Читать книгу "Пентаграмма Осоавиахима"

Он не помнил, как заснул, однако проснулся с на удивление ясной головой.

Вчера ему рассказывали сказки, а сегодня вокруг была хмурая реальность.

Только хозяин смотрел в сторону, а хозяйка снова исчезла.

Он вернулся на станцию, и снова потянулись дни, целиком заполненные проверкой блоков и калибровкой импульсов.

Через месяц они с капитаном снова поехали в посёлок по зимнику.

Они поехали в посёлок, когда мороз лишил воздух влаги.

Щёки кололо как иголками – только приоткроешь дверцу кабины. Но кожа тут же переставала чувствовать и эти уколы.

На этот раз они сразу пошли к дому учителя, и учитель сразу пустил их на постой. Участковый больше не появлялся, и лейтенант думал, что избавился от этого дурака.

Утром он проснулся от странного гомона за окном.

За это время отвык от утренних построений, а тут в маленькую дырочку в оттаявшем окне был виден именно развод.

Жители посёлка стояли, переминаясь на площади перед поселковым советом.

Жители построились в два ряда, между которых вышагивал участковый. Он внимательно всматривался в лица, и тут лейтенант вспомнил ночной разговор под водку.

Участковый проверял, идёт пар изо рта или нет. Это было наяву, за окном, при ярком солнечном свете.

Вдруг участковый замер и сделал рукой знак. Откуда ни возьмись за человеком возникла фигура и взмахнула рукой.

И человек рухнул прямо под ноги участковому.

Только теперь лейтенант увидел, что в руке у милицейского помощника зажат большой деревянный молоток.

Он в ужасе обернулся и понял, что капитан всё видел.

И он понял также, что капитану это было не в новинку.

Лейтенант ощутил, что его крепко держат и шепчут в ухо.

– Спокойно, лейтенант, – бормотал капитан. – Не делай глупостей, тут тебе не фронт, не фильмы о войне. Тут ты в гостях.

И лейтенант понемногу успокоился, тем более вместо воды у него в руке появилось полкружки водки, которую он хватил залпом.

– Ты, лейтенант, не дёргайся. Твоё дело блоки прозванивать, лампочки-фигампочки менять. А у них свои дела – я, кстати, тоже не знаю, зачем это всё. Но порядок есть порядок, я и не спрашиваю: у тех, кто в коричневых шинелях, есть правило – никогда не переходить дорогу тем, кто в синих шинелях. Я когда здесь по первому году был, то по избам ходили – смотрели, кто печь топит, а кто нет. Нет дыма – значит мертвец живёт. Мертвец живёт, живёт мертвец, в землю идти не хочет.

Некоторые, правда, печь топили, а сами ложились в сенях, – так до весны можно было дотянуть. А при царе страшно боялись – была вера такая, что если покойника не похоронить, если он от погребения сбежит, то всему дому его конец. Все умрут, один за другим, а может, одновременно. Попы этого ужас как боялись и завели специальные обряды: покойнику капали церковной свечой в лицо – смотрели, не дёрнется ли. А уж коли дёрнется, то били его деревянным колом в сердце.

– Осиновым?

– Почему осиновым? Да хоть чугунным. Только тут всякое бывало – мне рассказывали, что года за два до войны тут кузнец помер, а была жара летняя, деваться ему некуда, и полез он к себе на двор, в погреб. Но почуял, как блины пекут, и явился за блинком. «Дай блинка», говорит, – так его и словили. Но никто его не тронул, а потом он на фронте погиб. Погиб мертвец за родину – всё ж лучше, чем от односельчан, да?

В этот момент, прервав их разговор, в избу ввалился учитель. Он что-то держал в руке, отводя её за спину. Офицеры переглянулись. Стало понятно, что именно он был помощником участкового. Лейтенант старался не смотреть на деревянный молоток, измазанный в чём-то липком.

– Зачем? – спросил он и получил в ответ уже знакомое:

– Порядок должен быть. Молодой, не понимаешь.

