Текст книги "Таун Даун"

…зеркала, кстати, всегда нужно заворачивать в одеяла, объясняет грузчик Дима. Специальные синие одеяла. Все в дырах и очень пыльные. Когда-то, когда их покупали на специальных складах с товарами для переезда, эти куски толстой ткани были новыми. С тех пор они впитали в себя пыль сотен тысяч квартир и домов Монреаля. По ним скакали вши, блохи и пылевые клещи, привезенные в Квебек со всего мира в рамках программы иммиграционной политики провинции. Вам нечего бояться этих вшей! Уверен, они тоже проходили медосмотр и собеседование. Будьте покойны. Как минимум вши владеют одним языком из двух – английским или французским – и обладают навыками полезной профессии. Кроме них, в одеялах можно найти собачью шерсть, женские волосы, жир, грязь, гвозди, шурупы и, конечно, клейкую ленту. Это скотч. Он наш кормилец, объясняет мне Дмитрий, ловко заворачивая старое пыльное зеркало в одеяло и обклеивая все скотчем. Мы обматываем вещи в одеяла, а те в скотч, и на это уходит время. А нам платят не за работу, а за время. Il est clair? Tout à fait[17]17
  Ясно? Конечно! (фр.)


[Закрыть]. Зеркало относится в грузовик. Мы, пошатываясь, возвращаемся в квартиру. Это уже второй адрес, куда мы прибыли после семейки малообеспеченного «квака» и его подружки-индуски. Новая клиентка – спортивного телосложения девчонка лет сорока. Именно что девчонка. Рожают они тут в пятьдесят, а до этого «живут для себя». Поэтому и рожают дебилов, говорит Дима. Да, он сменил пластинку! Ведь он уже разделался с черножопыми и хочет поговорить о принципах воспитания и воспроизводства местного населения. По его данным – уверен, на Диму работала целая разведслужба, безумная сеть грузчиков Монреаля, – каждый второй ребенок, рожденный в Квебеке, является на свет аутистом. А еще дебилом и гомосеком, это уже вне всяких сомнений. Старородящая мать – горе в семье. Сам Дима знает это прекрасно, потому что одна из восьми матерей его двадцати трех детей была в возрасте. Аж двадцать пять лет. И они очутились на грани, ему сказал врач. Еще бы год-полтора, и ребенок родился дауном. Здешние же бабы залетают в сорок пять – пятьдесят. Я сам могу представить… – следует долгая пауза… мы кряхтим, вытаскивая диван через узкую дверь… словно даун с непомерно большой головой тужится пролезть через дырку мамаши на свет божий… – что за дети получаются у местных. И ладно бы их убивали сразу, что намного гуманнее. Нет! Гаденышей катают на инвалидных креслах, водят в специальные школы, занимаются с ними всякими рисунками… лепкой… музыкой. Короче, возятся. А они – шлак! Мусор! Что толку тратить время и деньги?! Расстрел, хороший, добротный расстрел, решил бы все дело! Мы всего день знакомы с Димой, а я уже отлично знаю, что будет дальше. И верно, угадываю. Было бы здорово вырыть большую яму, закидать туда всех даунов и посыпать негашеной известью. Отличное решение проблемы! Нет, так зеркало крутить не нужно, стекло может выпасть из рамы…

