Читать книгу "Душе не давая сгибаться"

Тот самый день

«Здравствуй, Венька!

Спасибо за письмо, мне было очень приятно. Устроилась я очень даже хорошо, работаю в больнице, меня заведующий отделением товарищ Аглинцев в личные ученицы взял! В общем, смело иду по выбранному пути! Очень рада за тебя, что поступил, ведь ты очень мечтал…»

Вскакиваю я отчего-то даже до будильника, но не успеваю приступить к зарядке, когда слышу странные звуки из коридора. Выскочив за дверь прямо так, в трусах и майке, я вижу папу. С хмурым видом он затягивает ремень, явно собираясь на выход. Но как же так, воскресный же день?

– Папа, что случилось? – подскакиваю я к нему.

– В часть вызвали, – отвечает он, погладив по голове, как в детстве, а затем уже и улыбается, – так что хорошей прогулки.

С улицы доносится звук длинного требовательного сигнала, папа надевает фуражку и выскакивает за дверь, оставив меня ошарашенно хлопать глазами. Придя тем не менее в себя, я отправляюсь заниматься обычными делами – зарядкой и умыванием. В прошлый раз, когда его вот так сдёргивали в воскресный день, мы переехали, но мне не хочется этого. Очень я из Ленинграда уезжать не хочу, потому что полюбила уже город.

– Папу вызвали… – сообщаю я маме, закончив с душем и натянув на себя любимое платье.

Она уже хлопочет на кухне, заканчивая готовить завтрак. В чёрной тарелке репродуктора негромко играет музыка, бодрая, как и положено. С улицы радостно светит солнце, и лёгкий ветерок колышет шторы. Всё кажется вокруг таким спокойным, отчего папин вызов выглядит… странным.

– Случилось у них что-то, – отвечает она, пожав плечами, но я вижу в её глазах тревогу. – Давай к столу. Вечером совершенно точно узнаем.

– Да, – киваю я, усаживаясь, ведь она права.

За завтраком я как-то очень быстро выбрасываю из головы произошедшее утром, потому что во мне зреет предвкушение встречи с Алексеем. Запавший мне в душу курсант, о котором я думаю уже неделю, вызывает странные эмоции. По крайне мере, ранее никогда не испытанные. Вот вечером надо будет позаниматься ещё, а сейчас уже пора скоро будет.

– Не спеши, – говорит мне мама, глядя с улыбкой, на сцену «дочка всасывает кашу». – Никуда твой Алексей не денется, да и тебе больше часа ещё.

– И ничего он не мой! – возмущаюсь я, но она не отвечает, продолжая есть.

– Почувствуешь головокружение – посиди, – напоминает мне мама. – Хоть и не должно уже быть, но акклиматизация нам планы подкорректировала.

– Да, мамочка! – киваю я, заканчивая с завтраком.

Кажется мне отчего-то, что сегодняшний день каким-то особенным будет. Может, это от предвкушения встречи с Алексеем, или оттого, что папу вызвали, точно не скажешь, но есть у меня ощущение некоторой необычности. Или чудесности?

Улыбаясь, я заканчиваю с одеждой, решив взять кофточку, а не плащ, а мама, что интересно, совсем не возражает. Наверное, тепло будет, прямо как вчера, а может, и ещё теплее, лето всё-таки. Должно же оно и в Ленинград прийти? Ой, время.

– Я побежала, – сообщаю маме, поцеловав её в щёку на прощанье.

– Хорошей прогулки, – улыбается она мне, провожая до дверей.

Легко соскочив по ступенькам, оказываюсь на улице. Не сказать, чтобы жарко было, но солнце припекает по чуть-чуть, возможно, поэтому я решаю пройтись пешком, а затем уже на трамвае до Дома книги добраться. Наверное, сегодня на проспекте много людей будет, воскресный же день.