– Да что я не понимаю? Вы ж человека убили, советской власти полвека, а вы тут мракобесием заняты… Вы же учитель, член партии! У нас сейчас двадцатый век, мы овладели тайной зарождения жизни, мы покорили атомную энергию, заканчивается электрификация страны…

Учитель посмотрел на него хмуро:

– Это ты, парень, кому другому рассказывай. Электричество – это только у вас на горе, где дизеля стоят. А у нас, внизу, как дизель накроется, так в темноте по неделе и живём. Материализм – дело хорошее. Мы и сами его выказываем, когда какого-нибудь проверяющего водкой поим и олениной потчуем.

А вот как я объясню детям то, что кузнец Ермилов пошёл на охоту с собаками, а у реки встретил почтальоншу Стрелку, которая умерла года два назад?

И очень эта Стрелка ему нравилась, так что он с ней заговорил, а как они распрощались, собаки его перестали слушаться. Да и то: вернулся он в деревню совершенно седой, будто лет пятьдесят прошло, дряхлый старик, не то что молота поднять не может – ходит с трудом.

Что я детям скажу? Всё на виду у них и у меня. Вот кузнец, вот молот. Ковать некому теперь.

А про члена партии вот что отвечу: у нас парторг тут, на лесозаготовках, тоже мёртвый был. На него раз десять доносы писали – и хоть бы хны. При нём дело не стояло, при нём норма выработки была.

Не веришь, сосунок, – вздохнул наконец, не зло, а как-то грустно, учитель. – Да ты майора своего спроси, как он так живёт.

Лейтенант тупо посмотрел на него, не понимая, о чём это он.

Но тут вмешался капитан:

– Иди, иди, Николай Палыч, не надо больше, видишь, парень не в себе с непривычки.

Когда хозяин ушёл, бог дизелей усадил младшего товарища за стол.

Тот было решил, что по вечному правилу его снова будут поить водкой, – но нет, разговор пошёл на сухую.

Капитан опять объяснял, что нравы тут простые: отчего гонять мертвецов – действительно непонятно. Он, капитан, и сам не поймёт, но надо так надо. Тут, в посёлке, десять человек с войны вернулись, а присмотрелись – живых среди них всего двое. И что делать? Все в орденах и медалях, а – мёртвые. Из уважения ничего с ними делать не стали, сами они истончились. Зато как у одной молодухи муж умер, а она с ним жить продолжала, так подпёрли избу колом да и спалили обоих.

Ну, не любят тут люди этого – но прежде народ и вовсе тёмный был, говорят, убивали всех, кто выглядел не по годам. Вот бабе лет шестьдесят, а выглядит она на тридцать – и ату её. Только ты не спрашивай, при чём тут наша станция, – вот уж правильно говорят: меньше знаешь – крепче спишь.

– И что, так на построении поутру и ловят?

– Ну, ловят. Но это зимой так. А летом уж не знаю – ведь как мертвецы теперь делают? Наберут воздуху ртом, а потом тихо через нос выпускают, и тебе кажется, что они дышат. Практически все так умеют. И вот тебе кажется, что он пыхтит, ноздри раздувает, а это он просто воздух через глотку гоняет. А уж один так свою мать любил, что решил воскресить. Но он на науку надеялся – даже в город поехал, чтобы подробнее это разузнать. Но из города-то не вернулся. Мать его мёртвая затомилась – скучно ей было в избе сидеть – и стала по деревне бродить, в окна заглядывать. И хоть она добрая-то была, дети кричали и плакали. Вышел тут поп Еремей (настоящий поп, он, пока его не забрали, прямо в посёлке жил) да обрызгал её святой водой. И стала она окончательно мёртвая. А сын так и делся куда-то, не приехал. Это и хорошо, а то, вернувшись, он бы расстроился. Всё-таки мать уж похоронили и не воскресишь никак. Почитай, её червяки уже съели.

Лейтенант затравленно посмотрел на него.

Мистика, тупая мистика в век науки – вот что раздражало его. Но вдруг он вспомнил одну историю, которую ему рассказывали солдаты. Как-то наряд отправился за водой к роднику на склоне горы. Бойцы наполнили большой алюминиевый бидон водой и потащили его вверх по склону.