…если бы у меня была рама, возможно, мне бы пришлось легче. Благодаря ей я бы постарался осознать примерную свою форму. Хоть какие-то очертания. Но рамы нет – ее роль играют мнения, убеждения, представления… все то, чего я лишен напрочь, – и берега мои теряются в тумане, как болота Канн. Издалека доносятся отчаянные крики римлян. Их добивают свирепые и коварные африканцы Ганнибала. Где-то трубит слон. До Сципиона Африканского еще далеко, и пока на полях поражений отдувается его папочка. Дядю уже прирезали. Весь я топкий, неясный, туманный. Ступишь вроде на твердую почву, а попадаешь в трясину. Идешь в воду, а нога пружинит по островку травы. Манит чистое озерко, а там – осока, и руки, изрезанные ей, кровоточат прямо в грязь. Я – топи. Может, через пару тысяч лет из этого и выйдет толк, и из недр моих извлекут фигуру прекрасной кельтской принцессы, утопленной как жертва богу Солнца. И древние горшки извлекут, и повозку, и топоры, и еще черт знает что… Даже алмазы могут со временем образоваться из угля, который из болотной грязи слежится. Но я к тому времени уже перестану быть даже как воспоминание. Как нет уже болотистой палеолитической Европы, всю которую осушили и переиначили людишки. Так и со мной они поступают. Стараются все кому не лень. И всем я показываю то, что они хотят увидеть. Но настоящий ли это я? Не знаю. Я даже не зеркало. Оно отражает в себе вещи. Я же, как ядовитые болотные испарения, создаю иллюзию того, что спутник увидеть хочет. Я – смертельная пустыня, рисующая миражи. Во мне вы увидите то, что хотите увидеть, а не себя. Вот чем я отличаюсь даже от зеркала и вот чем я намного опаснее. Потому люди, которые со мной связываются, становятся самыми счастливыми на свете. Перед тем, как погибнуть. Я – как смертельная доза морфия. Дарю наслаждение перед небытием. А перед этим буду таким, каким вы хотите меня видеть. Потому что видеть вы хотите не меня, а себя. Что же, смотрите. Я, в отличие от зеркала, правды не скажу. И все бы хорошо, но мне так хочется иногда взглянуть на себя самого и постараться понять… кто же все-таки я. Не могу сказать, что этот вопрос интересует меня одного. Он ужасно беспокоит, например, другого моего напарника, Виталика. Обычно мы работаем вместе, но сегодня у него уважительная причина. Из его бочки вылетело днище. И Виталик, проводящий обычно половину заказа на унитазе, просто вышел из строя. Срет и срет. Пришлось остаться дома. А мне – искать другую компанию и другую работу на сегодня. А Виталик страдает. Он звонил мне сегодня уже раза четыре. Спрашивал, где я ношу шкафы, кто мой напарник. Но на самом деле ему хочется узнать не это. Он тоже не может понять, кто я такой. Ты странный, говорит он, смотрит пытливо. Какой-то… засекреченный. То ли шпион, то ли маньяк… Надо бы «пробить» тебя по социальным сетям! Наивное любопытство Виталика приводит меня в восторг, я хохочу во все горло. Предлагаю рассказать ему всю свою биографию в деталях. Времени все равно полно. Грузчикам нечем заниматься. Пока ноги ходят, а спина извивается червем, насаженным на крючок – его роль играет страп под шкафами, – голову занять нечем. Это как плавание, которому я посвятил большую часть своей юности. Утомительные бассейны… Один… десять… сто… тысяча… Это кого хочешь сделает философом, художником, меланхоликом. Я им и стал. А теперь вот становлюсь им в квадрате. Но Виталик злится. Он не верит, что я расскажу ему правду. Он полагает, я выдумаю все, до единой детали. И он не прав. Конечно, правды я не скажу, но ведь и неправды тоже. Я расскажу ему о несуществующем человеке – себе, – и как же можно обмануть, говоря о том, чего нет. Рассказывая о своей жизни, я все равно что о внешности бога поведаю. Его никто не видел, поэтому нельзя утверждать, что я сказал правду или неправду. Но подобные уловки для Виталика – лишь повод для недоверия и злости. Ему хочется чего-то более конкретного. В какой школе я учился, где провел время с… по… Зачем ему это, ума не приложу. Тем более что учился я нигде и время провел – с первого дня своего рождения по последний существования – в той самой черной яме, где лечу, кувыркаясь. И не факт, что вверх, а не вниз. Раз так, какая разница? Я философски пожимаю плечами, отчего правое сводит. На нем как раз большой мангал. Квебекуа обожают жарить свои сосиски на своих балконах на своих мангалах… И приезжих со всего света этому научили. В погожие дни можно подумать – дома дымятся. Как будто безумный пасечник выкуривает из бетонных сот человекопчел. Но те никуда не уходят, а только просят огоньку поддать. От так от, еще давай…

…после мангала приходит черед стола. Замечаю, что Дима куда-то пропал. Так и есть! Нахожу его на кухне, с клиенткой. Спрашивает ее, можно ли ему снять майку, чтобы работать по пояс голым. Канадка от испуга соглашается. Дима, крякнув, срывает с себя футболку, пыжится. Спускаем по лестницам ящики. Впереди еще две комнаты вещей, а уже темнеет. Всё жадность. Заказы принимают на пятерых человек, а работать шлют двоих, негодует Дима. Впрочем, он не это хочет мне рассказать. А что? А то же самое, что другой Дима, полицейский из Молдавии. И другой Виталик, который ест Солнце и приехал из Украины. И жадный харьковчанин Андрей, который запирается в туалетах клиента, чтобы съесть там свой ланч, не поделившись с напарником. И другой харьковчанин, Антон, у которого на уме только антитеррористическая операция на востоке Украины. Бедный дурачок так и говорит, как диктор в телевизоре. Антитеррористическая операция на востоке Украины. Впрочем, я его болтовне рад. Хоть какое-то разнообразие. Все остальные говорят только о педерастах.

