Читать книгу "Воспоминания комиссара Временного правительства. 1914—1919"

Глава 2
Исполнительный комитет

В начале марта я вошел в состав Исполнительного комитета, к полусерьезному-полушутливому негодованию Суханова, который полагал, что здесь не место «геометрам и фортификаторам». В комитете я представлял наиболее правую из допускавшихся там групп – группу трудовиков. Весь март и апрель я был одним из усидчивых и постоянных посетителей заседаний, распростившись, хотя и не без колебаний, со своей фортификацией. Фактически я ограничивался только ролью наблюдателя, так как после трех лет перерыва политическая работа была для меня слишком трудна и необычна.

В это время Исполнительный комитет имел чрезвычайный вес и значение. Формально он представлял собой только Петроград, но фактически это было революционное представительство для всей России, высший авторитетный орган, к которому прислушивались с напряженным вниманием как к руководителю и вождю восставшего народа. Но это было полнейшим заблуждением. Никакого руководства не было, да и быть не могло.

Прежде всего, комитет был учреждением, созданным наспех и уже в формах своей деятельности имевшим множество недостатков.

Заседания проходили ежедневно с часа дня, а иногда и раньше, и продолжались до поздней ночи, за исключением тех случаев, когда происходили заседания Совета и комитет в полном составе отправлялся туда. Порядок дня устанавливался обычно «миром», но очень редки были случаи, когда удавалось разрешить не только все, но хотя бы один из поставленных вопросов, так как постоянно возникали экстренные вопросы, которые приходилось разрешать вне очереди. Между прочим, вопрос об организации работы комитетом ставился ежедневно, но он получил разрешение лишь к концу апреля, то есть ко времени, когда влияние комитета стало заметно падать.

Вопросы приходилось разрешать под напором массы делегатов и ходоков как из Петроградского гарнизона, так и с фронтов, и из глубины России, причем все делегаты добивались во что бы то ни стало быть выслушанными в пленарном заседании комитета, не довольствуясь ни отдельными членами его, ни комиссиями. В дни заседаний Совета или солдатской секции его дела приходили в катастрофическое расстройство.

Пробовали было провести разделение труда путем устройства различных комиссий. Но это мало помогло делу, так как центр тяжести по-прежнему лежал на пленуме хотя бы потому, что комиссиям некогда было заседать ввиду перманентности заседаний комитета. Важнейшие решения принимались часто совершенно случайным большинством голосов. Все делалось второпях, после ряда бессонных ночей, в суматохе. Усталость физическая была всеобщей. Ночи без сна. Бесконечные заседания. Отсутствие правильной еды – питались в основном хлебом и чаем и лишь иногда получали солдатский обед в мисках без вилок и ножей.

Владимир Бенедиктович Станкевич

Николай Николаевич Суханов (Гиммер)

Трудовая фракция Государственной думы

В день объявления Первой мировой войны на Дворцовой площади в Санкт-Петербурге

Павловское военное училище

Солдаты Первой мировой войны

Русская армия в окопах

Быт русской армии на позициях в годы Первой мировой войны

Верховный главнокомандующий император Николай II с сопровождающими лицами в Ставке в Могилеве

Февральская революция 1917 г. Солдаты у Таврического дворца

На улицах Петрограда в дни Февральской революции

Временный комитет Государственной думы

Заседание Совета рабочих и солдатских депутатов в Таврическом дворце

Николай Семенович Чхеидзе

Ираклий Георгиевич Церетели

Юрий Михайлович Стеклов (Нахамкис)

Петр Иванович Стучка

Александр Федорович Керенский приветствует войска

Федор Августович Степун

Борис Викторович Савинков

А.Ф. Керенский на фронте

Николай Владимирович Крыленко

Л.Г. Корнилов и Б.В. Савинков в автомобиле у подъезда Зимнего дворца

Лавр Георгиевич Корнилов

Владимир Евстафьевич Скалой

Михаил Васильевич Алексеев

Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич

Николай Николаевич Духонин

Министры Временного правительства В.М. Чернов (министр земледелия) и Н.Д. Авксентьев (министр внутренних дел) в группе общественных деятелей во время созыва Всероссийского крестьянского совета

Отряд красногвардейцев в октябре 1917 г.

На улицах Петрограда. Октябрь 1917 г.