Когда они остановились посередине пути, то увидели, как сверху спускаются они сами, только с пустым бидоном. Двойники прошли вниз, не обращая на них настоящих никакого внимания, – но кто был настоящим, непонятно.

Лейтенант не любил логических парадоксов.

И тогда он отмахнулся от сержанта, который, боязливо прерываясь, рассказал ему про этот случай. Мало ли что привидится здесь – среди чёрного леса и серого неба.

Иногда он вспоминал погибших где-то неподалёку геологов, – погибших как целое подразделение, накрытое противником. И эта девушка, тело которой не нашли, представлялась ему по-разному, но всегда живой.

Женщины вспоминались ему реже, он понемногу отвыкал от того, что они существуют.

Интересно, как боролись с такими воспоминаниями его восточные солдаты, но лейтенант знал, что их мира он не поймёт никогда.

В сухие зимние ночи они и вовсе видели северное сияние – лейтенант только гадал, что по этому поводу думают узбеки, выдернутые призывом из своего жаркого рая.

Но бессловесные южные солдаты были гармоничнее, чем он сам. Они плохо умели читать, но вовсе не испытывали потребности в чтении, им не нужно было успокаивать эмоции и убивать время. Солдаты с Востока были естественны, как сама природа, а вот несколько русских и украинцев на станции чуть ли не сходили с ума.

Они возвращались на станцию молча и, раскачиваясь в кабине грузовика, смотрели в разные стороны. Два дня лейтенант думал о произошедшем, а потом принял решение.

Он решил делать вид, будто ничего не случилось.

Не с кем ему тут было говорить, а говорить с кем-то надо было. Иначе вслед за тем студентом перекинешь тросик через антенную балку да будешь крутиться, болтая ногами день или неделю внутри белого шара, пока тебя не найдут.

Так что лейтенант решил не напрягать свой разум.

А общался он с капитаном бережно – будто разговоры их были кем-то расчислены.

Будто дали лейтенанту горсть патронов – три пристрелочных и пять зачётных – и не дадут уж больше. Однажды он пришёл в машинное отделение к капитану и спросил его о смысле здешней жизни.

– Вот, – произнёс он, – представьте, что живёт один человек. Наверное, в детстве у него были родители, хорошие, может, люди. А может, и не было их, погибли они, и вырастил человека наш советский детдом, в принципе, не суть важно. Даже нет – представим, что он сын кулака или вовсе предатель. Но нарушает этот человек социалистическую законность и сидит в тюрьме, а его кто-то должен охранять.

И другой человек, комсомолец, его охраняет, которого тоже вырастили родители или наше общество, – дышит с ним одним воздухом, сидит в одних стенах. Или в далёком месте, без жены (тут он вдруг вспомнил мёртвых геологов и их коллекторшу)… И их жизнь одинакова, только у одного пенсия побольше. Но разве они равны?

– А так везде. Ты знаешь, кто такой Клаузевиц?

– Ну да, нам в училище рассказывали.

– Дело в том, что, как говорил Клаузевиц, «после генерального сражения потери обычно оказываются примерно равными, разница заключается лишь в состоянии боевого духа армий». Так и здесь, всё это пустое. Цель – ничто, движение – всё, а воинский дух реет, где хочет. И хоть тюрьма специально придумана, как та точка, где жить хуже, но и там можно прожить счастливо до самого конца.

А мы с тобой защитники родины, нам с тобой через двадцать пять лет службы полный пенсион выйдет, а тут и вовсе – год за полтора идёт.

Да и гляди, есть масса примеров, когда люди с разной судьбой оказываются в чём-то одинаковом: лезет на вершину капиталист-миллионер, а рядом ползёт его слуга (ну или нанятый инструктор – не важно). И вот недели две, а то и больше, они спят в одних и тех же мешках, дышат одним и тем же обеднённым воздухом, питаются одинаково и одинаково выбиваются из сил. При этом их состояния различаются в тыщу раз, а то и в миллион. И что? Тут неудачников нет вовсе – мёртвых или живых. Нам с тобой тут жить вечно, – это я пять лет назад понял, да и ты поймёшь.