Иммигрантов, видите ли, унижает необходимость жить в одной стране… в одном городе… с толкальщиками снарядов в задницу. Это не по понятиям! На родине, где-нибудь в Киеве или там Астане они бы этих педерастов на место сразу поставили. По дырявой ложке бы дали! А тут им, приезжим из бывшего СССР, приходится кривить душой, изображать из себя терпимых людей. Хотя разве можно терпеть такое? Да они же в жопу харятся тут все! Если бы не это, Канада – сущий рай. Ну комары величиной с воробья. Ну зима полгода – и это тут, в Монреале, а в Альберте какой-нибудь, так вообще десять месяцев. Ну «кваки» жадные на чай не дают. Но все это мелочи… Кроме гомосеков проклятых! Наглецы не только трахают друг друга в задницу, но еще и не скрывают этого. Носятся со своей радугой проклятой… Конечно, он, Дима (Петя, Вася, Коля, Джамшуд), ничего против пидоров не имеет. При условии, конечно, что пидор сидит у себя в пидорской норе и тихо харится в пидорскую задницу. Но ведь не парады всякие устраивать, как тут в Канаде принято! Куда катится мир?! Что происходит с традиционными ценностями, с обычной семьей? Послушать каждого из них, так у него дома не семья, а патриархальный клан Ноя какого-нибудь. Авраам и Сара.

Вот и все. Педерасты и чаевые. Вот две животрепещущие темы для приезжих в Монреале. Причины бешенства наших иммигрантов по поводу гомосеков мне совершенно ясны. Думаю, всех заставили во время прохождения иммиграционных процедур доказать свою приверженность либеральным ценностям Канады на деле. Так сказать, во всех смыслах. Нет-нет, мы не можем считать их из-за этого какими-то там… Известно ведь, что один раз вовсе не пидорас. И потом, одно дело, когда это делают местные гомосеки… по любви, так сказать… и совсем другое, когда нужно было всего разочек… на полшишечки, говоря иносказательно. Исключительно ради документов. Ну конечно! Ради документов – совсем другое дело. Ради документов – не считается. Сертификат отбора на жительство в Квебеке – это индульгенция. Ради нее можно и задницу подставить. Тут всегда можно оправдаться необходимостью переезда… И вообще, в конце-то концов, разве не ради семьи все это затевалось? Получается, ради семьи… ради патриархальных ценностей и традиционной сексуальной ориентации… пришлось немножечко посношаться в задницу. Со специально приглашенным специалистом Министерства толерантности и разнообразия Квебека. Мало теперь подписать декларацию о том, что разделяешь демократические ценности. Нужно с 2015 года – как здорово, что я умудрился проскользнуть в 2012-м, – провести некоторое время в кабинете с камерами наблюдения и дружелюбным гаитянцем… гаитянином… гаитцем? Да какая, в задницу, разница! Чтобы сразу насчет двух категорий проверить на вшивость: на предмет толерантного отношения к геям и чернокожим. Потому что, как всем известно, приезжие из Восточной Европы – страшные гомофобы и расисты. И это правда. И все это знают, как знают, что заверения этих приезжих в обратном – чушь собачья. Лишь бы документы дали! Но ради проформы… В результате среднестатистический эмигрант из Молдавии, Украины или там Прибалтики приезжает в Канаду с болью между ягодицами и легким чувством недоумения и обиды. Но, конечно, он, конкретный Дима, не такой. А какой? Другой! Мимо него баба просто пройти не может, чтобы не забеременеть. Только коснулся, а сучка уже пузатая. Наверное, у него особенное строение капилляров. Сперма у него не из конца вытекает, а из узоров на пальцах, и даже в воздух испаряется. Баба прошла мимо, вдохнула, и все, готова. Через девять месяцев можно принимать роды. Есть такие уникумы, Дима из них. А не то что эти ваши педерасты…

Я поддакиваю Диме, иногда даже – когда от усталости он затихает – подбрасываю дровишек в огонь. Слушала бы меня моя офицер по иммиграции! К счастью, мне-то штаны снимать не пришлось, все-таки проходил по разряду «интеллигенции». Но языком поработать на секс-меньшинства пришлось. В смысле, поболтать. Послушать меня, так я с детства был лучшим другом гомосексуалистов, транссексуалов и лесбиянок. Сейчас, правда, я говорю о том, что их развелось чересчур много, и не мешало бы вырыть яму с… Совершенно искренне. Как и три дня назад, когда превозносил книги «голубых», дружески обнимаясь с Нюдор – гомосексуалистом, который обожает переодеваться в розовые мини-платья. Мы с ним составляли схему закупки оружия для того, чтобы пристрелить парочку «копов» где-нибудь в Сент-Жюстин[18]18
  Город неподалеку от Монреаля (прим. авт.).


