Текст книги "Любовь? Пожалуйста!:))) (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/lyubov-pozhaluysta-sbornik-52007.jpg)
Автор книги: Владимир Колотенко
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
И я уже не думаю о будущем. Я твердо знаю: значение имеет только вечное сегодня.
Однажды звонит Илья: “Семен болен…” А вокруг такая зима! Нежная, теплая еще, юная и ласковая… Снегу навалило… Он идет уже третьи сутки подряд, густой, лапчатый, и это у нас просто стихийное бедствие. Все дороги заметены, люди не успевают протоптать тропинки, голодные воробьи и вороны… Радуются только дети.
– Что с ним?
– Он в лесу. У меня машина сломалась.
– Он там один?
– Да. Он просил…
– Что с ним?
– Жар…
Семен никогда меня ни о чем еще не просил.
– Настенька, – спрашиваю я, – у нас есть что-нибудь от простуды?
Я начинаю спешно собираться и ловлю себя на том, что не раздумывая, тотчас же принимаю решение ехать к Семену.
– Куда ты так торопишься?
Настенька только-только проснулась и ей невдомек, отчего такая спешка, почему я так взволнован…
– Семен болен…
– Этот твой бомж?
Я не отвечаю на этот укор, мне нужно сосредоточиться. Я так ждал этой субботы, чтобы иметь хоть небольшой просвет отдыха. Я так устал… Мне хотелось выспаться наконец, поваляться в постели со своей Настенькой, поразвлечься ленью, и вдруг этот ранний звонок…
– Это он звонил?
– Нет, Илья.
– Какой еще Илья?.. Не забудь, что мы приглашены сегодня…
Еще с вечера у меня было предчувствие какой-то беды. Ночью я просыпался, ожидая ее прихода, но никакой беды не было, наступило светлое утро. И вот этот ранний звонок…
– Настенька, поехали со мной?
Я понял, чего мне недоставало все это время – Настеньки.
– Куда “поехали”?
Да-да, Настеньки. С нею, мне кажется, мы враз поставим Семена на ноги. А без Настеньки я как без рук. Мне всегда требуется ее присутствие, без нее я просто схожу с ума.
– К Семену.
Настенька смотрит на меня так, словно на ее глазах ожил покойник.
– А мой кофе?
Ехать к Семену, которого она в глаза не видела? Да нет в мире силы, способной заставить ее это сделать. Вообще все это какой-то вздор.
– Андрей, а мой кофе? А наш утренний ритуал, Андрей!
Но Семен ведь никакой не бомж. Настенька о нем ничего не знает. К рукописи она даже не притронулась, а слушать мои бредни уже не желает. Напоминание о Семене ее бесит.
Я варю кофе.
Слава Богу, никакой беды не приключилось. Аптечки у нас никогда не было, и мне приходится прихватить с собой кулек с таблетками, бинтами, ампулами… Взять шприц?
– Может быть, все-таки вместе поедем?
Кофе выпит, и я выражаю надежду, видя, как у Настеньки засияли глаза. Какие у нее красивые глаза! Губы, шея, обнаженные плечи…
– Андрей…
Я снимаю халат, ныряю под одеяло, в тепло постели, и только через час выхожу из дому. Один. Настенька уснула, и я не стал ее тревожить.
Боже, как щедро небо! Снегу навалило по колено.
Расстояние между моим домом и лесным домиком Семена летом составило бы минут сорок езды. От силы час. Теперь же мне приходится осторожничать. Этот пышный снежный покров – просто стихийное бедствие для нашего города. Приходится быть начеку, то и дело нужно переключать скорость, чтобы не тормозить. Чуть притормозил – и ты уже скользишь юзом, не чувствуя дороги, беспомощно вцепившись руками в баранку и наваливаясь на нее грудью. Сидишь и молишь Бога, чтобы не врезаться в грузовик. Пока добрался до окраины, я дважды был на грани аварии. Я весь взмок.
За городом я останавливаюсь и облегченно вздыхаю. Какой светлый, ясный, солнечный день! Какая славная снежная дивная ширь, привольная, как песня. Чтобы красота не ослепила, приходится надеть солнцезащитные очки. Я прикуриваю сигарету, делаю несколько глубоких затяжек и думаю о Семене. Какого черта он оказался в лесу один? Раздражает и напоминание Настеньки о том, что нужно вернуться к пяти часам. Я уже терпеть не могу ходить в гости, слушать какие-то никчемные разговоры. Я утратил способность удивляться чему-либо, и это меня не огорчает.