Нам не хватает философского осмысления мира…

В этот момент лейтенант понял, что капитан уже выпил давно и много.

– Мир так устроен, что он состоит из наших представлений о нём. Нет, милый друг, ты можешь сходить в Ленинскую комнату и почитать там «Материализм и эмпириокритицизм», тот том из собрания сочинений вождя, который никто, кроме меня, тут не читает, но помни: всё дело в том, что только наши представления управляют миром. И наш дорогой майор, с которым случилось такое несчастье пять лет назад, тому прекрасное свидетельство.

– А что с ним случилось?

Капитан вдруг поднял мутные глаза и уставился на младшего лейтенанта:

– Забудь, ничего. Ничего. Откуда ты здесь такой, а?

Собеседник лейтенанта действительно был давно и непроходимо пьян, и удивительно только, как ему удавалось так складно говорить.

– Наш майор влюбился – вот в чём дело. И сделал совершенно непростительный для коммуниста и офицера выбор. Но я тебе всё же скажу о том, с чего ты начал. Мы действительно тут как бы на зоне – вернее, точно в зоне, зоне особого внимания. Потом мы, может, и выйдем на пенсию, хотя отсюда в большой мир никто не возвращался. Кто раз понюхал этого мёртвого воздуха, больше не вернётся в скучный мир живых.

Лейтенант захотел тотчас же сплюнуть себе (и капитану) под ноги, но удержался.

Приближались новогодние праздники.

Накануне к ним выехал проверяющий, и был он вестником войны.

Война вызревала, лейтенант это чувствовал, – она набухала, как гроза в дальней точке, где-то под пальмами, у берегов Америки, но теперь невидимыми радиопутями в атмосфере это доходило до него, занесённого снегом и наблюдающего вокруг только лиственницы.

Он поехал встречать проверяющего. Тот был в ужасе от пейзажа и невменяем от водки, которую стремительно влил в него лейтенант для профилактики этого ужаса. Мысленно лейтенант простил все грехи своему капитану, потому что он раз и навсегда научил его мудрому армейскому правилу выполнения боевой задачи – устранить начальство, и чем быстрее, тем лучше.

Итак, после водки, сделанной из технического спирта, проверяющий стал благостен. Лейтенант даже подумал, стоит ли его везти на станцию, – может, он подпишет все отчёты прямо в посёлке. Но нет, проверяющий очнулся и сам залез в грузовик.

Проверяющему на станции понравилось – хотя в его состоянии можно было рассказывать, что сейчас он сидит под пальмами и вот сейчас именно по этим вагончикам, антеннам и личному составу империалисты нанесут упреждающий удар.

Он уехал, и лейтенант проводил его до автобуса из посёлка.

Через неделю им передали по радио, что офицерскому составу присвоены внеочередные звания.

– На случай ядерной войны, – сказал капитан, усмехнувшись.

Военторг не снабдил их звёздочками – откуда тут военторг, – так что они продолжали ходить в старых погонах и называли друг друга по-прежнему.

Перед тем как в репродукторе оповещения, по случаю подключённому к гражданскому радио, заколотились кремлёвские куранты, их поздравило родное начальство.

Майор в свою редкую минуту просветления вышел со стаканом в руке и произнёс речь о важности службы и несколько раз сказал, что они спасают город Молотов.

«Мы защищаем Молотов… Какой Молотов, что он городит, – подумал лейтенант. – Мы страну всю защищаем».

Майор вдруг выделил лейтенанта из немногих офицеров, посмотрел ему в глаза и захрипел:

– Мы Молотов… Не сметь! Мы защищаем Молотов…

«Что он городит, уж десять лет никакого Молотова нет. Нет, наверное, персонального пенсионера Молотова никто не замучил, но вот города Молотова вовсе нет. Лет пять уж, как нет города такого, а есть город Пермь заместо него», – успел подумать лейтенант, вытянувшись по стойке смирно. Но майор уже не говорил ничего, а только хрипел – будто дребезжала какая-то специальная жабра в его горле. Хрип становился то выше, то ниже и вот наконец иссяк. Майор повернулся и ушёл к себе.

Лейтенант обернулся к капитану, но тот только мотнул головой: после, мол, объясню.