Двинувшись уже знакомым маршрутом, иду неспешно, ведь времени ещё очень много, а сердце будто ждёт чего-то необычного, и душа прямо сжимается, хотя никаких поводов к этому нет, даже странно такое моё состояние. Вечером буду маму расспрашивать, отчего такие ощущения могут быть…

Вот и трамвай, сейчас он меня быстро до места домчит, а если долго ждать надо будет, то я, наверное, в сам Дом книги зайду… Интересно, а он открыт в этот день или нет? Всё равно же дома сидеть до нужного времени никаких сил не было, так что нечего и переживать. С этими мыслями я вскакиваю в уже знакомый номер, сразу же оплатив проезд, но далеко не ухожу, чтобы остановку свою не пропустить, город я всё же не очень хорошо знаю.

Вот и ориентир – музей атеизма, значит, мне выходить уже пора. Не глядя по сторонам, смещаюсь к дверям и, стоит им открыться, шагаю наружу. Дом книги, по-моему, не узнать невозможно, навсегда запомнился он мне. Это книжный магазин, причём Ленка говорит, что самый лучший. Надо будет разок сюда заскочить да посмотреть, что там продают. Книга – лучший друг человека, его проводник к знаниям. Ой…

Несмотря на то, что я явно раньше приехала, у самого Дома книги вижу рослого моряка. И вот кажется мне, что это Алексей, хоть и лица его ещё не различаю. Но это точно он – так мне говорит тёплый комочек, внезапно оживший где-то внутри. Совершенно я не понимаю своей на него реакции, но в этот момент, неспешно идя к месту нашей встречи, я отпускаю свои мысли. Вокруг слышен смех, какие-то обрывки разговоров, а я иду, улыбаясь. И кажется мне, что весь Ленинград улыбается вместе со мной.

– Здравствуйте, Валерия, – первым здоровается шагнувший мне навстречу моряк.

– Здравствуйте, Алексей, – улыбаюсь я ему и вдруг, презрев все свои планы, с ходу бухаю: – А давайте на ты?

– А давай, – сразу же перестраивается он. – Погуляем?

– Да, – киваю я, отчего-то слегка смутившись.

Он совсем не изменился с прошлого раза, такой же – в отглаженной форме, в бескозырке, и улыбка у него всё та же. Уцепившись за его локоть и даже не подумав, насколько это прилично вот так, сразу, я уже готова идти. И вот он ведёт меня по улице… Мне это так нравится, что его вопрос я чуть не пропускаю, но нахожу в себе силы сосредоточиться.

– А ты родилась в Ленинграде? – интересуется Алексей.

– Нет, что ты, – улыбаюсь я. – Я и города почти не знаю, – вздохнув, рассказываю свою короткую историю: – Мы сюда переехали, потому что папу перевели. Он военлёт у меня, командир эскадрильи. А ты?

– А я родился в Ленинграде, – он замолкает на некоторое время, будто не желая продолжать, но заканчивает: – Родители недавно совсем погибли.

– Не надо, не рассказывай, – прошу я его, понимая, как тяжело о подобном говорить. – Тебе тяжело очень.

– Да, – сжав губы, произносит Алексей, а затем добавляет: – Спасибо.

– Не за что, – улыбаюсь я ему, подумав о том, что до больницы тут не так и далеко. – А я вот в больнице имени Раухфуса работаю и учусь ещё, конечно.

– Санитаркой? – интересуется он, пропуская вперёд какую-то спешащую пару.

– Младшей медсестрой! – поднимаю я палец свободной руки.

Как-то очень легко мне с ним, даже и не верится. А на стенах видны вывески, напротив через дорогу сквер, который я отмечаю себе как ориентир; мы же идём медленно, разговаривая о Ленинграде. Алексей мне о городе очень интересно рассказывает, поэтому я вся обращаюсь в слух.

***

Войдя в сквер перед очень красивым зданием, мы с Алексеем усаживаемся на лавочку. Оказывается, это Дворец пионеров такой красивый, а раньше, до Революции, царским был. Вот это чётко показывает, что для советского человека важна забота о детях. Именно поэтому народ и скинул ярмо царей со своей шеи.

– А у тебя увольнительная на весь день? – интересуюсь я у курсанта.

– Почти, – улыбается он. – До восемнадцати ноль-ноль. Так что времени у нас ещё предостаточно.