Демонстрация в честь созыва Учредительного собрания 5 января 1918 г., которая была жестоко разогнана большевиками

Немецкие войска на улицах Киева. 1918 г.

Технические недочеты, неспособность или невозможность организовать работу осложнялись политической дезорганизованностью, а в начале – и соотношением личных сил. Главенствующее положение в комитете все время занимали социал-демократы различных толков. Н.С. Чхеидзе – незаменимый, энергичный, находчивый и остроумный председатель, но именно только председатель, а не руководитель Совета и комитета: он лишь оформлял случайный материал, но не давал содержания. Впрочем, он был нездоров и потрясен смертью сына. Часто он сидел на заседаниях, устремив с застывшим напряжением глаза вперед, ничего не видя и не слыша. Его товарищ М.И. Скобелев[30]30
  Скобелев Матвей Иванович – меньшевик, депутат Четвертой Государственной думы, после Февральской революции – товарищ (заместитель) председателя Петроградского Совета и Исполнительного комитета. После Октябрьской революции недолго был в эмиграции, потом стал выполнять задания советского правительства за рубежом, вернулся в Россию, вступил в РКП(б), занимал ряд ответственных постов. В 1937 г. репрессирован и в 1938 г. расстрелян.


[Закрыть] – всегда оживленный, бодрый, словно притворявшийся серьезным. Но Скобелева редко можно было видеть в комитете, так как ему приходилось разъезжать для тушения слишком разгоревшейся революции в Кронштадте, Свеаборге, Выборге и Ревеле[31]31
  В настоящее время Таллин, Эстония.


[Закрыть]. Н.Н. Суханов, старавшийся руководить идейной стороной работы комитета, но не умевший проводить свои стремления через суетливую и неряшливую технику собраний и заседаний. Б.О. Богданов[32]32
  Богданов Борис Осипович – меньшевик, член Исполнительного комитета Петроградского Совета. После Октябрьской революции, противником которой он был, неоднократно подвергался аресту и заключению в различные лагеря системы ГУЛАГ. В 1956 г. был реабилитирован по всем делам с 1928 г. Однако реабилитация была неполной. Полная реабилитация Богданова оказалась уже посмертной, в 1990 г.


[Закрыть], полная противоположность Суханову, сравнительно легкомысленно относившийся к большим принципиальным вопросам, но зато бодро барахтавшийся в груде организационных дел и терпеливее всех высиживавший на заседаниях солдатской секции Совета. Ю.М. Стеклов[-Нахамкис], изумлявший работоспособностью, умением пересиживать всех на заседаниях и, кроме того, редактировать советские «Известия» и упорно гнувший крайне левую, непримиримую, или, вернее сказать, трусливо-революционную линию. К.А. Гвоздев[33]33
  Гвоздев Кузьма Антонович – деятель революционного движения, меньшевик. Во время Февральской революции находился под арестом по политической статье в петроградской тюрьме «Кресты», откуда был освобожден восставшими и как борец за рабочее дело избран членом президиума Исполнительного комитета Петроградского Совета. С сентября 1917 г. был министром труда во Временном правительстве. В ходе Октябрьской революции был арестован вместе с другими членами Временного правительства, но вскоре выпущен на свободу. С 1919 г. отошел от политической борьбы, работал в кооперации. В 1920 г. был арестован ВЧК, после чего неоднократно подвергался арестам и судам, проводя долгие годы в тюрьмах, лагерях и на спецпоселениях. В 1956 г., за два месяца до смерти, был освобожден из последнего спецпоселения. Реабилитирован посмертно в 1990 г.


[Закрыть], выделявшийся рассудительной практичностью и государственной хозяйственностью и негодовавший, что жизнь идет так нерасчетливо сумбурно; встревоженно, с недоумением смотревший, как его товарищи рабочие стали так недальновидно проматывать богатство страны. М.И. Гольдман (Либер)[34]34
  Гольдман (псевд. Либер) Михаил Исаакович – революционер, один из лидеров меньшевиков и Бунда, член ЦК Бунда и меньшевистского ЦК. К моменту начала Февральской революции вернулся из ссылки и был избран в состав Исполнительного комитета Петросовета. Октябрьскую революцию не принял. В советское время неоднократно подвергался арестам, был в заключении в тюрьмах и лагерях. В 1937 г. расстрелян. Частично реабилитирован в 1956 г., полная реабилитация состоялась в 1990 г.