Теперь меня раздражает исходящий из багажника какой-то зудящий скрип. Что это может быть? Этот скрип разрушает мое любование далью, и я включаю приемник. Дело, конечно, не в скрипе. Ко всему еще я не вижу знакомого указателя: “Лопухино”. Где тот поворот, который летом я бы нашел без труда? Не хватало только заблудиться.
Чем сейчас занята Настенька? Зря я не настоял на своем – она не так часто бывает за городом, и вряд ли теперь мы этой зимой вырвемся на природу. Особенно трудно выискивать под снежным покровом полотно проселочной дороги. Колеса – как щупальцы…
Только к одиннадцати мне удается добраться до Семена. Я ехал наугад, полагаясь на внутреннее чутье, и оно меня не обмануло. Зимний лес прекрасен, но даже в такой светлый день он черен и сер, только ели и сосны восхищают мой взор. Но этого недостаточно, чтобы ориентироваться.
Дверь не заперта, я толкаю ее… Сразу чувствуется, что в этом доме нет жизни. Ни тепла, ни света (ставни закрыты). Ни звука. Семен умер? Эта страшная мысль лишь на долю секунды взрывает мой мозг, но я спокоен. Меня точно ошпаривают кипятком, но я тут же беру себя в руки, гоню прочь эту мысль и, чтобы тишина так не звенела в ушах, произношу громко: “Семен!”
Боже, как все-таки я напуган: какой-то сухой клок звука вырывается из меня и, ударившись о деревянные стены, безжизненно падает на пол. Пропадает. Снова тишина. Что толку орать? Я прокашливаю горло, бодрюсь, но тревога не покидает меня. Выхожу на крыльцо и рассматриваю теперь зияющие черными дырами в девственном снегу свои следы. Очки я оставил в машине и, чтобы не ослепнуть, приходится прикрыть глаза рукой.
Может быть, это шутка Семена, и они с Ильей разыграли меня? Я начинаю злиться. Утопая в снегу, обхожу дом, иду к баньке. Что это – дым? Едва заметная мягкая лилово-голубая нежная струйка стремится в небо. Дым! Так вот где Семен спрятался от людей!
Крыльцо завалено снегом, и мне приходится расчистить подход к двери ногами. Дверь отперта. Теплый дух, в котором чувствуется свежий острый запах тлеющих поленьев, пышет мне в лицо, щекочет нос.
Так ведь недолго и угореть. Где же Семен? Со света мне трудно что-либо разглядеть в этой баньке с маленьким занавешенным оконцем. Когда глаза привыкают к полумраку, я делаю шаг вперед. Еще шаг… В углу я различаю широкий топчан с грудой каких-то лохмотьев, высвеченных мерцающими бликами. В печке еще теплится жизнь, желтый язычок пламени еще лижет поленце, но, по всей видимости, эта жизнь скоро угаснет. А как чувствует себя Семен? Кроме лохмотьев, его здесь больше негде искать.
– Илья…
Этот унылый, глухой, тягостный звук исходит из какого-то больного серого человеческого нутра, упрятанного в черные лохмотья. От неожиданности меня пробивает дрожь, кожа покрывается пупырышками испуга, и только через какое-то мгновение я осознаю, что бояться мне нечего. Илью позвать может только Семен.
– Это я – Андрей…
Усилием воли Семен на секунду сдерживает кашель – прислушивается, а затем заходится так, что, кажется, из него вот-вот вырвутся легкие.
Ах ты, бедняга…
Я понимаю, что дело это не шуточное, болезнь в разгаре, и без серьезной медицинской помощи Семену не обойтись. Я сдергиваю с оконца занавеску, а с себя – шубу, подхожу к Семену, кладу ладонь ему на лоб. Нет никакой необходимости искать термометр – Семен горит. Влажный лоб, сухие губы, упавшие веки, запавшие глаза… А какие хрипы рвутся из груди! Я тут же принимаю решение везти Семена в больницу. Вот только как мне дотащить его до машины? Подъехать к баньке по такому снегу не удастся.
– Едем?..