– Здорово, – я радуюсь этому известию, хоть и не понимаю отчего. – Тогда гуляем?

– Гуляем, – согласно кивает мне Алексей.

Мы разговариваем обо всём на свете, но мне на душе так спокойно, будто я его тысячу лет уже знаю. Вот почему я себя так ощущаю? Впрочем, папа же сказал не задумываться, вот и я прогоняю непрошеные мысли. А мы гуляем сначала в сквере, а затем выходим обратно на проспект.

– А здесь тоже магазин какой-нибудь? – я показываю на красивое здание, нижняя часть которого раскрыта широкими окнами-витринами. – Или парикмахерская?

– Здесь зубы лечат, – смеётся Алексей. – Стоматология тут расположена.

И это опять же удивительно: сразу и не подумаешь, что здесь врачи работают. А он ведёт меня дальше, показывая на разные дома и рассказывая их историю. Алексей действительно любит Ленинград и рассказывает о нём очень интересно.

– Вот тут как раз магазин, – показывает он на следующее здание с арочными проходами, но вывеску универмага я вижу уже и сама.

Я с большим интересом разглядываю дома, в каждом из которых притаилась своя история. Здесь жили купцы, цари, дворяне всякие, но потом пришёл товарищ Ленин, чтобы сделать Революцию. Трудовой народ поднялся и в едином порыве выкинул этих всех паразитов, для того чтобы мы могли наслаждаться красотой зданий и обустраивать свои магазины – честные, советские. А когда придёт коммунизм и деньги исчезнут, здесь музеи устроят. Так обязательно будет, я верю.

Мы проходим мимо кинотеатра, когда я чувствую подступающую усталость, но ничего, разумеется, не говорю. Но Алексей будто читает мысли – чуть ускоряет шаг, ведя меня куда-то. При этом я совершенно не задумываюсь, куда именно, потому что мне просто внутренне хорошо.

– Зайдём в кафе? – предлагает он, на что я благодарно киваю.

Насчёт денег у курсантов меня папка ещё вечером просветил, поэтому я не волнуюсь за «платежеспособность», как мама говорит, нового друга, а просто иду, куда он говорит – в прохладное нутро какого-то кафе. Плетёный стул принимает меня, только сейчас осознавшую, что действительно устала. Всё-таки не восстановилась я полностью ещё. Права мама, помешала нам немного акклиматизация.

Заказав мне пирожное и чай, он продолжает рассказывать мне о городе, а я… Я любуюсь Алексеем. Вот ловлю себя на мысли, что откровенно им любуюсь, потому что… Не знаю, почему. Для «любовных томлений», как мама говорит, я ещё юна, по-моему, но вот нравится мне смотреть на Алексея, и всё. И думать даже ни о чём не хочется… Жаль, мы недостаточно знакомы, а то бы фотокарточку попросила. О чём я думаю?

Моментально рассердившись на себя, я прогоняю непрошеные мысли, расспрашивая его о море. Вот о нём Алексей может говорить бесконечно, по-моему. Он так ярко живописует волны и бегущие по ним барашки пены, я будто сама в этот миг оказываюсь среди бушующей стихии. Кафе я даже рассмотреть не успеваю, так меня увлекает рассказ Алексея. Спроси меня сейчас о цвете стен или люстре, я и не отвечу, наверное. Просто поразительный он парень.

Справившись с изумительным воздушным пирожным, я допиваю чай, получая огромное удовольствие от нашего разговора. И только закончив, понимаю, что уже достаточно отдохнула, чтобы идти дальше. Алексей после оплаты поднимается, подаёт мне руку, после чего мы выходим на улицу, где, кажется, ещё люднее стало. Женщины в платьях, мужчины в летних костюмах, чинно идущие рядом со взрослыми дети — всё это выглядит праздничным, но одновременно и привычным, как будто теперь праздник будет каждый день, что, конечно, не так… Но мне хочется верить, очень хочется!

– Можем в кино сходить, если хочешь, – предлагает мне Алексей.

– Если ты думаешь, что я могу заскучать, не обманывай себя, – строго говорю я ему и, не выдержав, счастливо смеюсь.

