что я не волнуюсь. Ну почти не волнуюсь… Ну, ладно, убеждаю себя, что беспокоиться не о чем, ведь это папа, с ним ничего не может случиться. Хотя в ночь его отъезда наплакалась я. Даже маму напугала своим детским рёвом, отчего потом стыдно было. Она сказала, что напряжение так вышло и не надо задумываться.

Я завтракаю, слушая сводку, от которой невесело совсем, потому что наши войска «продолжали отход». Причина отхода этого может быть очень важной, но это точно не «могучим ударом, на чужой территории», а значит, война может затянуться. Мы, конечно же, победим, и враг будет разбит, в этом нет никакого сомнения, но война затянется, а значит, папку я позже увижу. И это, конечно же, грустно.

Отчего папа мне про вокзал сказал, я понимаю, не маленькая же – Алексея тоже на фронт отправляют. Он же настоящий советский человек, потому прохлаждаться точно не сможет. Значит, у меня будет возможность его увидеть. Неизвестно, как папе удалось это узнать, но и здесь он позаботился обо мне. Вот такой у меня папа – самый-самый. Но это будет завтра, и надо не забыть будильник поставить, потому что раньше четырёх утра нельзя, а в пять уже можно, чтобы до вокзала добраться.

Вот я доедаю, обняв затем погрустневшую маму. Она тоже о папе думает, но и обо мне, поэтому спустя несколько долгих минут мы выходим. Несмотря на то, что все учреждения работают с восьми тридцати, больниц это не касается. А автомобилей скорой помощи вообще ничего не касается, потому что они жизни спасают. Вот, всего за несколько дней у меня и настроение меняется, а ведь и неделя не закончилась. Ну дольше займёт, так дольше, потерплю, что я маленькая, что ли?

– Пойдём, мамочка, – зову я маму на выход. – Тепло обещали сегодня?

– Да, тепло будет, – кивает она, встряхиваясь. – Пошли, дочка.

И мы, как и каждый день теперь, выходим из дому. Небо сегодня синее – ни облачка, солнышко с него светит яркое, отчего даже не верится, будто что-то может быть плохо. А в трамвае люди о какой-то повинности шушукаются. Я ловлю краем уха разговоры о том, что каждый теперь будет руками на благо города работать, и недоумеваю – прямо каждый? Мама же чуть улыбается краем губ. Чего она улыбается, я понимаю уже в больнице – нас всех собирают, чтобы что-то объявить. При этом не главный врач объявляет, а военный, насколько я вижу, в высоком звании. Рассмотрев знаки на его форме, я понимаю: это политическое управление.

– Товарищи! – обращается он к нам. – Вы все прочитали сообщение о введении обязательной трудовой повинности. Этот шаг необходим на случай, если финны предпримут атаку на город, кроме того, нам нужно быть готовыми и к обороне.

– Вот прямо так? – удивляется кто-то, кого я не вижу.

– Но вы должны понимать – врачи, медсёстры, санитары – вы все мобилизованы по закону военного времени, – продолжает командир из политуправления, – поэтому призваны на трудовую повинность быть не можете. Надеюсь, это закрывает все вопросы.

– А что, кто-то волновался? – всё тот же голос полон удивления.

– У вас полбольницы уже записалось, – вздыхает докладчик. – Так что заканчивайте с митингами и идите работать. Ваша работа не менее важна!

Вот оно что… Да, я понимаю, если бы спросили – с радостью согласилась бы, но что было бы тогда с детьми? Вот это очень большой вопрос. А хирургам вообще нужно руки постоянно беречь, ведь это их основной рабочий инструмент. Поэтому всё правильно получается.

Мама уходит по своим врачебным делам, а меня ждут градусники. А потом надо будет покормить лежачих, их немного, но они есть. Затем… ну начну с привычного занятия, то есть одеться правильно. В этот раз тёти Лены нет, но я уже и сама отлично справляюсь. Кажется мне, что всё у меня получается, к тому же практика такая – с утра до ночи, очень помогает.

– Валерия, после градусников зайдите ко мне, – просит меня учитель, которого я не заметила, в своих мыслях пребывая.

– Конечно, Константин Давыдович, – киваю я, даже не задаваясь вопросом, зачем. Учить будет, вот зачем!