[Закрыть] – яркий, неотразимый аргументатор, направлявший острие своей речи неизменно налево. Н.Д. Соколов[35]35
  Соколов Николай Дмитриевич – юрист, масон, по убеждениям социал-демократ, хотя в политических партиях не состоял. Был юрисконсультом фракции большевиков в Третьей Государственной думе, неоднократно выступал как защитник на судебных процессах против большевиков и других революционных деятелей. Активный участник Февральской революции, был в числе авторов Приказа № 1, занимал пост секретаря Исполнительного комитета Петросовета, работал в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. После Октябрьской революции служил юрисконсультом в различных советских учреждениях.


[Закрыть], как-то странно не попадавший в такт и тон событий и старавшийся не показать вида, что он сам понимает это не хуже, а может быть, и лучше других. Г.М. Эрлих[36]36
  Эрлих Генрих (Хенрих) Моисеевич – видный деятель Бунда, в ходе Февральской революции был избран в состав Исполнительного комитета Петросовета. В 1918 г. уехал в Польшу, где вошел в состав ЦК Бунда и редактировал партийный орган – газету «Фольксцайтунг». В 1939 г., после начала Второй мировой, войны бежал в СССР, но вскоре был арестован и обвинен в работе на польскую контрразведку и связях с подпольными организациями Бунда на советской территории. В августе 1940 г. его приговорили к смертной казни, но заменили наказание на 10 лет заключения. После нападения Германии на СССР Эрлиху предложили создать и возглавить Еврейский антифашистский комитет, в связи с чем он вышел на свободу. Однако в конце 1941 г. Эрлих был снова арестован, на этот раз по обвинению в связи с германской разведкой, снова приговорен к смертной казни и весной 1942 г. покончил жизнь самоубийством в тюрьме.


[Закрыть], которого я более всего помню окруженным толпой делегатов перед дверьми комитета. Потом к ним присоединился Дан[37]37
  Дан (настоящая фамилия Гурвич) Федор Ильич – врач, один из лидеров меньшевиков. Участвовал в подготовке и проведении знаменитого II и других съездов РСДРП, был редактором газеты «Голос социал-демократа». В 1915 г., находясь в сибирской ссылке, мобилизован в армию как военный врач. Принимал активное участие в работе Исполнительного комитета Петросовета. После Октябрьской революции выступал с критикой действий В.И. Ленина. После Кронштадтского восстания в 1921 г. был арестован и в начале 1922 г. выдворен в эмиграцию как «враг советской власти». За рубежом возглавлял меньшевистские эмигрантские организации, участвовал в создании Социалистического Интернационала.


[Закрыть], воплощенная догма меньшевизма, всегда принципиальный и поэтому никогда не сомневающийся, не колебавшийся, не восторгавшийся и не ужасавшийся, всегда с запасом бесконечного количества гладких фраз, которые одинаково легко укладывались и в устной речи, и в резолюциях, и в статьях и в которых есть все, что угодно, кроме действия и воли. Делается история – для человека нет места. И.Г. Церетели[38]38
  Церетели Ираклий Георгиевич – меньшевик, возглавлял социал-демократическую фракцию Второй Государственной думы. В 1907 г. был приговорен к пяти годам тюрьмы с последующей ссылкой в Иркутскую губернию, где и встретил Февральскую революцию. Создав в Иркутске Совет рабочих депутатов, вернулся в Петроград и был избран членом президиума Исполнительного комитета Петросовета. В мае 1917 г. вошел в состав Временного правительства как министр почт и телеграфа, а с 8 июля 1917 г. исполнял обязанности министра внутренних дел. В состав второго коалиционного Временного правительства не вошел. К Октябрьской революции отнесся отрицательно, после разгона Учредительного собрания уехал в Грузию, где стал лидером Грузинской демократической республики, подписав в 1918 г. Декларацию о независимости Грузии. В 1921 г., когда в Грузии была установлена советская власть, Церетели уехал в эмиграцию.


[Закрыть], полный страстного горения, но всегда ровный, изящно-сдержанный и спокойный, идеолог, руководитель и организатор комитета, отдававший напряженной работе остатки надорванного здоровья[39]39
  Говоря об «остатках надорванного здоровья» Ираклия Церетели, отданных им работе в 1917 г., автор несколько преувеличил. Церетели действительно болел туберкулезом, но после событий Февральской революции прожил еще 42 года, скончавшись в 1959 г. в США.