[Закрыть]. А что? Там городок уже англофонный, значит, и легавые из оккупантов, не честные франкоканадцы. За что, кстати, они – франкоканадцы – так не любят их, англоканадцев? Да за все то же самое! Нет, он, Максим Нюдор, ничего против англичашек сраных не имеет. При условии, конечно, что они занимаются этими самыми своими делами – в смысле, говорят по-английски, – у себя дома, на кухне. Но нечего выносить сор из избы и осквернять синие небеса Аркадии ужасной саксонской болтовней, дифтонгами своими проклятыми. Того глядишь, скоро парады проводить начнут. Нет, увольте. Каждому свое, как говорил Цезарь. Или как звали того англичашку обтрёханного, который покорил Галлию и написал об этом записку жене? С этого и начались наши проблемы. Иностранцы. Всюду иностранцы. Разумеется, он, Максим, ничего такого в отношении меня не имел. Квебек – очень гостеприимная провинция. Все флаги в гости к нам. За исключением, конечно, проклятых годдамнов[19]19
  Презрительное прозвище англичан в эпоху 100-летней войны (прим. авт.).


[Закрыть], выродков елизаветинских. Когда уже сдохнет старая сука, Ее Величество?! Кстати, он бы хотел спросить меня, как на мой взгляд, идет ему это платьице? Недурно, говорю я, пытаясь быть объективным, но при условии, конечно, что он побреется. Я помню, у каждой дамочки должна быть маленькая черненькая штучка, как завещала Шанель, но речь-то шла вовсе не о бороде и не о мохнатке даже. О платьице! Ладно.

Максим идет в ванную, и пока мы с Надеж подсчитываем, сколько денег придется потратить на операцию, бреется. Ему скоро выступать на фестивале поэзии. Он прочитает мои стихи у станции метро McGill. Я в это время уже буду где-то за городом, заносить в грузовик стиральную машинку и холодильник…

Мои друзья-заговорщики чрезмерно романтизируют мое занятие. Их приводит в восторг то, что я работаю грузчиком. Весь такой… от корней. Они уверены, что это именно то, чего не хватает им, франкоканадцам. Они оторвались от почвы, перестали быть простыми парнями в рубахах… лесорубами… рыбаками… надежными. Они теперь все безнадежно испорченные интеллектуалы… Потому они изнежились и у них нет сил на настоящее Сопротивление. Приходится вливать в их дрябленькие меха свежую кровь. Вроде моей, да. Нет, они сразу поняли, что не ошибутся со мной. Я ведь русский, а русские – всему миру известные специалисты по сепаратизму. Так говорят по телевизору! Что мне остается делать? Я соглашаюсь и покидаю квартиру уже через несколько минут. В кармане у меня – несколько сотен долларов, они пахнут приторно, потому что Елизавета Вторая, сучка проклятая, велит печатать деньги на каком-то полиэтилене. Даже деньги в Квебеке не деньги, а хрен знает что! Так или иначе, а я куплю на них кое-что, и вовсе не автоматы и патроны, как наивно полагают мои друзья-заговорщики. J’ai besoin d’un sac[20]20
  Игра слов: «мне нужен кулек» – стандартная фраза в супермаркете – и «мне нужен винный магазин» (прим. авт.).


[Закрыть]. Вот я и направляюсь в ближайший SAQ. Покупаю там бутылку «Абсолюта», потом бреду в продовольственный магазин. Вопрос пропитания на ближайшую неделю решен.