– Ну, тогда пошли, – кивает он, никак не комментируя сказанное мной.

– День какой прекрасный, – признаюсь я Алексею. – Который час, полдень есть?

– Даже чуть больше, – кивает он на незамеченную мной раньше тумбу, на которой действительно обнаруживаются часы. Получается, больше трёх часов уже гуляем, а я и не заметила совсем.

И вот мы идём, уже свободно улыбаясь друг другу, будто что-то переменилось в нас самих. Такое у меня ощущение возникает, но при этом я думаю повернуть в сторону сквера и просто посидеть спокойно, потому что усталость может возникнуть внезапно, мама сколько раз об этом говорила. Алексей идёт спокойно, при этом будто страхует меня, глядя, чтобы никто не обидел. И столько в его жестах папиного, что я просто за каменной стеной ощущаю себя.

Наверное, я ещё цепляюсь за мгновения, когда всё ещё понятно и радостно, но уже прерывается музыка, льющаяся из репродукторов, и звучит сигнал: «Внимание всем». Хорошо известный сигнал, все важные объявления начинаются именно с него, а у меня отчего-то холодеет сердце. Будто само по себе, оно на мгновение замирает, чтобы понестись вскачь, а из репродуктора уже звучит хорошо знакомый всем голос товарища Молотова.

– Граждане и гражданки Советского Союза! – торжественно, как мне в этот момент кажется, звучат его слова. – Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление.

Кажется, замирают все. Все люди останавливаются, открывают двери трамваи, а я, кажется, даже и не дышу. Проходят тягучие мгновения, тишина, кажется, охватывает весь город, а люди подаются ближе к ретрансляторам.

– Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причём убито и ранено более двухсот человек. Налёты вражеских самолётов и артиллерийский обстрел были совершены также с румынской и финляндской территории12[12]12
  Выступление Молотова по радио 22 июня 1941 года в 12:15.


[Закрыть], – звучит голос товарища Молотова, делающего паузы, кажется, после каждого слова.

Я, конечно, знаю, немца легко прогонят, а румыны с финнами горько пожалеют, но вот сейчас мне отчего-то страшно становится. И Алексей, будто почувствовав моё состояние, обнимает меня за плечи таким папиным жестом, что меня отпускает страх грядущего.

«Враг будет разбит, победа будет за нами!»

Ваше место тут

«Здравствуй, Вика!

Письмо от тебя подзадержалось, поэтому уже не так важно. Все наши детские заботы уже в прошлом. Сейчас нам нужно выполнять приказы Советского правительства. Мы, комсомольцы, нерушимой стеной встанем на пути трусов и паникёров! Вот увидишь, немца скоро погонят, а потом в Берлине…»

Вчерашний день немного в памяти смазался. Алексея я проводила до трамвая. Пока ждали, что-то странное между нами происходило. Мы просто стояли и смотрели друг другу в глаза, а потом я ему мой адрес дала, и он мне свою почту на клочке бумаги записал. Видно, что он настоящий моряк – даже карандаш нашёлся, а у меня не было. А потом его увез трамвай, а мне в другую сторону надо было, в больницу.

Из больницы меня направили домой, а ночью завыла сирена, напугав всех, но ничего не случилось. Она выла и выла, но на этом всё и завершилось. И вот теперь я просыпаюсь от непростого сна, в котором только серая туча над городом и тихо, как будто нет никого.

Быстро поднимаюсь, занимаюсь и спешу в душ, война распорядка не отменяет, наоборот. Теперь я понимаю, почему вызвали папку – в обращении о Финляндии сказали, а она совсем рядом, в двух шагах. Выскакивая из ванной комнаты, я слышу радио, уже ожидая победных речей, но их нет. Мама при этом невесела, и мне понятно отчего: о папе беспокоится, и это нормально. Волноваться за близких – не паникёрство.

– Доброе утро, мамочка, – я чмокаю её в щёку, садясь за стол.

– Доброе, дочка, – улыбается она, накладывая мне гречневую кашу с мясом. – Ешь.

– Спасибо, – киваю я, отпивая чай из стоящей тут же чашки.