Я не знаю, зачем я это произношу. Я – хозяин положения и не собираюсь спрашивать у Семена, что мне следует предпринять. К тому же он никакого интереса к моим действиям не проявляет, а уж сопротивляться, тем паче, не в состоянии. Он только просит воды, и я обещаю ему чай с лимоном, как только доберемся до машины. Это Настенька сунула мне термос в сумку. Я все еще не могу взять в толк, как Семен мог здесь оказаться один. Почему в баньке? Как Илья мог его оставить? Есть и еще вопросы, которые мне некому задать. Надежда на то, что все-таки удастся дотащить его до машины, успокаивает меня, и я берусь за дело. Прежде всего, следует определиться, как его тащить: взвалить на себя? Волоком по снегу? Или соорудить какие-то санки? Хоть он и отощал, но его все равно не меньше центнера. Мне никогда не взвалить на себя эту безжизненную ношу.
– Собираемся, – произношу я и не знаю, с чего начать.
Может быть, уложить его на тулуп?
Такое бывает только в книжках: как всегда в трудную минуту, какая-то слепая, но и счастливая случайность приходит на помощь, и неразрешимая проблема раскалывается, как созревший орешек. Илья! Это не слепая случайность, это счастливая закономерность. Какое страдание у него на лице, какое чувство глубокой вины на этой розовой здоровой физиономии. Недоставало только слез.
Я ратую за то, чтобы вдвоем как-нибудь дотащить Семена до машины, а Илья все еще стоит с виноватым лицом у ног хозяина, не отваживаясь на какое-либо действие.
– Я сам, – произносит он наконец, сгребает Семена в охапку, со всеми его лохмотьями, с матрацем, тулупом…
– Я помогу…
Илья отстраняет меня плечом, не подпускает к Семену.
– Я сам, – повторяет он.
Никогда не подозревал в нем такой силы.
Попадись я ему ненароком, и мне вряд ли удалось бы вырваться из этих нежных с виду и холеных рук. Илья по-прежнему остается для меня загадкой.
– Огонь затуши…
Он ногой вышибает дверь, а я хлюпаю ладошкой из ведра на тлеющую золу. Выйдя из баньки, я снова удивляюсь: “Мерседес” стоит у самого крылечка. Чтобы впихнуть Семена в машину с матрацем, тулупом, подушкой, Илье явно не обойтись без моей помощи. По крайней мере, открыть дверцу машины он меня попросит. Я вижу, как он, проваливаясь по колено в снег, кажется, без всяких усилий подходит к машине, ловко запрокидывает на спину Семена со всей его амуницией, согнувшись в три погибели и широко расставив ноги, чтобы тот, чего доброго, не рухнул в снег. Придерживая весь этот груз одной рукой, он другой открывает дверцу и затем, резко выпрямившись, как штангист при взятии веса, так, что Семен взлетает над головой, проворно развернувшись, ловит Семена обеими руками, в то время, как и матрац, и тулуп, и подушка валятся в снег. Ах, бестия, ах, ловкач! Внешне как оползень, Илья таит в себе недюжинную силу, а теперь поражает меня и своей ловкостью, своей хваткой. Поймать на лету в мгновение ока грузно поникшего Семена и зашвырнуть его, как перышко, в салон “Мерседеса” – такое не каждому под силу.
– Осторожнее!.. – это мое запоздалое предупреждение. Должен же я, врач, принять хоть какое-то участие в больном.
Илья даже не смотрит в мою сторону, устраивает Семена в пуховой перине, укутывает его пуховым одеялом…
– Отнеси в баньку…
Он пинает матрац ногой, затем наклоняется и, подобрав тулуп, кладет его на ноги Семена. А я, повинуясь его распоряжению, беру подушку в руки, а матрац волочу по снегу. Мы поменялись ролями: Илья ухаживает за Семеном, а я управляюсь по хозяйству. У меня даже в мыслях не возникает возразить ему.
И вот мы уже везем Семена домой. “Мерседес”, как ледокол, прокладывает путь по снежной равнине, а я на своем утлом суденышке следую за ним. Едем мы какой-то окружной дорогой. Решение везти Семена к нам с Настенькой приходит в тот момент, когда “Мерседес” выруливает на хорошо укатанную междугородную трассу. Мне вдруг приходит на ум, что с Настенькой еще нужно успеть в гости. Но какие могут быть гости, когда в Семене еле теплится дух! Сперва Настенька разъярится, но потом поймет. Она, добрая душа, всегда меня понимала.