Уже под утро лейтенант вышел проветриться и вдруг увидел у командирского вагончика женщину.

Сначала он не понял, кто это, и думал, что это капитан зачем-то надел на себя плащ-палатку, надвинув на голову капюшон.

Но когда человек стал между вагончиком и лесом, капюшон опал, и лейтенант увидел лицо молодой женщины. Сомнений не было – в серебристом свете луны картина была удивительно чёткой, как на старинных фотографиях.

Он увидел волосок к волоску туго заплетённую косу, ровный пробор в волосах посреди лба и обращённое как бы внутрь лицо.

Женщин тут не было, да и быть не могло. До посёлка не добежишь, отпусков и увольнений вовсе не было – и однажды он застал своих подчинённых, что гоняли естество в кулаке, глядя на закат. Он поразился молчаливой сосредоточенности этого действа в шеренге, но не стал мешать, – в конце концов, он был таким же, как они.

Но женщина, тем более такая, была на станции невозможна.

Она шла к лесу, и только под конец лейтенант понял, что она идёт по снегу босая.

Подняв лицо, он увидел, что командир станции смотрит ей вслед из окна.

Майор глядел из окна на женщину, уходящую по лунной дорожке, и лицо его было залито слезами.

Когда лейтенант вернулся в командирский кубрик, его старший товарищ заглянул ему в глаза и понимающе улыбнулся:

– Ясно. Ты её видел. Теперь тебе должно быть понятно, почему нас не любят в посёлке. Но тут у нас нейтралитет, да и что можно поделать? Он любит её и скорее отдаст приказ наряду вести огонь на поражение, чем со своей геологиней простится. Да и нам-то что? Ну вот что нам? Станция должна быть боеготова – вот о чём нам думать. Я – о дизеле и электричестве, ты – о своих лампочках и антеннах.

Придёт в марте смена – что мы им скажем? А до марта дожить ещё надо. Такой вот у нас Клаузевиц, такие вокруг участковые уполномоченные, мир такой.

Пей дружок, у нас войска такие – постоянной боевой готовности, а как ты готов-то будешь без баб да на трезвую голову?

И подвинул кружку.

– Радист сегодня принял приказ про тебя, – сказал капитан.

– Что за приказ?

– Отзывают тебя, мальчик, на новую станцию. Сменит тебя целая команда, наготовили уж специалистов, техников потен… ци… цилометрических и каких-то там твоих импульсных устройств.

– Как это? Я же здесь ещё много должен сде…

– А вот так.

Лейтенант обвёл пространство взглядом. Белый шар, тайга внизу, выл ветер, он уже был частью этого пейзажа.

– Знаешь, – сказал капитан, – я тебе не завидую, это просто отсрочка. Ты для этого места создан и сюда вернёшься. Вернёшься, да.

(в пуще)

Теперь в густой пуще давно уже нет и следа той белой башни, от которой она, по догадкам польских историков, получила своё название, но с мыслью об этом лесе у каждого литвина и поляка, у каждого человека, кто когда-нибудь бродил по его дебрям или плёлся по узеньким дорожкам, насыпанным в его топких внутренних болотах, связаны самые грандиозные воспоминания.

Николай Лесков. Некуда

Леонид Абрамович переночевал на почте.

– Ничего удивительного, – сказал ему почтальон. – Вот лет пять назад мы бы вас вовсе не пустили. Только с охранением.

– Да у вас-то что? Поляки – не бандеровцы.

– Да у нас и бандеровцы были, – с некоторой обидой сказал почтальон, будто его родину кто-то хотел обделить. – Были, с юга заходили. И поляки были, все были. Но не в том дело. Война, это война людей портит, и она почти десять лет как кончилась, а вот у нас всё не славно. Люди, войною раненные, и других научились ранить.

Их слушал местный участковый. Участковый, судя по виду, был философ – с тремя медалями, две из которых были «За отвагу», – значит видал лихо, – глядел в потолок. Он смотрел вверх, как смотрел бы Кант в звёздное небо. Как на загадку, что переживёт философа и будет вечна: созвездия мушиных следов начали складываться ещё при Пилсудском, – так, по крайней мере, казалось Леониду Абрамовичу. Он хорошо выспался в боковой комнатке, где пахло сургучом и польскими порядками – какой-то корицей и ванилью.