[Закрыть].

Но все это были марксисты. Народники не дали для комитета ничего похожего, даже когда появились их первоклассные силы – А.Р. Гоц, В.М. Чернов, И.И. Бунаков [Фондаминский], В.М. Зензинов[40]40
  Все перечисленные лица относились к числу лидеров партии социалистов-революционеров.


[Закрыть]. Они все время предпочитали держаться в стороне, скорее присматриваясь к комитету, чем руководя им. Народные социалисты – В.А. Мякотин и А.В. Пошехонов – старательно подчеркивали свою чужеродность в комитете. Из трудовиков только Л.М. Брамсон, организатор и руководитель финансовой комиссии, а впоследствии и комиссии по Учредительному собранию, оставил очень значительный след в деловой работе комитета. Усиленно выдвигали меня, как офицера с некоторыми техническими знаниями, и вместе с тем давно участвовавшего в общественной работе. И несомненно, передо мной были большие возможности в смысле влияния на работу комитета. Но я был оглушен событиями и, ярко воспринимая их, не нашел способности реагировать на происходящее. В одинаковом со мной положении был и С.Ф. Знаменский, тоже офицер и представитель трудовиков.

Большевики в комитете были вначале представлены главным образом М.Ю. Козловским[41]41
  Козловский Мечислав Юльевич – юрист, участник польского, литовского и российского революционного движения. После Февральской революции был избран в Исполнительный комитет Петросовета. В июле 1917 г. был по представлению военной контрразведки арестован по обвинению в государственной измене, шпионаже и получении денег от германского Генерального штаба. После Октябрьской революции занимал пост председателя следственной комиссии Военнореволюционного комитета, а позже – председателя Малого Совнаркома. С 1922 г. на дипломатической работе. Скончался в 1927 г.


[Закрыть] и П.И. Стучкой[42]42
  Стучка Петр (Петерис) Иванович – латышский и российский революционер, создатель Коммунистической партии Латвии, после Февральской революции – член Исполнительного комитета Петросовета. Активный участник Октябрьской революции, осуществлял связь Смольного с латышскими стрелками. В 1918 г. нарком юстиции РСФСР, председатель первого советского правительства Латвии (декабрь 1918 – январь 1920). С 1923 г. председатель Верховного суда РСФСР. Скончался в 1932 г.


[Закрыть]. Один – короткий, полный, другой – длинный, сухой, но оба одинаково желчные, злые и, как нам казалось, тупые… Противоположностью им явился потом Каменев [Розенфельд], отношение которого ко всем было таким мягким, что казалось, он сам стыдится непримиримости своей позиции. В комитете он был, несомненно, не врагом, а только оппозицией. Больше всех производил впечатление большевик-рабочий П.А. Залуцкий. Чрезвычайно мягкий, даже милый, но всегда печальный и озабоченный, как если бы кто-то из его близких был долго и безнадежно болен, и это заглушало восприятие мира и толкало на самые отчаянные решения, лишь бы скорее избавиться от этого гнета и зажить по-хорошему.

Военные вначале были представлены В.Н. Филипповским[43]43
  Филипповский Василий Николаевич – морской офицер, член партии эсеров с 1903 г., участник революции 1905 г. Был сослан в Вологодскую губернию. Во время Февральской революции комендант Таврического дворца и член Исполнительного комитета Петросовета. В августе 1917 г. возглавил Военно-революционный комитет, созданный для борьбы с мятежом Корнилова. После Октябрьской революции принадлежал к различным организациям антибольшевистской направленности – Союзу защиты Учредительного собрания, Комучу и др. В советское время неоднократно подвергался аресту, находился в ссылках и лагерях. Погиб в 1940 г. в лагере на Колыме.


[Закрыть] и несколькими солдатами. Филипповский просидел первые трое суток революции в Таврическом дворце, ни на минуту не смыкая глаз, и с тех пор стал неизменной принадлежностью комитета и эсеровской фракции. Солдаты были выбраны на одном из первых солдатских собраний, причем, естественно, наиболее истерические, крикливые и неуравновешенные натуры, которые ничего не давали комитету, не пользовались никаким влиянием в гарнизоне и даже в своих собственных частях.