…Звонит Брюбль. Он хочет знать, как мои дела. Нашел ли я для него подружку из Восточной Европы… сочную подружку, которая бы сосала ему и раскинула ноги и родила ребеночка, но чтобы он, Брюбль, чур, не содержал щенка. Ну или давал совсем мало. Скажем… сто долларов в месяц. Идет? Есть такие? Кстати, что я сегодня вечером делаю? Я мог бы прийти к нему, чтобы помочь написать письмо прекрасной Илянке из Румынии, которую он нашел на сайте знакомств и которой жаждал бы теперь вставить… Разгружаю коробки? О… Он очень огорчен тем, что я, лауреат премии «Медичи» за роман для иностранных писателей – о-ла-ла, гаденыш льстит, потому что дальше «короткого списка» меня не пустили, – вынужден этим заниматься тут, в Монреале. А все англичашки проклятые! Педерасты! В переносном смысле, поправляется он испуганно. Если бы не они, человеку с таким культурным бэкграундом, как у меня, в Монреале можно было бы позавидовать. Я бы купался в молоке! Нырял в меду! Мне бы отсасывали фотомодели! Я бы ездил на лимузине! Жаль, очень жаль, что англичашки засрали когда-то Квебек своим присутствием и в этой стране перестали ценить писателей и поэтов… И весьма прискорбно, что он, Мишель Брюбль, не может дать мне денег. Их у него просто нет! Не считать же деньгами те жалкие сто тысяч, на которые он вынужден жить в месяц по решению суда. К тому же подачки унизят меня и отобьют у меня чувство нормальной, здоровой инициативы. Так о чем он? Ах да, манда. Илянка из Румынии. Могу я написать ей письмо от имени Брюбля?

Я обещаю подумать и спускаюсь в метро на станции Cremazy. Трясутся руки, и даже сидеть больно: мы разгружали две квартиры четырнадцать часов кряду. Чувствую себя как кошка с перебитым хребтом. Почти полночь, так что можно смело пить в пустом вагоне кисловатую слабоалкогольную дрянь – почему-то они называют это «ликеры», – оставленную на «чай» индуской. Она – думаю, и индуска тоже, – чуть крепче вина, но слабее настоящего ликера. Болтанка в метро убаюкивает, я боюсь, что у меня украдут телефон и дневной заработок – почти сотня, – и время от времени вскидываю голову, как жеребец, учуявший кобылу. Напротив меня сидит грустный «квак» в лосинах и воротнике жабо – наверняка тоже из гомиков, – и говорит. Он говорит, что в церкви Святого Иоанна Латеранского несколько лет тому назад многочисленная группа португальцев объединилась в странное братство. Они женились друг на друге. Мужчина с мужчиной, со всеми церемониями, каких придерживаемся мы во время наших свадеб… празднуют Пасху, проводят такую же свадебную мессу, а затем спят и живут вместе. Римские мудрецы говорят, – сообщает мне мужчина, – что если только брак делает законным связь мужчины и женщины, то этим хитрецам показалось, что и эта связь будет законной, если ее подтвердить церковными таинствами и церемонией. Вот что говорит мне мужчина, и я узнаю его, наконец. Я спрашиваю его – Мишель, каким я вам вижусь? У меня, видите ли, с этим беда. Он говорит, что я, вполне возможно, мертв и, беседуя со мной, он беседует с собой. Я говорю ему, что у меня примерно те же самые ощущения. Только в отношении него. Так кто же из нас кому мерещится? Монтень пожимает плечами и покидает меня на станции Place-des-arts, погаснув разряженным «ридером» в телефоне. Я остаюсь в вагоне один.

* * *

…Монреаль горит. Над собором Святого Иосифа[21]21
  Центральный католический собор города (прим. авт.).


[Закрыть] разлетаются костыли, которые наивные монахи коллекционируют в надежде продемонстрировать чудесные исцеления – разумеется, речь идет о закупке оптом новеньких, блестящих костылей – и выбить немножечко денег на пожертвования от легковерной деревенщины. Те только и рады стараться. Разбрасывают мелочь по стеклянным банкам с надписями «Милостыня прихожан». По улицам несутся навстречу друг другу окровавленные женщины. Волосы их растрепаны, одежды разорваны. Всюду крики, вой, лай. Что, что такое? Все просто, объясняет полицейский Дима, который ждет меня у метро Guy Concordia в неположенном месте. Ему выписывают штрафной билет за нарушение правил, но Дима только отмахивается. Плавали, знаем. Сами с усами! Хотя, разумеется, он гладко выбрит. Дима вообще аккуратист, он же не говно какое-нибудь штатское, а вполне себе настоящий полковник. А еще младший лейтенант, мальчик молодой. Офицеры, офицеры. Короче, можно спеть неважно какое дерьмо, лишь бы там оказалось упоминание военного чина, и Дима встанет по стойке смирно. В Молдавии он дослужился до целого майора полиции. Учился в Бухаресте в полицейской академии. Военная косточка, железный порядок. Бреется три раза в день, два раза лицо, и один – сраку. Льет на лицо одеколон, хлопает по обвисшим уже – хоть он и младше меня – щекам. Хлоп-топ, первертоп, бабушка здорова. Какая? Старенькая! Дима хохочет, презрительно плюет в сторону монреальского полицейского и выезжает на встречную полосу. Какая разница! Сегодня все можно! День непослушания. Да что случилось-то, спрашиваю. Тупо моргаю, голова чугунная. Так всегда, если в предыдущий день больше десяти часов работал. День длинных ножей, объясняет восторженно Дима. Это каких еще? Я что, тупой? Он же мне русским языком – морщится Дима – объясняет. Длинных. Тут следует длинная тирада об оккупантах, которые понаехали в Молдавию, да позабыли выучить язык Этой Страны. Такое мне рассказывает всякий молдаванин, с которым я схожусь в Монреале на двух концах одного страпа. Причем ни один из них так и не сумел толком объясниться по-французски или английски. Хваленые лингвистические гены молдаван исчезают, как тени в полдень, когда речь заходит о каком-либо языке, кроме русского. Наверное, потому, что мы их силой заставляли… Кстати, как я там? Несу на себе вину целого народа оккупантов? Нет, ничего лично против меня он, Дима, не имеет… Наверняка и среди немцев были хорошие ребята… А потом весь народ взял и сошел с ума… Странно, но меня это совсем не раздражает. Наверное, я просто балую моих молдаван, думаю вяло. Позволяю им слишком много. Они же совсем как дети. Дима с крайне важного для него лингвистического вопроса переключается на Канаду. Представляю ли я? Что? Вчера его жена пошла с ребенком в бассейн. Хорошенький, чистенький бассейн. Общий. Муниципальный. Ну еще бы. На наши-то деньги – чистенький… На наши налоги!