Ни война, ни движение границ не смогли вытравить этот запах.

Почтальон тут звался начальником отделения, но сам возил письма. Собеседников у него было мало, и он хотел длить разговор с гостем из Минска, да только разговор второй день был о том, что тут опасно и страшно, будто на передовой. А никакой опасности не было, и Леонид Абрамович это знал – потому как дотошно расспрашивал разное начальство перед полевой командировкой.

Всё кончилось, страна была сильна, как Пуща, что начиналась сразу за посёлком.

Пуща шла на многие километры на север и запад. Она была плохо описана не оттого, что её никто не старался описать или тут были какие-то тайны, а оттого, что её описатели и исследователи разбрелись куда-то. Многих убили, когда они надели военные мундиры разных армий, а некоторых убили просто так. Их отчёты сгорели в Варшаве, Берлине и Минске, а то, что уцелело, предстояло прочесть заново. Стволы деревьев хранили в себе осколки и пули, не попавшие в людей, но война обтекла Пущу, потому что внутри этого леса воевать было бессмысленно. Там можно было только прятаться.

«Кажется, тут и прятались родственники жены, – вспомнил Леонид Абрамович. – А может, и не тут, вот загадка». Неизвестно, где они прятались, но спрятались где-то так, что никто не смог найти их и по сей день. Леса проглотили Марию Моисеевну и мужа её Лазаря, и никто не знал их судьбы, кроме Бога, имя которого евреи не пишут полностью, русские писали с большой буквы, а советская власть – с маленькой.

Жена, конечно, просила навести справки, но Леонид Абрамович никого не спрашивал, потому что жизнь отучила его наводить справки об исчезнувших людях.

Оттого он слушал начальника почтового отделения и улыбался.

Почтальон говорил долго, но завод в нем всё же кончился. Что-то треснуло внутри, будто в механическом органе, он замолк и выразительно посмотрел на лейтенанта-участкового. Милиционер, который, слушая всё это, не слышал ничего, демонстративно перевёл взгляд с одной коричневой кляксы на потолке на другую. Призраки вооружённых лесных людей сгустились в почтовом отделении, постояли в воздухе, как дымный столб над курильщиком, но исчезли. Приезжий наконец понял, что почтальону ещё и жалко лошадь.

Тогда Леонид Абрамович примирительно сказал:

– Да я и не настаиваю. А вот хотя бы завтра – поедет кто?

– Завтра-то? Завтра, дорогой товарищ, всенепременно поедут.

Вчера почтальон говорил ровно то же самое.

В этот момент с визгом отворилась дверь, и в почтовое отделение впал, споткнувшись о порог, крепкий жилистый человек с саквояжем.

– А вот и фельдшер. Вот вам фельдшер, – с надеждой выдохнул почтальон.

Фельдшеру нужно было в дальние деревни, и он взял Леонида Абрамовича с собой.

Они долго ехали вдоль опушки леса, лошадь брела, бездумно качая головой, как нищий старик.

– Вам правильно сказали. Места у нас непростые, лес дикий, одно слово – Пуща. – Он показал глазами: в подводе, прямо под рукой, лежал автомат с круглым диском.

– А кто тут? Не верю я в этих фашистов.

– Да разве поймёшь кто – дезертиры, к примеру. Живут, чисто звери, – но выживают, потому как родственники есть. Оставит сердобольная мамаша коробчонок на опушке, а им-то мало надо. Они-то не с этого живут, а с Пущи. Но вас убьют не задумываясь. Они ведь уже и не люди, а часть живой природы. Вон у вас плащик какой справный. Да и ружьё.

– А немцы?