После дополнительных выборов в комитет вошел ряд новых представителей, с Завадьей и Бинасиком во главе. Последние добросовестно, насколько в их силах, пытались справиться с морем военных дел. Но оба, бывшие мирными писарями в запасных батальонах, никогда не интересовавшимися ни войной, ни армией, ни политикой, оказались только ярким доказательством, насколько условно можно воспринимать утверждение, что Исполнительный комитет руководил революцией.

Поражающей чертой в личном составе комитета является значительное количество инородческого элемента. Евреи, грузины, латыши, поляки, литовцы были представлены совершенно несоразмерно их численности и в Петрограде, и в стране. Было ли это нездоровой пеной русской общественности, поднятой гребнем народного движения, чтобы раз и навсегда быть выброшенной из недр русской жизни? Или это было следствием грехов старого режима, который насильственно отметал в левые партии инородческие элементы? Или это просто результат свободного соревнования – ведь Бинасик и Завадья были выбраны всем батальоном, где каждый мог оспаривать их место… Ведь латышские батальоны, ставшие впоследствии опорой советского режима, были до революции одними из наиболее доблестных и стойких частей русской армии вообще… Как-никак, эти инородцы выражали мнение и настроение русских солдатских и рабочих масс, которые не нашли представителей, более точно доносящих их правду. И остается открытым вопрос – кто более виноват, те инородцы, которые там были, или те русские, которых там не было, хотя могли быть. Но факт этот имел громадное влияние на общественные настроения и симпатии. Многие до сих пор опираются на этот факт, доказывая, что русская революция чужеродная, наносная, лишь временное увлечение народа инородцами-демагогами.

В общем, историю комитета следует разделить на два периода: до и после приезда Церетели. Первый период был периодом, полным случайностей, колебаний и неопределенности, когда каждый, кто хотел, пользовался именем комитета, и более всего это удавалось Стеклову, наиболее талантливому и солидному члену комитета. Это был период сумбура, когда было возможным, что заседания комитета проходили в составе одних интернационалистов и большевиков под председательством Стеклова. И левые и правые чувствовали комитет одинаково своим или одинаково чужим, по возможности пользуясь им, но не сознавая обязанности нести ответственность за него.

В результате получались «забавные» случаи. Например, однажды, благодаря вниманию барышни-регистраторши, было задержано письмо на бланке комитета с печатью, к крестьянам какого-то села, которым давалось полномочие «социализировать» соседнее помещичье имение. Несмотря на радикализм в социальных вопросах, весь комитет был до глубины души возмущен эти случаем. Провели специальное расследование, и оказалось, что такие письма выдавал член аграрной группы эсер Александровский, считавший себя вправе распространять свои взгляды от имени комитета.

Но зачем брать такие мелкие примеры? Сами советские «Известия», в сущности, были не чем иным, как таким письмом Александровского. В общем тоне статей, в подборе хроники, в том, что помещалось и что не помещалось, везде чувствовалась рука редактора и его помощников, проводивших свои взгляды, но отнюдь не взгляды комитета. И громадным большинством комитета «Известия» воспринимались как нечто чужое, как безобразие. Но некому было об этом подумать, и некому было поискать какой-нибудь выход из положения. Когда же я составил формальное заявление с протестом против всего направления «Известий», то под ним подписались сразу все лидеры комитета до Суханова включительно, и Стеклов был без сожаления смещен.

Такое положение приводило к тому, что, хотя комитет поддерживал Временное правительство и большинство настаивало на незыблемости этой позиции, тем не менее комитет сам расшатывал авторитет правительства своими случайными мерами и необдуманными шагами. Для предотвращения недоразумений была образована особая делегация комитета, которая два раза в неделю ходила в Мариинский дворец беседовать с правительством… Но что могла сделать эта делегация, если в то время, как она беседовала и приходила к полному единодушию с министрами, десятки Александровских рассылали письма, печатали статьи в «Известиях», разъезжали от имени комитета по провинции и армии, принимали ходоков в Таврическом дворце, выступая каждый по-своему, не считаясь ни с какими разговорами, инструкциями или постановлениями. В конечном счете, от комитета всего можно было добиться, если только упорно настаивать. В этом смысле комитетом руководили не те, кто в нем сидел и решал вопросы, а те, кто к нему обращался.