В отчаянном прыжке, нарушая правила и рискуя сползти в кювет, я обгоняю Илью, вижу его удивленные глаза и указываю рукой на обочину: тормози! “Что стряслось?” – читаю я на лице Ильи, когда подхожу к “Мерседесу”. Он выжидательно смотрит на меня и ни о чем не спрашивает.
– Едем ко мне…
Я произношу это спокойно-требовательным тоном и вижу, как Илья какое-то время медлит, словно пробуя мои слова на вкус, затем, прикрыв веки и согласно качнув головой, устремляет свой взор в пространство.
Настенька уже ждет меня.
– Ты дольше не мог задержаться? Нам еще нужно успеть..
– Я привез… Семена.
Она меня не слышит.
– … и куда ты задевал мои клипсы. Я ведь просила тебя…
– Настенька…
– Ты купил цветы?
– Я привез Семена…
– Что привез?..
Она как раз, стоя у зеркала, широко раскрывает рот, чтобы положить слой помады на свои коралловые губки. Я терпеть не могу все эти прикрасы, все эти тени и макияжи… А ей нравится часами торчать у зеркала, любоваться собой, дергать ресницы…
– Что привез? – спрашивает она еще раз.
– Семена.
Теперь она, точно статуя, окаменевшая злость. И хоть лицо ее равнодушно-спокойно, я вижу, как медленно сужаются ее зрачки. Словно затягивается петля на шее. Она все еще стоит перед зеркалом с открытым ртом в легкой своей дымчатой попоне, готовая к прыжку пантера. Кажется, зеркало начинает плавиться под взглядом. Или у меня слезятся глаза? Я вижу, как, словно в жарком мареве пустыни, начинают плясать контуры ее тела, тающего, как облачко.
– Настенька… – это мой жалобный стон, который, явившись сигналом к действию, разворачивает и бросает на меня юркое, злое тельце.
Я и не подумаю чинить отпор, даже не позволяю себе увернуться от града барабанящих по моему поникшему телу кулачков. Я принимаю эти милые тумачки, как награду. Через минуту Настенька выдохнется, я знаю, и уткнется своим мокрым носиком в мое плечо. Я обниму ее, прижму к себе, дам вволю выплакаться и отнесу в спаленку… Это уже традиция.
– Ну что там?..
Грубый голос Ильи прерывает мои мечты. Настенька резко отстраняется от меня, испуганно смотрит на Илью из-за моего плеча и тут же успокаивается. Видимо, вид не так страшен, как она его представляла. Но ведь это не Семен, а Илья. Настенька пока этого не знает. Огорчение придет к ней потом, а сейчас я увожу ее в спальню и прошу успокоиться, переодеться.
– Мы идем в гости? – с надеждой в голосе спрашивает она.
Я молчу, но ответа ведь и не требуется. Я прошу ее взять себя в руки, быть умницей…
– Да он же здоров, как бык! Такая красная, здоровая…
– Настенька…
– Ты никогда меня не любил, никогда не жалел…
Я пытаюсь ее утешить. Безуспешно. Я понимаю, что принуждаю Настеньку к обществу какого-то неудачника, насилую ее свободу, зато у меня будет возможность наблюдать за Семеном, похлебать с ним, так сказать, из одной тарелки… Разве можно отказаться от такого случая?
Я думаю теперь, как огорчится Настенька, увидев, что же на самом деле представляет собой Семен, это громадное, волосатое, увечное чудище. Снежный человек! Как засверкают гневом ее глаза и судорога перехватит горло, когда она попытается высказать свое негодование. Но деваться некуда, будь что будет.
Мы устраиваем Семена на диване в моем кабинете, и я тут же принимаюсь за лечение, кипячу шприцы, нахожу нужные ампулы… Ударная доза пенициллина в ягодицу, две таблетки аспирина, малиновое варенье с теплым чаем… Илья – в ассистентах. Он хлопочет по хозяйству, идет на рынок, мчится в аптеку. А Настенька не выходит из спальни. Я не сую туда нос: пусть поостынет, придет в себя. Семен, похлебав бульона с сухариками, вскоре засыпает, но к вечеру жар у него нарастает, он просто весь горит. Я делаю укол и сую в его пересохшие губы несколько таблеток. В это время Илья, как верный пес, сидит на табуретке рядом с Семеном, поит его с ложечки чаем, поправляет подушку. Кажется, в мире не происходит ничего более горького, чем болезнь его хозяина. Трудный день на исходе. Только сейчас я чувствую, как устал.