– Немцам-то что тут? Немец – культурный, он в лесу жить не будет. Да и то, кто из них у нас в плену сидел, уж давно дома. Даже аковцы пропали все. Лесника с собой чуть не увели, но наш Казимир решил остаться. Вы ведь ботаник? Ботаник? Так не будете древнего быка искать? Про древнего быка тут вам многие могут рассказать, но вы Казимира слушайте. Он прирождённый охотник, притом лишённый способности привирать в охотничьих историях. Так вот жизнь с ним распорядилась. Наука? Не знаю, с кем вы тут наукой хотите заниматься, – немцы, вон, отзанимались. Все сгинули. Ну, Казимиру поклон от меня передавайте.

Казимир Янович оказался потомственным лесником давнего времени. И в прошлую войну он был лесником, и при Санации он ходил по лесу, и при Советах он был лесником, а как пришли немцы, то и они его не тронули: нужен им был лесник и охотник Казимир Янович.

Пред Гольденмауэром лесник робел, но всё же бумаги его прочёл внимательно, на слово не поверил.

Леонид Абрамович стал жить в охотничьем домике – добротном, сработанном в немецком духе немецкими руками. Камин, голова оленя на стене, душевая комната, впрочем неработающая и затянутая паутиной.

На стенах чернели прямоугольники от каких-то исчезнувших фотографий – вот уже десять лет прошло, а их контуры не сравнялись со стенами.

Гольденмауэр занял гостевую комнату с роскошной кроватью, застеленную рваным бельём.

– Мне сказали, что у вас есть машинка…

Казимир вынес ему короб и убедился, что пишущая машинка в исправном состоянии и действительно с русским шрифтом. Могла быть с каким угодно – кто-то ему рассказывал, что ещё во время Освободительного похода нашёл где-то подо Львовом пишущую машинку и решил переставить на ней литеры. Но оказалось, что пишущая машинка имела не просто латинские литеры. На ней печатали справа налево – на иврите. И переделать её не было никакой возможности. Это был, разумеется, анекдот: какой иврит в царстве идиша?

Куда сгинули её хозяева, никто, конечно, не знал. Куда вообще сгинуло всё – время просто заблудилось в чаще, как в этой Пуще.

– А откуда у вас советская машинка?

Лесник сказал, что писатели приезжали, забыли.

– Почему писатели?

Лесник непонимающе посмотрел на него:

– Пан, кто же знает, отчего становятся писателями?

– Да я не об этом. Из Минска?

– Нет, из Москвы. Я думал, что они напишут, попросят выслать, вещь-то дорогая. Но они не написали. Наверное, писатели в Москве богаты.

Внизу играло радио – большая немецкая радиола. Настроено оно было на Варшаву, и Леонид Абрамович заснул под печальные польские песни. Потрескивал и шипел эфир, да и в песнях было полно шипящих.

Утром радио молчало. Лесник объяснил, что электричество тут дают с перебоями: если оборвётся провод, так чинят неделю. Если бы офицеры не приезжали охотиться, то и вовсе бы не чинили. А он проживёт и так. Да и зачем днём электричество – днём и так светло.

Леонид Абрамович тщательно и аккуратно оделся, разметил по военной карте маршрут и двинулся в путь.

Он искал не только место для биостанции, но оценивал и взвешивал Пущу, постепенно понимая, что оценить её невозможно.

Пуща была огромна.

Это был отдельный мир – что-то из высшей математики, что ему читали в сельскохозяйственной академии. Курс был рудиментарным, но что-то Леонид Абрамович помнил до сих пор.

Однажды, где-то вдалеке, треснула ветка, и Леониду Абрамовичу почудилось, что он слышит разговор.

Он тут же спрятался: отошёл в сторону от тропы и стал за дерево. Звуки не повторялись. Что-то заухало, затрещало в ветвях в отдалении, дунуло ветром.

Ничего.

Но Леонид Абрамович был готов поклясться, что слышал людей. Можно было списать это на галлюцинации, но ещё не раз ему казалось, что кто-то идёт по лесу – по-хозяйски, но укромно, двигаясь по своим делам. Это были люди – неслышные и невидные, как жучок-типограф под корой.

Вернувшись, он спросил об этом лесника:

– А что там за люди в Пуще?

– Да кто знает, шановный пан… Жиды… То есть – явреи.

– Почему – «явреи»?