Резко изменился характер комитета с появлением Церетели. Вошел он туда в качестве члена Второй думы и только с совещательным голосом. В первый день он скромно отказался высказать свое мнение, так как еще не присмотрелся к обстановке. На следующий день он произнес пространную речь, причем не угодил ни левым, так как явно тянул в сторону компромисса с правительством, ни правым, так как речь его дышала еще нетронутым сибирским «интернационализмом». На третий день Церетели явился уверенным в себе вождем комитета и Совета и, в принципе сохраняя интернационалистические тенденции, на практике резко проводил оборонческую линию и линию органического сотрудничества и поддержки правительства.

С больной грудью, часто теряя от напряжения голос, с болезненно-воспаленным лицом, он спокойно, уверенно и смело вел комитет, который сразу из сборища людей превратился в учреждение, в орган. Но поразительно, как раз в тот момент, когда комитет организовался, когда в нем начали функционировать отделы, когда ответственность за работу взяло на себя бюро, избранное только из оборонческих партий, словом, когда комитет научился управлять собой – как раз в это время он выпустил из рук руководство массой, которая ушла в сторону от него.

* * *

При оценке работы комитета надо, конечно, иметь в виду и общее положение всех членов его, столкнувшихся впервые с целой массой сложнейших вопросов. Однажды, когда командир одного из корпусов 5-й армии стал мне жаловаться на тяжелое положение командного состава при новых порядках, я ответил ему:

– Это трагедия не только командного состава, но всей интеллигенции. Положение командира корпуса, вынужденного командовать солдатами при наличии комитетов, не тяжелее положения Церетели, вернувшего с каторги и ставшего министром.

Все словно долго находились в темноте и вдруг вышли на свет и теперь беспомощно наталкивались друг на друга и на окружающую обстановку. Новые вопросы нахлынули в таком изобилии и в таком небывалом еще виде, и громадное большинство, все те, кто не придерживался догм и канонов, а хотел действовать сообразно обстоятельствам, было сбито с толку и часто по несколько раз вынужденно меняло мнение по одному и тому же вопросу, даже не будучи в силах уяснить существо своего противоречия. Ведь действовать приходилось в условиях тягчайшей войны, при общей разрухе, на фоне со всех сторон подступающей, кричащей, угрожающей массы, которая сегодня встречает овациями Родзянко, завтра – Плеханова, послезавтра – Ленина, для того чтобы в конечном счете отдать себя в распоряжение никому не известного проходимца-казака.

Что делать с арестованным царем, что делать с заключенными министрами, можно ли позволить правой печати выходить в свет, нужно ли отменить смертную казнь, как организовать выборы в Учредительное собрание, как заставить солдат повиноваться командному составу, как разрешить аграрный вопрос? Как организовать правительство? А главное и основное – как быть с войной? Ведь, быть может, нет двух людей одного и того же класса и одной и той же партии, которые ответили бы одинаково на все эти вопросы. Их приходилось решать в обстановке, которую я пытался изобразить, и решать людям, которые ни разу не имели возможности прикоснуться к административному аппарату России. Ведь многие из членов комитета впервые увидели генерала не в качестве объекта террористического покушения и не как субъекта административных репрессий. Теперь же приходилось обсуждать с этими же генералами, как быть с армией, как быть с фронтом и как быть с войной.

Два вопроса встали перед русским обществом с первого момента революции: вопрос о власти и о войне.

Власть была сметена во всей стране без остатка, сверху донизу, как в столицах, так и в других городах, и в деревнях. Между тем на фронте стояли миллионы солдат под ружьем, продолжающие войну, конца которой еще не было и видно.

Вопросы надо было решить. Но к этому не была подготовлена не только масса, но и общественные круги, вставшие во главе ее. Прежде всего сказывалось всегда оппозиционное, принципиально враждебное к власти отношение левого крыла интеллигенции. Исполнительный комитет на заседаниях, когда образовывалось правительство, заявил, что не примет участия в нем. Все время убеждая других и себя, что фактическая сила и управление революцией находятся в руках Совета, комитет отказался оформить это своим участием в правительстве.