Обычный утренний разговор немного успокаивает мои мысли, настраивая на обычный лад. Я ем быстро, слушая краем уха радио, а мама в это время рассказывает о том, что теперь многое изменится, но несильно, потому что, несмотря на близость финнов, Ленинград – тыловой город, но у нас работы будет больше.

– А почему будет больше? – не понимаю я с ходу.

– А потому, доченька, что многие в армию уйдут, – объясняет она, погладив по голове. – Так что и учиться тебе надо будет лучше, и работать.

– Я от работы никогда не бегала! – возмущаюсь я.

– Ты у меня молодец, – соглашается она.

В окно видны облака, время от времени расходящиеся, чтобы показать солнце. Оно солнечным зайчиком скользит по скатерти нашего круглого стола, будто приветом от папы. И принимаю я его, как папин привет – тёплый и ласковый, но твердый, как его руки. Там, в небе, ведь он защищает нас, закрывая от врагов.

– Собираемся, – мама напоминает о времени, я быстро заканчиваю с кашей и через несколько минут уже готова. – Плащ возьми.

– Да, мамочка, – я и не думаю спорить, ведь мама не может ошибаться.

Спустя некоторое время мы уже в машине. Водитель – незнакомый – хмур и молчалив. Мне тоже не особо разговаривать хочется, потому что неизвестность же. Я-то ждала, что прямо с утра нам расскажут о том, как наша могучая армия громит врага на чужой территории, а на деле об этом молчок. Надеюсь, в больнице узнаем новости. Вот в таком настроении мы и доезжаем, заходя в полный людей вестибюль, что меня, разумеется, удивляет.

– Товарищи, внимание! – вперёд выходит незнакомый мне доктор, но мама тихо объясняет: это главный врач.

И вот тут нам зачитывают приказ о военном положении, ну и о мобилизации. Вот тут я жалею, что мне четырнадцать всего – не возьмут меня, а то я бы с радостью пошла бить врага! Это же ненадолго – на пару месяцев, как раз до первого сентября успела бы, а пришла бы уже в школу медицинскую вся в орденах такая… Эх…

– Товарищи хирурги! – строго смотрит на нас самый главный доктор. – Чтобы у вас не возникало никаких мыслей, у вас, как и у работников скорой помощи, фронт определён раз и навсегда – вы нужны здесь!

– Это логично, – кивает мама, что-то пока неясное мне, понимая. Но я доверяю её мнению, поэтому только вздыхаю.

Что означает «военное положение», мне не слишком понятно, однако внимательно слушаю и запоминаю. Врачи отправляются к учителю, меня же уводит тётя Лена. Я растерянна, но быстро прихожу в себя, надеваю халат, повязываю свою косынку, и вот уже медицинская сестра стоит, готовая к труду и обороне. Тётя Лена удовлетворённо кивает.

– Пошли градусники собирать, – командует она, а затем без паузы продолжает: – Пугаться не надо, мобилизация вполне логична. Вот у нас из больницы больше ста человек уходят, а нас не берут, потому что наше место тут.

– Я знаю, что мы скоро победим, – киваю я, следуя за ней, хотя дело мне уже знакомо – нужно градусники собрать, зафиксировать температуру, и если у кого-то она выше определённого значения, то известить врача или тётю Лену.

– Конечно, победим, – уверенно отвечает она, продолжая живописать расписание на сегодня: – После градусников идёшь в процедурную на перевязки. Всех ходячих обработаешь, а я лежачих уже, поняла?

– Поняла! – отвечаю я, уже вполне уверенно себя чувствуя.

Ну военное положение – это оттого, что финны близко, а мобилизация – чтобы быстро прогнать гитлеровца, и всё. Надо же быстрее прогнать, до первого сентября управиться, чтобы в школу дети пошли. Раз немцы наши города бомбят, то сами виноваты. Правда, что такое «бомбят», я себе и не представляю, наверное. Впрочем, сейчас надо думать о другом – о градусниках.