Когда поздно вечером я говорю Илье, что его помощь больше не понадобится, и он может спокойно ехать домой, он долго не решается встать с табуретки, наблюдает за Семеном, как бы выверяя правдивость моих слов. Затем встает. Он тоже устал и с наслаждением где-нибудь прилег бы на часок-другой. Не стелить же ему на полу. Все будет хорошо, заверяю я, но Илья не из тех, кто верит на слово первому попавшемуся. Он наклоняется над Семеном и, замерев, прислушивается. Семен спит. Глубокое, ровное, спокойное дыхание. Кажется, кризис миновал, и всем можно позволить себе заслуженный отдых. Илья обещает быть с утра-пораньше.
А то как же!
Теперь – Настенька.
Она ни разу не вышла из спальни, ни разу не позвала…
Скоро десять, можно было бы уже и поужинать. Сварить пару яиц? Но сначала – принять душ, переодеться. Только на секунду я захожу к Настеньке, чтобы выведать настроение. Мне достаточно видеть ее глаза, чтобы знать, чем она дышит. Смирилась она с мыслью, что Семен остается у нас пока не выздоровеет, или не смирилась? Или она будет надувать свои розовые губки, забавно фыркать и отказываться от моих назойливых ухаживаний? Я привык к ее славным милым капризам и готов угождать ей в чем бы то ни было. Хоть сто лет! Мне это ничего не стоит. Мне даже доставляет удовольствие потакать ее прихотям. Хотя вечер, конечно, пропал, и возня с Семеном не заменит веселую болтовню у камина с друзьями.
Я вхожу в нашу спаленку – темнота.
Привычно нащупываю и дергаю ниточку торшера. Настенька сидит на постели, поджав колени и охватив их руками, положив на них подбородок и закрыв глаза. Красивая дуга спины, гордо вздернутый подбородок, высвободившиеся из-под нежного плена гонконговской накидки тонкие руки… Ноги тоже свободны, ноги богини, от кончиков пальцев до самой… до самых… Ради этих ног я готов…
– Настенька…
Мой шепот не открывает ее глаз.
Я крадусь к ней на цыпочках, подхожу поближе…
– Настенька…
Она, кажется, спит. Живое изваяние, воплощенная безмятежность.
Сколько бы я не пробивался к ней, я знаю, мне не удастся сейчас простучаться в мир ее грез. Только Богу ведомо, где витают ее мысли.
В этой, на первый взгляд, гордой позе никакого раздражения, только задумчивость.
И, конечно же, величественная неприступность.
Не тронь!
Но что, собственно, произошло?! Какие могут быть обиды, что за ребячество? Не удалось побывать на какой-то вечеринке? Ну и черт с ней! Семен болен! Разве это не оправдывает мои поступки? Он нуждается в моей помощи, в нашей помощи… Разве этому нужны доказательства? Нет уж, так не пойдет. Мне надоели ее капризы, ее фыркания. На этот раз я не позволю сделать из себя мухобойку.
Я все-таки хочу простучаться к ней с миром:
– Тебе приготовить что-нибудь?
Молчание.
Нет, так не пойдет…
– Я прошу тебя встать и приготовить мне ужин. Я устал. Нужно хоть немножко…
Ну вот глазки ее и открылись.
Я не вижу основания говорить с ней и дальше в таком тоне.
– Настенька, бывают в жизни минуты, когда…
Она останавливает ринувшийся было из меня поток поучений колючим взглядом своих прекрасных глаз. И, не произнеся ни слова, встает. Юрко выскальзывает из объятий легкой накидки и совершенно нагая, высвеченная мягким светом торшера, стоит вполоборота, выдвинув чуть вперед правую коленку, вскинув гордо головку и уперев руки в бедра.
Торжество грации и свободы.
Только мгновение грация остается неподвижной, затем берет в губы сигарету, набрасывает на себя махровый халатик…
– Я готова.
– Настенька…
– Не называй меня так.
Ее сигарета в ожидании огня нервно дрожит. Я чиркаю спичкой.
Она делает глубокую затяжку и, закрыв глаза на долю секунды, задерживает дыхание. Затем делает выдох, направив струйку дыма мне в лицо.
– Что я должна делать?