А пока у меня ежедневное дело, оно уже точно моё, потому что тётя Лена за мной обязанность утреннего контроля градусников закрепила. В хирургии их до завтрака раздают, ведь если осложнения, то придётся даже и на стол, что на полный желудок не очень хорошо. Именно поэтому я быстро работаю – дети голодные уже, завтракать им пора.

Леночку выписали уже, а вот и Витя, сейчас уже совсем хорошо выглядящий. Не пошло дальше воспаление значит. А вот и новенькая плачет, её вчера карета, точнее, автомобиль, конечно, скорой помощи привёз, и сразу же на стол. Константин Давыдович лично оперировал! Поэтому в результате я, конечно, уверена, но плачет-то чего?

– Отчего у нас слёзки? – интересуюсь я у ребёнка. – Больно? Страшно?

– Я к маме хочу… – всхлипывает она.

– Все мы к маме хотим, – вздыхаю в ответ. – Вот ты как хорошая девочка полежишь пару дней, а там и мама будет. Хорошо?

– Обещаешь? – сразу серьёзной становится, и слёзки пропадают.

– Мы всё-всё для этого сделаем, только вместе, согласна? – интересуюсь я её мнением, не отвечая на вопрос, потому что откуда ж мне знать, как заживление пойдёт?

Она неуверенно кивает, а я её глажу на прощанье и к следующему перехожу. Разговариваю с ними обязательно. Потому что врачам некогда, а так только разве что санитарка доброе слово скажет. Я была на месте этих малышей, чуть ли не полгода в больнице провела, испугалась и натосковалась страшно просто, но всё уже хорошо. И с ними, конечно же, будет. Особенно с малышкой, имя которой я не посмотрела. А вот же оно, Оля Ермолаева у нас сейчас завтракать будет. Я с градусниками закончу, и сразу же завтрак.

Привычно мне уже это занятие. И никто не жалуется сегодня, не лихорадит, значит, день хороший будет. И с этими мыслями я иду относить журнал, потому что меня учитель ждёт. Очень мне любопытно, что он задумал…

***

Константин Давыдович решил мне операцию показать. О том, что операционная стерильна, я знала и раньше, но вот как нужно готовиться – это новое для меня знание. Кроме переодевания полного, мытьё начинается, пусть даже я не буду участвовать, но всё равно. Тётя Лена мне показывает, и где халат, и как полностью убрать волосы.

– Смотри, моешь руки до локтей – вот мыло, вот щётка, – протягивает она мне щётку на ручке. – Как помыла, не вытираешь.

Я киваю, потому что читала об этом. При этом даже медсестре помогают, потому что помытые руки надо держать кистями вверх – они так просыхают, и ни к чему прикасаться нельзя. Дальше их протереть надо спиртом и сулемой, от которых стягивает немного кожу. Ну и запах, конечно, с которым ничего не поделаешь.

– Молодец, – хвалит меня тётя Лена за то, что правильно руки держу.

А я стараюсь сдержать дрожь, ведь впервые я вхожу в святая святых – операционную. Однажды я войду сюда как врач, но до того мне предстоит увидеть, как оно бывает на самом деле, и не испугаться. Я понимаю: потом Константин Давыдович будет меня расспрашивать и о ходе операции, и о том, зачем она была нужна. Он уже делал так, но на историях болезни, а вот сейчас решил дать практический опыт.

Мама говорит, что учитель слишком торопится, стараясь вылепить из меня полноценную медицинскую сестру – на все руки мастера, и причин для такой спешки она не видит. А я так думаю: если Константин Давыдович торопится, значит, так надо. Может быть, он меня проверяет, уча всему этому, чтобы мне потом было проще учиться или… может, это эксперимент какой, кто же знает?

– Куда локти растопырила! – прикрикивают на меня, отчего я вмиг прижимаю их к себе.

Мои руки на уровне груди, при этом ття Лена помогает мне халат надеть, ещё один, кстати, объясняя, как правильно это делать, а затем приходит очередь перчаток. Длинные резиновые перчатки, и помочь себе я не могу – всё должно быть стерильно. Толстые они, не чувствуется внутри ничего, но, наверное, я привыкну. Врачи же работают? Значит, и я смогу!

Теперь я понимаю, зачем хирургам так важно руки беречь – они очень чувствительные должны быть. А мне в это время повязывают маску, и я уже совсем готова. Тётя Лена уже ушла мыться, а незнакомая медсестра показывает мне место для стояния.