Следует тирада о налогах, превышаем скорость, заворачиваем на всем скаку куда-то на улочку, полную старых, потрепанных триплексов. Китайцы только и делают, что мочатся в воду. Она из-за них желтая. Весь мир желтый из-за китайцев! И их мочи, очевидно… Жена взяла ребенка. Маленький мальчик. Дима бросает руль, вынимает портмоне, и пока мы сбиваем пару велосипедов, столбиков, прохожих… демонстрирует мне фотку счастливого карапуза. Настоящий маленький Дима! Даже след от фуражки на лбу. Разумеется, жена не взяла ни купальника для себя, ни плавок для ребенка. Зачем ей купальник? Есть же трусы… лифчик… А у ребенка – трусики. И представляю ли я себе… Только она зашла в воду с ребенком, как сразу нарисовался охранник. Madame, désolé… Il est impossible de se baigner en culotte[22]22
  Очень жаль, мадам, но купаться в трусах невозможно… (фр.).


[Закрыть]. А, что, почему. В чем дело? Дело в том, что ткань просвечивает и ваш ребенок может стать жертвой людей с не очень здоровой психикой… Зачем играть с огнем? Désolé…[23]23
  Очень жаль (фр.).


[Закрыть] Дима матерится, сбивает несколько пожарных колонок, уже специально. Что за страна?! Говна кусок, а не страна! Девки у них уже в одиннадцать дрочатся, в двенадцать сосут, а в тринадцать раком становятся. Весь Монреаль в задницу трахается! И это – можно. В школе! А прийти с ребенком в бассейн, чтобы в обычных, хлопчатобумажных трусиках… так это, видите ли, нет! Резко тормозим. Из переулка выбегает человек со странной улыбкой. Не сразу, но до меня доходит, что речь идет о синдроме Дауна. Бедный калека торопится, но убегает медленно. Из-за этого он похож на увечного пингвина, обосравшегося клоуна. Падает на колени, мычит, роняет слюни. Вскакивает, прячется за пластиковой урной. Дима протягивает мне страп, одеяла, скотч. Резонно замечает, что за посмотреть мне не платят. Засранец сам только и делает, что останавливается поболтать с хозяевами про то, как ему здесь, в Квебеке, не нравится. Много пидоров, много девок, которые сосут в двенадцать. Эти девки для него – настоящий лейтмотив! Сразу ясно, кому бы он с удовольствием дал отсосать… Вслед за дауном появляется что-то черное, грозное, молчаливо опасное. Целая толпа с ножами. Ба, да это же старые знакомые! Все, с кем мне доводилось работать на улицах Монреаля в тот год. Старые добрые знакомые. Грузчики, водители. Рабочая косточка. Твои трудовые руки, о Монреаль. На этот раз в руках у них ножи. Окружают дауна, со смехом пинают его ногами. Кто-то хватает несчастного за подбородок, цепляет пальцем, тянет вверх, а другой рукой перерезает глотку. Даун мычит, как Аписов бык, разбрызгивает кровь по мостовой. Им с ребятами так надоела вся эта лицемерная diversité[24]24
  «Разнообразие» – девиз Монреаля (прим. авт.).