– У тебя никаких долгов…
Порыскав своими красивыми злыми глазками по столику, по книжным полкам и трюмо, видимо, в поисках пепельницы, она выходит из спальни. В кухне Настенька находит какое-то блюдце, зло раздавливает о него сигарету и с жадностью набрасывается на холодные котлеты. Я их жарил вчера на сале и теперь они покрыты толстым слоем белого жира. Настенька не замечает этого, жует всухомятку. Проголодалась.
– Я разогрею, – предлагаю я.
Молчание.
Теперь мы жуем вдвоем. Я ведь тоже голоден и, вероятно, поэтому немножко злюсь.
Потом мы по-прежнему в молчании пьем горячий кофе со сливками. Кусочки бисквита просто сами просятся на язык. Настеньке очень нравится мое творение кулинарного искусства, хотя новый рецепт, я считаю, не совсем удался. К тому же я прохлопал ушами, и торт немного подгорел. Сделав последний глоток, Настенька ставит чашечку на блюдце. Блаженно откинувшись на спинку кресла, положив ногу на ногу так, что халату приходится подчиниться желанию ее прелестных ножек вырваться из его махрового плена, она замирает в ожидании.
Чего?
Глаза прикрыты, полуоткрытый ротик… Кажется, улыбка вот-вот расправит ее едва заметные морщинки обиды на лбу, а на щеках, я знаю, вот-вот появятся ямочки благодушного умиротворения. И, кажется, этот славный покой будет длиться вечно. Ведь всякий покой жаждет вечности.
Я заталкиваю в рот свой кусок второпях, чтобы быть готовым выполнить первое ее желание.
Настенька открывает глаза, смотрит на меня секунду и, не сдержав улыбки, произносит:
– Ну?
Я полон смятения и растерянности: что нужно?
– Сигарету…
Ах, сигарету! Только сигарету! Только и всего!..
Да хоть сигару! Хоть тысячу сигар!
Две-три затяжки вполне достаточно, чтобы у Настеньки весело засверкали глазки, сыто оттопырились губки…
– Где там твой… бомж?
Этого вопроса я ждал весь вечер, может быть, целый год. Я знал, я был уверен, что когда-нибудь дождусь его. Я дождался. Ах, Настенька!
Я приучу ее к Семену, приручу… Я не знаю, зачем мне это нужно, но знаю точно, что Настенька должна одобрить мой выбор: Семен – наш герой, и мы должны созидать его вместе.
И вот мы встаем разом, как по команде, и направляемся к Семену.
– Фу! – это первый возглас, вырывающийся из Настеньки, когда мы переступаем порог моего кабинета. Она морщится, как от кислого, и тут же выскакивает назад, выпихивая и меня.
– От него же несет… – Настенька делает глубокий вдох и выдохнув, добавляет: – как от козла…
– Тише…
Какое-то время Настенька раздумывает, затем набирает полные легкие воздуха, словно собираясь прыгнуть в воду, и снова толкает дверь.
Занавешенная настольная лампа едва освещает комнату. Семен лежит на диване, в ворохе постельного белья, из-под которого виднеются только ступни и обнаженная до плеча левая рука. Мы с Настенькой подходим, и как раз в этот момент Семен переворачивается к нам лицом, что-то бормоча во сне.
– Господи Боже мой…
Легкое тельце Настеньки отшатывается от дивана, и я едва успеваю подхватить ее.
Обморок? Я беру ее на руки и несу в спальню. Только этого недоставало. Но могло ли быть иначе? Она ведь надеялась увидеть больного Илью. А тут – Семен! Косматое, бормочущее, дурно пахнущее чудище. Обезьяна!
В ее доме!
От такого не то что упасть в обморок, чокнуться можно!
Настенька лежит совершенно неподвижно. В полной растерянности я смотрю на нее и не знаю, что предпринять. Потом беру себя в руки. Два-три легких шлепка ладонью по лицу, маленький холодный душ из стакана, и Настенька приходит в себя.
– Как ты себя чувствуешь, – улыбаюсь я, – уже лучше?
Глаза ее медленно открываются, какое-то время бессмысленный взгляд блуждает по потолку, затем находит меня.
– Выпей воды.
Я подаю ей стакан.
Она приподнимается, берет его, отпивает глоток, затем, вернув мне воду, снова ложится на подушку.
– Кого ты привел в дом?