И я захожу в палату, улыбнувшись младшим. Кровати с высокими бортами, три-четыре их на палату у нас, дети смирно лежат и скучают. Надо начинать с первой послеоперационной, потому что у них лихорадка очень плохие вещи значить может, затем вторая, где выздоравливающие, и в подготовительную. Вынуть градусник, зафиксировать, погладить, записать. Журнал у меня в руке, и дети улыбаются мне в ответ, на улице не так солнечно, как вчера, но это и хорошо – не будет душно.

Закончив с градусниками, я с журналом к тёте Лене иду – ей мою работу проверить нужно, ведь я младшая медсестра. И по званию, и по возрасту самая младшая получаюсь, и от этого настроение как-то само собой поднимается. Забавно просто получается…

– Ага, – кивает тётя Лена, быстро просмотрев журнал. – Молодец, Лерка.

– Теперь в манипуляционную? – стараюсь я назвать помещение правильно.

– Да, пожалуй, – соглашается она, отпуская меня. – Можешь чуть передохнуть и обязательно дождись бабу Веру!

– Конечно, – коротко отвечаю я, потому что мне два раза повторять не нужно.

По-моему, ничего у нас в больнице не изменилось, всё как всегда: врачи работают, и мы тоже трудимся. Дети выздоравливают, а на улице песни слышны. А! Это бойцы Красной Армии идут. Мне из окна виден кусочек красивого строя, но времени их разглядывать совсем нет – нужно работать идти, а не то заругают же! А я не люблю, когда меня ругают, от этого плакать сильно хочется, поэтому стараюсь делать всё вовремя и правильно.

***

Во время обеда радио транслирует речи товарищей. И звучит раз за разом в их голосах уверенность в том, что враг будет разбит. А я задумываюсь, ведь в висящей здесь же газете написано о незначительных «тактических успехах противника», но это значит, что не на чужой территории? Спрашивать и выдавать свои мысли я, впрочем, не спешу, ведь я комсомолка и должна быть образцом для подражания, а не панику разводить.

Многие идут добровольцами, потому что мобилизация не трогает молодых, а хочется защитить страну, но я маленькая ещё, да и не отпустили бы меня – медсёстры и тут нужны. Медсёстры и санитарки обсуждают статьи, а баба Вера с печальными глазами сидит, как будто знает что-то, нам недоступное. А может, и знает, она очень много же в жизни видела.

– Суровкина! – слышу я голос учителя, подскакивая на стуле. – После обеда ко мне зайдёшь!

– Да, Константин Давыдович, – подтверждаю я, что услышала.

Он сразу же куда-то уносится, а я решаю пока ни о чём не думать. Повлиять на происходящее даже со мной я не могу никак, поэтому не нужно много раздумывать – не случилось же ничего. Наверное, сам факт начавшейся войны вызывает беспокойство, причём я, кажется, больше о папе беспокоюсь. И об Алексее тоже, ведь он же моряк, хоть и курсант…

Каким-то необыкновенным было наше вчерашнее прощание с ним. Никогда со мной такого не было, поэтому, наверное, и волнует. Такой дружбы в моей жизни не было, только обычная, да и не с мальчиками. Откуда я знаю, может быть, с мальчиком очень даже правильно дружить именно так?

– Лерка, не спи! – напоминает мне о недопитом чае тётя Лена, контролируя едящих детей.

– Ой, – только и произношу я, залпом допивая.

Оказывается, я так и сижу, замерев, со стаканом в руке. Быстро отнеся поднос, почти бегом отправляюсь к учителю. Бросив взгляд в окно, вижу вполне привычную картину, понимая, что сама себе напряжение и придумала. В небе пролетает серебристый самолёт, заставляя меня улыбнуться – папка летит, защищает нас всех. Это может быть, конечно, и не он, но мне хочется думать, что это папа. И, решив так, иду дальше.

– Здравствуйте, Константин Давыдович, – постучавшись, я вхожу в знакомый кабинет, в котором и мама обнаруживается.

– Здравствуй, Валерия, – кивает он мне в ответ, при этом встаёт из-за стола, и мама одновременно с ним зачем-то встаёт. – Пойдём-ка со мной, закон нарушать будем.