[Закрыть], объясняет Дима, что они решили очистить Монреаль от скверны. От даунов, инвалидов сосучих, от наркоманов сраных, от блядей сифилитичных, от черножопых, арабиков… Короче, от всякого говна. Но первые на очереди, конечно, инвалиды гребаные. Пожиратели наших с ребятами налогов. Какие налоги, говорю, вы ведь их не пла… Мне лишь бы спорить, качает головой Дима и спрашивает – так что, готов я подняться в квартиру, чтобы оценить масштаб переезда? Оглядываясь на дауна, бьющего коротко ногами по мостовой, поднимаюсь по лестнице. Из окна на первом этаже раздаются дикие крики. Ребята нашли девку, двенадцати лет. Разумеется, шлюху проклятую. Научат уму-разуму, а потом прирежут. Вообще, воодушевляется Дима, знаю ли я, сколько они всего за сегодня сделали? Двадцать две тысячи людей с синдромом умственной неполноценности вырезаны на корню. Физически неполноценные уничтожены. Вся Сент-Катрин[25]25
  Улица Монреаля (прим. авт.).


[Закрыть] очищена от проституток и наркоманов. Шли по улочке и выбивали мозги битой. Наркоманы сраные даже и сопротивляться не могли. Сидели и ждали своей очереди покорно. Что это я свою рожу кривлю? Тоже биты захотелось? Но это же геноцид какой-то… вяло сопротивляюсь. Вечно я ною, вечно недоволен. Недаром ребята по всему городу уже знают, что весь я какой-то… странный, ненадежный. Можно подумать, я не согласен в душе с ними. Давно пора очистить город. Как в книге про Бэтмена! Метрополь в опасности! Кто же его спасет, если не мы, храбрые переселенцы из Молдавии да Украины с Россией. Конечно, на родине у нас есть некоторые камни преткновения… спорные моменты… из-за которых разразилась война… но здесь, на чужбине, мы должны держаться единым фронтом. Держать строй, как спартанцы. Кстати, ты в курсе, спрашивает он, что все они были гомиками в этой своей древней Спарте? Так что под фразой «держать строй, как спартанцы» он подразумевал вовсе не это, а лишь похвальную дисциплину. Совсем как у них в полицейской академии в Бухаресте. Ах, как жаль, что я не видел его рабочего места в Министерстве внутренних дел… Свой закуток в подвале. Стоял стол из свинца, колодки, плеть, цепи… Как они верещали, педики эти… Какие? А все! Всякий, кому не посчастливилось попасть в лапы к Диме, становился педиком этим… Тем и этим… Они всегда и во всем признавались. Потому что, хоть в Молдавии и множество недостатков, но что есть, то не отберешь – полиция там полиция. Организм с яйцами. Он, Дима, знает. Одно ведь из яиц было его. Большое, волосатое. Когда он приходил в публичный бассейн в домашних трусах, те намокали, и яйцо становилось видным. Перекатывалось, звенело. Настоящая сфера Коперника. Иногда скорлупа трескалась, и из нее выползал белок. Сразу густел в воде. Пахло серой, вареными яйцами. Это все отрыжка после вчерашнего, виновато пояснял Дима, облегчался прямо в воду. Но от него вода не желтела, как от китайцев. Напротив! Становилась сине-желто-красной. Цветов флага республики Молдова. Почему я, кстати, так и не выучил румынский язык, а? Это же неприлично – жить в стране и не знать ее языка! Что, кстати, чмо это там бормочет, хозяин халупы этой? Пусть я переведу, а то Диме недосуг было французским кваканием заняться. Да и не до английской каши во рту ему было. А до чего? Он делом занимался! Как приехал, сразу же пошел в автомастерскую, взял в кредит тачку за пятьсот долларов. Потом устроился на работу. Подстригал газоны, получил справку, что трудоустроен. Взял в кредит еще тачку, уже за три тысячи. Потом третью… Четвертую… Путь к успеху преградила бутылка гаитянского рома. Черножопые дали на чай, но, конечно, специально подстроили: Дима как-то поссорился с женой и в расстроенных чувствах выпил эту бутылку… Поехал еще за одной… Мусора, суки позорные, повязали на трассе. Пришлось платить штрафы, лишили прав по суду… Это что, люди? Это, мля, звери! Он, Дима, точно знает, что никого бы не сбил. Он же много лет уже за рулем, и кроме той аварии с четырьмя смертями, что в Молдавии случилась, у него на досье водителя ни одного пятнышка не было…

Выносим с ним постепенно мебель, разобранную на мельчайшие детали. Вот еще один фокус. Нет смысла сразу класть в грузовик кровать. Надо ее полчаса разбирать, потом еще столько же собирать. Носить по винтику, по гвоздику. Хозяин понимает, что его обманывают, но поделать ничего не может. Высокий профессионализм. Экстра-класс. Заворачиваем все, даже использованную туалетную бумагу. К тому же погром на улицах слегка пугает хозяина, старого доброго «квака» с пивным пузом, набитым poutine[26]26
  Национальное блюдо Квебека, жареный картофель в соусе (прим. авт.).