– Настенька…
– Я слышать ничего не хочу. Мне не нужны твои романы, твои герои, твои вонючие бомжи…
Она умолкает, и я вижу, как увлажняются ее глаза, и вот уже по щекам медленно проторяет себе дорожки тихое горе.
– Хорошо, Настенька, – я кладу ладонь на ее горячий открытый лоб и даю обещание, – я увезу его… Сейчас увезу…
Скоро полночь. Я знаю, что не выполню своего обещания, только делаю вид, что сейчас же подниму Семена, вот только позвоню в клинику…
Настенька удерживает меня за руку и, вытерев ладошкой слезы, тихо произносит:
– Дай мне, пожалуйста, еще воды.
Не отпуская моей руки, она делает несколько глотков.
– Ладно, – говорит она потом, – сиди… Как там его зовут?
– Семен…
– Что за имя!
Семен метался в жару, и на протяжении этой трудной ночи я мог наблюдать, каких невероятных усилий стоило его могучему организму вести неустанную борьбу с болезнью. До чего же хитро устроена жизнь! Могучая громада тела и недюжинный ум, созданные природой, ведут отчаянную борьбу с врагом, которого невозможно пощупать, не различишь глазом, какими-то жалкими палочками, кокками, вирусами… Отчаяние берет от такого недоразумения Господня. Я наблюдал это не раз и вот теперь поражен опять.
Я сижу в кресле и, кажется, сплю. В тишине слышно, как тикают часы. Настенька спит в нашей спаленке, и я не понимаю, зачем сижу здесь. Скоро четыре. Семен притих, и я тоже решаю немного отдохнуть. Просыпаюсь я только к одиннадцати. Насти нигде нет, только ее записка на столике (“Я позвоню.”). Семен все еще спит, а в кухне колдует Илья. Кое-чем позавтракав, я спешу на работу. Сам не понимаю, зачем мне понадобилось зайти в реанимационное отделение. Кто мне здесь нужен, Настенька? Почему я живу в ожидании какой-то беды?
Вернувшись с работы, я первым делом справляюсь у Ильи, не приходила ли Настенька, хотя, зайдя в прихожую и окинув ее взглядом, уже знаю, что Насти не было.
Илья подтверждает мою догадку удивленным взглядом: с чего бы ей здесь быть?
– Она не звонила?
Он отключил телефон.
– Зачем?! Она ведь могла звонить…
У Ильи такой вид, будто я прошу у него денег. А у меня мелькает мысль, что в собственном доме я чувствую себя гостем, которому давно пришла пора уходить. Это бывает: вдруг на тебя находит унынье и кажется, что мир приятных привычек рухнул.
Надменно-ухмыляющийся вид Ильи меня раздражает. Нужно взять себя в руки…
– Как Семен?
Илья не отвечает, только переминается с ноги на ногу. Кризис миновал, моя помощь уже не нужна, и я могу теперь заняться своей Настенькой, своим романом. И все же, переодевшись, я ищу флакончик с пенициллином, кипячу шприц… Крупозная пневмония – это не шутка, это я тоже понимаю. Недельки две Семену без меня не обойтись. Нужно это вдолбить Илье в голову. Когда часы показывают семь, я не выдерживаю и подключаю телефон. И уже через несколько секунд набираю номер. Затем звоню еще и еще… Насти нигде нет. Я ищу фонендоскоп и, чтобы хоть какое-то время не думать о Настеньке, выслушиваю Семена. Слышу его жесткое дыхание, сухие звонкие хрипы в легких и думаю о том, что остаток дня буду коротать с Ильей. Я напрасно успокаиваю себя мыслями о том, что Настенька иногда позволяет себе ночевать у знакомых. Какая-то неясная тревога поселилась в душе. Мне вдруг приходит в голову, что нити сюжета моего романа стали упорно и независимо от моего желания вплетаться в рисунок моей личной жизни.
Но не навсегда же Семен поселился в моем доме!
Какая у него волосатая грудь! Какая широкая… Его глаза закрыты, глубоко запали в темные глазницы, заострился нос. Я слушаю его сердце – оно частит. Немного приглушены тоны… Я и не подумаю звонить в приемные отделения больниц в поисках Настеньки. У меня даже в мыслях нет, что с ней может что-нибудь случиться. Просто она решила немножечко потрепать мне нервы. Это у нас случается. Так она выражает свое недовольство. Я отказываюсь думать, что именно Семен, его появление у нас, явилось причиной ее неудовольствия. У Настеньки, видит Бог, полно и других забот.