Я совершенно не понимаю его слов, но мама с улыбкой кивает, значит, учитель шутит. Мы выходим из кабинета, а я удивляюсь: опять что ли экзамен? Но идём мы в сторону… «Административной» части, как её тётя Лена называет, и вот тут мама мне вполголоса принимается объяснять, что сейчас будет и зачем это нужно.

– В четырнадцать ты ребёнок, – объясняет она мне. – В военное время могут отослать в школу, но ты хорошо работаешь и очень скоро будешь нужна тут. Возражения есть?

– Нет, конечно! – я даже возмущаюсь, потому что учиться медицине интересно, но работа же…

– У тебя день рождения в декабре, – напоминает она мне, а я никак не комментирую это, ведь не зря же мама озвучивает известные факты? – И исполнится тебе шестнадцать, а это значит, что ты вполне можешь тут работать.

– Пят… – хочу я её поправить, но в этот самый момент понимаю, что она хочет сказать: документы исправить, чтобы меня уже не выгоняли, раз совсем скоро шестнадцать.

Сначала я хочу возмутиться нечестности этого шага, ведь получается, я врать буду, но затем призадумываюсь. Здесь и Константин Давыдович, и мама, они-то точно что-то знают. И, видимо, мой возраст должен защитить моё рабочее место. Значит, учитель хочет, чтобы я продолжала работать, и мама не возражает. Но мама ошибаться не может, поэтому я не буду возмущаться – им виднее.

– А как комсомол? У них же карточка… – не понимаю я.

– Комсомол не возражает, – вздыхает Константин Давыдович. – Некому там практически возражать.

И вот так мы доходим до отдела кадров, в котором всё уже готово, я расписываюсь, где сказано, мама тоже, всё это делается очень быстро и почти без слов. Мама права – я-то буду помнить, сколько мне на самом деле лет, а потом можно будет и обратно исправить. Главное же, чтобы не посчитали, что я сюда играться пришла, и не отослали. Ведь я действительно же работаю… Вот какие-то такие у меня мысли, я себя так успокаиваю, наверное.

– Барышня, не кукситесь, – улыбается мне пожилая дама в отделе кадров. – Не вы одна такая умная, кому нужно – те знают, а для кого не нужно – вам пятнадцать.

– Спасибо, – киваю я ей. И хотя я и не думала плакать, но на душе действительно полегче становится.

– А теперь, – говорит учитель, когда мы покидаем кабинет, – Валерия Георгиевна отправляется в распоряжение старшей сестры, а мы с Елизаветой Викторовной на партийное собрание. Вопросы есть?

– Вопросов нет, – констатирую я, потому что действительно нет у меня никаких вопросов. У меня даже мыслей – и тех нет!

И я, конечно же, иду к тёте Лене, отлично зная, что сейчас будет, ведь она же говорила. И действительно, спустя четверть часа иду уже скучать в приёмное отделение. Учитель считает, что я должна очень хорошо понимать, как работает больница. Несмотря на то, что я в хирургии, мне нужно видеть, как прибывает пациент, и кто решает, куда именно его направить.

Ну, кто решает, я, положим, знаю – врач, но может так статься, что врача не будет, и тогда придётся мне принимать решение. Почти невозможная ситуация, но раз Константин Давыдович говорит, что так нужно, значит, нечего долго думать. А вот вечером…

Вечером, незадолго до конца рабочего дня, к нам приходит военный какой-то. Он о чём-то долго говорит с учителем, а потом и с другими докторами, а со мной сталкивается уже, когда уходит. Его лицо вдруг суровеет, он делается очень сердитым, отчего я пугаюсь.

– А дети что здесь делают? – строго спрашивает он тётю Лену.

– Это наша младшая медсестра, – отвечает она. – Ей в декабре шестнадцать.

– То, что младшая, я вижу, – вдруг улыбается этот военный. – Молодец, девочка.

И затем уходит, а я понимаю, как был прав Константин Давыдович, потому что уволили бы меня по законам военного времени, и всё, мечта бы отодвинулась. И хоть до конца войны пара месяцев всего, но терять их мне очень не хочется. Так что спасибо подумавшим обо мне взрослым.