– Так как явреев гонять начали, некоторые сюда побежали. Кто из городских да образованных был, те сразу перемёрли, а кто из простых был – ушли дальше в болота. Их ведь ловить – себе дороже. Там, поди, и живут.

– Да ты ловил, что ли, дедушка?

Казимир Янович насупился вдруг и больше не отвечал.

Они стали жить параллельными жизнями, почти не соприкасаясь.

Леонид Абрамович возвращался в домик лесника всё позже, а когда зарядили дожди, стучал на машинке.

Однажды к ним в домик заехал фельдшер.

Казимир Янович, судя по всему, его очень уважал. Фельдшер сидел в огромном кресле, положив ноги на скамеечку. Прямо на ней сохли носки.

– Нашли что-нибудь интересное?

Гольденмауэр рассказал, что немецкого тура так и не увидел.

Он много слышал про след странного эксперимента по возвращению древнего животного, – впрочем, говорят, это была обманка. Внешне это был тур, а внутри – обычная корова.

Фельдшер в ответ заметил, что теперь наука делает чудеса и радиация может создавать много новых причудливых существ. Здесь во время войны был один русский из Берлина, вот и Казимир Янович подтвердит: он на этой теме специализировался.

Рептилий разводил при помощи атома.

– А вы тут были, что ли?

– Не я, а Казимир Янович. Я в другом месте был.

– Да где же?

– Я на Колыме был, пятнадцать лет подряд. КРТД, хотя вам это ничего не скажет. Я ведь троцкист, Леонид Абрамович.

– В смысле – по ложному обвинению…

– Ну отчего же ложному. Троцкист, да. Настоящий, лжи тут нет, и тут я согласен с Особым совещанием. Помните Особое совещание – «ОСО – два руля, одно колесо». Да только дело это прошлое, скучное, – одно слово, я тут недавно. Теперь ко мне претензий не имеется, о чём располагаю справкой.

Но про корову эту в виде тура я как раз там слышал.

Я ведь с разными людьми сидел и, кабы не медицинский навык, давно истлел бы с ними. Знаете, есть такая теория: ничего не исчезает, всё как-то остаётся. А ведь на земле каждый день умирает какой-то вид – ну, конечно, не коровы эти, а мошки. Кто мошек пожалеет? Никто. Но вдруг природа их всех откладывает в какой-то карман – на всякий случай, для будущего. И придёт час – они понадобятся и прорастут. А пока они сидят в своём кармане, ждут нужного часа, скребутся и выглядывают.

Про немецкие коровы – правда.

Человек же вечно норовит изобрести что-то, да только в итоге изобретает что-то другое. Поплывёт в Индию – откроет Америку. Решит облатки лекарственные делать – военные газы изобретёт. Так и тут – хотели тура, а вышло чёрт-те что. Вы сходите, сходите к селекционной станции – далековато отсюда, но за день управитесь.

Леонид Абрамович только покачал головой.

Он вышел на следующее утро – на рассвете, в сером и холодном растворе лесного воздуха. Он действительно шёл долго, полдня, пока наконец не достиг точки, которая была помечена на карте буквами в скобках: «(разв.)».

Развалины были налицо, хоть и выглядели не развалинами, а недостроенными домами.

Леонид Абрамович с опаской подошёл к этому сооружению.

Оно напоминало ему бронеколпаки военного времени. Он видел их много – на финской границе. Взорванные в сороковом, наскоро переделанные год спустя, они и после войны хранили былое величие.

Но тут замысел был, очевидно, мирный.

У здания была устроена площадка, явно для стоянки и разворота автомобилей, – видимо, хозяева рассчитывали на гостей.

Дорога, когда-то основательная, была занесена палой листвой и уходила куда-то вдаль.

То, что он принял за долговременные огневые точки, оказалось зданием, похожим на казарму.

Прочное, сделанное на века, оно напоминало древнего зверя, затаившегося в лесу. Справа и слева его замыкали круглые купола.

Леонид Абрамович с опаской осмотрелся – сорок второй год в болотах под Ленинградом научил его безошибочно находить мины по изменённому цвету дёрна, по блеснувшей вдруг проволоке, но, главное, – по наитию.