Седые волоски на груди Семена кажутся серебряными ниточками. Как он часто дышит, бедняга. Просто не верится, что такая громада тела может быть такой беспомощной.
Позвонить курчавому негру, от которого Настенька была в восторге на прошлой вечеринке, я не решаюсь. С чего бы вдруг ей быть у него в столь поздний час? Придет же такое в голову! Но где ее искать?
Мое беспокойство успел заметить Илья.
Вот и сейчас я чувствую на себе его изучающий взгляд. Своим поведением Настенька дает повод для разного рода толков, а я становлюсь мишенью для насмешек. Похоже на то, что она решила воплотить свои угрозы в действительность. (“Ты доиграешься со своим бомжом!”). Но я считаю, нет ничего предосудительного в том, что, пытаясь как можно более полно раскрыть характер Семена, я затащил его к себе. Да и грех было бы мне, врачу, не помочь больному.
Когда поздно вечером я делаю Семену очередной укол, он, наконец, произносит свою первую фразу в моем доме:
– Что, плохи мои дела?
Он даже приподнимает веки. О, Господи! Я не могу видеть этот безжизненный одноокий птоз. Вместо ответа я даю ему несколько таблеток и улыбаюсь. А Илья тут как тут с малиновым чаем.
Настенька объявляется только к вечеру следующего дня. Она заскакивает на минутку, чтобы удостовериться, что Семен по-прежнему в нашем доме, и, убедившись в этом по тому беспорядку, который сопровождает любую болезнь, только надувает свои славные щечки. А весь ее вид говорит: он все еще здесь!
Мне не удержать ее, я знаю. Я и не пытаюсь.
– Дай мне денег.
Я даю.
– Не ищи меня…
Ладно.
Я рад тому, что она нашлась, что все в порядке. Все образуется… Она уходит, а я даже не спрашиваю, когда вернется, не провожаю ее, сижу, курю. И потом никуда не звоню…
Через неделю Настенька снова заскакивает на минутку.
Она заходит с мороза краснощекая, жаркая в своей лисьей шапке, в рыжей беличьей шубке, жизнерадостная и улыбающаяся… Впечатление такое, что ей нравится быть дома только гостьей. Не снимая шапки и даже не распахнув шубку, она летает по комнатам мотыльком в поисках каких-то там бус, или клипс, или сережек, которые всегда лежали в шкатулке…
– Где она?
В самом деле: где она, эта чертова шкатулка? Я и рад бы помочь, но как? Куда она задевалась?
Семен зорко наблюдает за Настенькой, не произнося ни слова и, когда она пролетает мимо, изловчившись, хлестким движением руки хватает ее за кисть. На лице Настеньки жуткий испуг, ее глаза полны ужаса и удивления. Как! Как он посмел, в чем дело?
Чудовище, волосатая горилла!..
Она замирает в недоумении. Ее большие серые глаза теперь просто вытаращены на Семена: разве все это правда, это не сон? Это не сон. Я ясно вижу: лисья шапка съехала на бок, шубка на ее легком, летящем тельце обвисает колоколом. А Настенька все еще в полете, но вот уже застыла, как замерзшая на лету птица.
Да в чем, собственно, дело?
В который раз Настенька дергает рукой в попытке высвободить ее из лапищи Семена. Не тут-то было! Волосатая рука крепко, как капкан, держит свою добычу. А блестящие черные смеющиеся глаза уже пожирают Настеньку пылким взглядом.
Такого поворота событий никто не ждал, вероятно, поэтому на мгновение воцаряется тревожная тишина, которая приводит Настеньку в бешенство. Она вдруг жутко вскрикивает, дергается своим маленьким тельцем, стучит каблучками, перебирая ножками, лицо заливает краска злости… Она лепечет своими пышными вздутыми губками, шепчет что-то невнятное, затем причитает и попискивает и вдруг разражается истошным криком.
Это – истерика?
Я не знаю, что предпринять, смотрю на Семена: ко всему этому он глух. Капкан его лапы намертво закусил хрупкую ладошку Настеньки, и, кажется, дернись она еще раз-другой, и нежные пальчики, удерживаемые железными челюстями, навсегда останутся в его пасти.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?