Причин этому воздержанию приводилось много: неуверенность в победе революции, неорганизованность демократии, принципиальные соображения о невозможности для социалистических партий участвовать в буржуазном правительстве… Выставлялись даже такие комические доводы, как желание дать возможность либерализму обанкротиться перед лицом широких народных масс… Но действительные причины отказа от власти были две. Прежде всего инстинктивные навыки отрицательного отношения к власти, которая всегда казалась злом, пачкающим, уничтожающим принципиальную чистоту; поэтому хотелось, сохраняя в руках фактическую силу, остаться в положении оппозиции, по возможности даже безответственной. Главным же фактором отказа от участия во власти была война. Принять власть в то время, когда свыше 10 миллионов человек было под ружьем, демократия не могла, так как не знала, как относиться к армии и к войне. Словом, соображений было более чем достаточно… И так как круги, создававшие в то время правительство, совсем не настаивали на участии в нем социалистов, выдвинув только кандидатуру Чхеидзе или Скобелева в министры труда, то сразу было создано то раздвоение власти, которое характеризует весь начальный период русской революции. Один Керенский понимал неправильность этого и вошел в состав правительства. Он, кажется, переоценил свои силы, надеясь в одиночку составить в правительстве противовес всей разношерстной толпе политических деятелей левой формации. И в тот момент, когда лишь напряжение всех сил могло создать авторитет и власть, началась взаимная борьба двух крыльев общественности.

Отказываясь от участия в правительстве, Исполнительный комитет отнюдь не отказывался от власти. Во всяком случае, он действовал так, чтобы правительство власти не могло иметь. Это не было планомерной системой. Это было простым и естественным следствием тех общественных инстинктов недоверия к власти, привычки к безответственной оппозиционности, которые характеризовали русскую общественность. И сказывалось это на целом ряде случайных, но беспрерывных явлений.

Уже те восемь пунктов требований, которыми Исполнительный комитет обусловил свою поддержку правительства, по существу, обозначали не что иное, как обессиливание власти: гражданские свободы и равноправие, замена полиции милицией, подчиненной органам местного самоуправления, неразоружение и невывод Петроградского гарнизона и, наконец, политические свободы в армии. Но, приняв эти требования, правительство не обеспечило себе действительной поддержки комитета, так как она сводилась лишь к тому, что комитет не свергал правительство. Но и это не выполнялось, потому что на каждом шагу, в каждом слове, сам не чувствуя и не понимая того, комитет наносил смертельные удары правительству, действуя против него. Власть не создавалась, но разрушалась. Не нарочно, но постоянно. Например, в первый день моего участия в работе комитета я попал на доклад Мстиславского и Тарасова-Родионова о проверке условий содержания бывшего царя Николая. Исполнительный комитет имел сомнения относительно надежности охраны Николая, которая усилилась после того, как стало известно о намерении правительства отправить бывшего царя в Англию. Казалось, можно было найти простое решение: отправиться в правительство и там выяснить все вопросы, может быть, даже настоять на том, чтобы Мстиславский и Тарасов-Родионов были допущены во дворец в Царском Селе для выяснения условий содержания царской семьи. Вместо этого к Таврическому дворцу были вызваны несколько полков, снаряжена специальная экспедиция верных войск, арестован комендант Царского Села, и в условиях нового переворота Мстиславский выполнил задачу: лично увидел бывшего царя. Он вернулся, доложил комитету, и войска, напутствуемые речью Стеклова, соответствующей времени и месту, были распущены по казармам. И всем в комитете это казалось проявлением революционной энергии, нисколько не противоречащим формуле поддержки правительства.

И таких случаев было чрезвычайно много. Когда Стеклов в докладе на съезде Советов изобразил отношение комитета к правительству – все ужаснулись и свалили вину на докладчика. Но никто не решился выступить вторым докладчиком, ибо по существу нечего было возразить. И сами ужасающиеся через полчаса выработали проект резолюции, принятый съездом, где после уклончивых обещаний поддержки правительства, «постольку поскольку» оно будет выполнять все требования демократии, прямо говорилось, что демократия должна быть готовой «дать решительный отпор всякой попытке правительства уйти от контроля демократии или уклониться от выполнения принятых им на себя обязанностей»… Тон еще понятный, если бы министром юстиции оставался кто-либо вроде Щегловитова, но совершенно политически неоправданный, когда относился к Керенскому и Львову…

Но мне всегда казалось, что многие случайные недоразумения можно было избежать или предупредить, если бы само правительство отнеслось несколько более не скажу терпимо, но хотя бы деловито к факту существования Исполнительного комитета. Даже Керенский слишком мало пользовался своим громадным авторитетом, появляясь в Таврическом дворце крайне редко, да и то лишь по приглашению, хотя каждое его посещение вносило в деятельность комитета ощущение серьезной сдержанности. Я уверен, что одно-два посещения комитета Милюковым могло бы оказаться весьма поучительным и для Милюкова, и для комитета. Но он ни разу не сделал этого… Со стороны правительства все время проявлялся тон обиды и оскорбленности, что со своей стороны вызывало настороженность комитета.