– Тут ты всё увидишь, – голос у неё низкий, но мелодичный. – Смотри, операционная сестра должна проверить инструментарий, чтобы всё было на своих местах, во время операции искать будет некогда.

– Поняла, – киваю я и застываю, ожидая команду.

На столе уже готовый к операции мальчик лежит. Судя по тому, как именно, оперировать ему будут справа, то есть, скорее всего, острый живот – аппендикс вырезать. Это, кстати, чуть ли не основной диагноз в хирургии, хотя бывают и посложнее. Мальчик уже под наркозом, можно начинать. Как будто подтверждая эту мысль, входит доктор. Едва узнаю учителя, потому что он даже внешне сейчас другой – настоящий врач, с большой буквы.

– Ага, Валерия тут, остальные готовы, – кивает Константин Давыдович. – Ну-с, начнём, товарищи.

Операционная – это просторная комната, прямоугольная, пол плиткой выложен, кажется, так она называется. И стены тоже, на самом деле. Запах в ней специфический, операционный, как его мама называет, спирта, мыла и, кажется, эфира. Свет очень хорошо освещает то место, которое резать будут, так что, похоже, я не ошиблась. Итак, представить, что передо мной кукла просто, а кровь – это чернила, чтобы меня впечатлить…

Бак, выложенный марлей, рядом стоит, значит, я правильно думаю, ведь отрезанную часть никто хранить не будет. Я переступаю с ноги на ногу, едва лишь не задев столик на колесиках, но этого, слава Марксу, никто не видит. А учитель тем временем кладёт первый разрез.

Почувствовав дурноту, продолжаю убеждать себя, что всё передо мной не настоящее, и это помогает. Я медленно прихожу в себя, внимательнее уже наблюдая за ходом операции. На самом деле аппендэктомия – так официально такая операция называется – простая очень. Сделать что-то не так тут почти невозможно, поэтому задача в моём случае была, наверное, просто не напугаться вида крови. Это у меня получается, так что я уже нормально рассматриваю, и как отрезает, и как зашивает живот мальчишке, которому мне в понедельник градусник выдавать, мой учитель.

Это моё первое боевое крещение, так можно назвать произошедшее, поэтому я счастлива. Именно сегодня я сделала шаг не просто в медицину, а именно в хирургию, которая мне безумно просто нравится.

– Стоит? – интересуется учитель.

– Молодцом держится, – отвечает ему тётя Лена, обнаружившаяся позади.

– Значит, будет из неё со временем настоящий хирург, – удовлетворённо резюмирует Константин Давыдович.

И тут только я понимаю, что говорили обо мне. Получается, что хвалят, и это очень приятно. Затем следует команда «размываться» – это значит, что нужно снимать с себя всё и затем, ещё раз помыв руки, идти в отделение. На самом деле, конечно, не в отделение, а ждать Константина Давыдовича, чтобы рассказать ему, что я увидела и что поняла.

– Ну как ты? – слышу я мамин голос, едва только выхожу из операционного блока. Она меня внимательно осматривает и начинает улыбаться затем.

– Я хорошо, мамочка, – улыбаюсь ей, чтобы не волновать, ведь действительно всё ладно получилось.

– Большая молодец ваша дочь, Елизавета Викторовна, – замечает тётя Лена, оказавшись позади меня. – Выстояла, не упала, смотрела внимательно. Константин Давыдович очень хвалил.

– Молодец, Лерка, – хвалит меня и мама, отчего мне очень улыбаться хочется – мама же похвалила!

Пожалуй, именно сегодня я сделала свой главный шаг, сумев проверить решимость быть хирургом. Я знаю, тётя Лена ожидала, что я сознание потеряю, но я справилась, чем, конечно, удивила её. И вот по дороге к кабинету учителя она рассказывает, что молодые медицинские сёстры, бывает, падают в обморок в первый раз, и это нормально. Ещё я узнаю, отчего меня на операцию позвали – я эксперимент Константина Давыдовича с разрешения самого товарища Гиммельфарба. Он хочет доказать, что, готовя медсестру с начальной подготовкой практически, можно добиться больше успехов, чем традиционным способом.

Другой кто обиделся бы, но я не буду, мне даже очень приятно, что именно я стала экспериментом, ведь у меня есть цель. И к этой цели я иду всю мою жизнь. Поэтому я очень даже рада, вот!