[Закрыть]. На улочке уже три трупа валяются. Кажется, суматохой воспользовались местные и начали сводить друг с другом счеты… Спрашиваю Диму, не боится ли он попасть в тюрьму? Да и другие… Нет, дурак ты, хохочет Дима. Это когда один или два виноваты, есть кого наказывать. А когда самосуд совершает толпа тысяч в десять… кого ты там наказывать будешь? Толпа – это уже не человек. Толпа – стихия. Природный разум. Инстинкт не обманешь. Ты что, детства не помнишь? Всегда здоровый коллектив найдет жертву, которую будут травить. И поделом! Люди – они животные и чуют слабину. Травят слабейшего. Все ясно? Так же и с инвалидами. Нечего притворяться, будто ты их жалеешь. Как будто не ты рассказывал, как на работу пытался устроиться…

Умолкаю. Он, конечно, прав. Помню звонки неделями… месяцами. Все хорошо, пока не дойдешь до вопроса о наличии увечий. Один хотел помочь. И так старался, и этак. Ну хоть в чем-то у вас инвалидность да есть? Хоть малюсенькая?.. Нет хромосомки, врожденное плоскостопие, синдромчик какой-нибудь… А? Ну, родненький? Увы, грустно и ошарашенно твердил я, кроме легкой близорукости… Ну тогда, щелкал он каблуками на том конце провода, помочь ничем не могу. Яволь. Хайль Гитлер. Разве они, инвалиды сраные, не устроили нам тут настоящий геноцид, подбрасывает дровишек в костерок Дима. Чутко, как настоящий легавый, реагирует на перемену настроения. Давит на болевые точки. Прав, прав он… Все они правы. Только и видишь кругом одних педиков да инвалидов. И все по пятьдесят в час получают, чистыми. Пока мы тут горбатимся… А раз так, то и ладушки, говорит Дима. Дает камень, предлагает перекурить пока. Нерешительно подкидываю на ладони. Когда мимо проезжает – в нелепой и смешной попытке уцелеть, торопливо стуча по колесам руками, – инвалид в коляске… бросаю камень. Прямо в спицу! Коляска опрокидывается, безногий в ужасе ползет. Толпа – местных в ней все больше, они раскрепощаются – улюлюкает. В калеку летят камни. Рот его раскрыт, подбородок дергается. Мне уже не жаль его. Наверное, это он сидел в уютном бюро, когда я за бумажками в местный центр занятости пришел… Мычал что-то на непонятном французском. Непонятном для всех! Он ведь, мать вашу, инвалид, у него несовершенный речевой аппарат, как же вы его на выдачу справок посадили?! Но посадили ведь… Ронял слюни на бумажки, выписывал мне их неохотно… Я тогда третий месяц попасть хотя бы на стройку не мог. Настала пора расплаты! Хватаю камень побольше и мечу калеке прямо в голову. Словно по сигналу, толпа бросается на него. Забивают ногами. Местные, удовлетворенно констатирует Дима, давно мечтали о чем-то подобном. Просто им яйца с рождения, как домашним котам хорошей породы, режут. Пукнуть боятся. Привыкли рабами у педиков да инвалидов быть… Ничего, мы дали им волю! Вот он, Дима, помнит всплеск национального самосознания в Молдавии… Тогда тоже на улицах было очень свободно… Прямо снимай штаны и сри где хочешь! Знаю ли я, кстати, что Чаушеску расстреляло русское КГБ? Как – почему?! Румыния жила замечательно. Слишком хорошо жила. Завистливые русские суки… – только пусть я не принимаю это на свой счет… он чисто теоретически… – не смогли вынести благополучия Румынии. Ее счастья. Заговор, свержение… Перед смертью Чаушеску крикнул: «Да здравствует великая Румыния, и позор на головы проклятых русских долбоебов». Так и крикнул! У него, Димы, есть друг, и у того есть приятель, чей знакомый служил с другом парня, служившего в расстрельной команде Чаушеску. И он своими ушами слышал! Так и крикнул! На румынском языке, чистейшем… Кстати, почему я так и не удосужился выуч…