А главное – комитет был предоставлен сам себе и событиям в развитии своих взглядов на войну.

* * *

Я уже упоминал, что партии, представленные в комитете, не могли войти в правительство уже потому, что не имели своей точки зрения по главному вопросу русской жизни – о войне.

Несомненно, переворот был вызван народным ощущением тяжести войны. Но также было несомненно, что деятели революции не были подготовлены к тому, чтобы разрешить вопрос о войне в свете давно ожидаемого и так неожиданно разразившегося переворота. Противоречивость позиций и просто невыясненность были так велики, что при организации правительства, при формулировке знаменитых восьми пунктов, на основе которых комитет обещал свою поддержку правительству, вопрос о войне вовсе не был затронут. Было явно безнадежным делом отчеканивать какие-либо формулы, которые могли бы в тот момент объединить не только комитет и правительство, но даже членов комитета между собой и членов правительства между собой. И международная политика правительства стала направляться П.Н. Милюковым, еще недавно писавшим о том, что вся Восточная Пруссия должна быть превращена в новую Остзейскую губернию… А в комитете Суханов уже писал «Манифест ко всем народам мира»[44]44
  В марте 1917 г. Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов принял «Манифест к народам всего мира», в котором было заявлено об отказе от захватнических целей в войне, аннексий и контрибуций, но признавалась «революционная война» с Германией.


[Закрыть].

Такое противоречие не могло долго продолжаться. И правительство, и комитет должны были научиться сочетать дипломатию с настроениями народа, эволюционируя друг другу навстречу от непримиримого шовинизма Милюкова и от безоглядного интернационализма Суханова.

В сущности, для комитета и позиция Суханова в правильном ее понимании была уже значительным шагом вперед. Вначале в комитете военный вопрос был просто-напросто открытым и определялся чисто случайными моментами. Хотя в комитете конкурировали на совершенно равных правах две противоречивые идеологии – оборончества «до полной победы» и немедленного мира «по телеграфу», – но левой стороне удалось внешне связать имя комитета со своей позицией. В приложении к первому номеру «Известий Совета рабочих депутатов» был дан большевистский манифест, где давалась выразительная формула окончания войны:

«Немедленная и неотложная задача Временного революционного правительства – войти в сношения с пролетариатом воюющих стран для революционной борьбы народов всех стран против своих угнетателей и поработителей, против царских правительств и капиталистических клик и для немедленного прекращения кровавой человеческой бойни, которая навязана порабощенным народам».

Хотя большинство комитета возражало потом против помещения этого манифеста на первом месте, тем не менее впечатление связи комитета с крайними антивоенными лозунгами осталось надолго. Комитет мог отнестись отрицательно к большевистской позиции, но не мог выявить собственной. Мне случайно пришлось быть в комитете, когда в нем впервые был поставлен вопрос о войне. [Военный] министр Гучков просил комитет сделать какое-либо успокоительное заявление для фронта, чтобы рассеять впечатление, что революция склонна немедленно разрушить армию. В этом чрезвычайно сухом и формальном заявлении говорилось, что «в расчете на то, что офицеры услышат наш призыв» обращаться с уважением к солдатам, «мы приглашаем солдат в строю и при несении военной службы строго выполнять воинские обязанности». Вместе с тем сообщалось «армиям фронта, что приказы № 1 и 2 относятся только к войскам Петроградского округа, как и сказано в заголовке этих приказов»… Комитет согласился подписать заявление. Но Чхеидзе, не возражая против решения комитета, отказался подписать обращение!

– Мы все время говорили против войны, как же я теперь могу призывать солдат к продолжению войны, к стоянию на фронте!

Подписал обращение Скобелев.

Когда говорят о роли комитета в армии, прежде всего указывают на Приказ № 1. Действительно, на фронте, куда он попал и где до его появления все было спокойно и по-старому, он сыграл чрезвычайно плачевную роль. Но он был предназначен для Петрограда, где все уже было перевернуто вверх ногами и где, казалось, любая цена сходна, лишь бы начать приводить солдатчину в порядок. Поэтому – так мне объясняли – считали во что бы то ни стало необходимым начать разговаривать с солдатами в форме приказов, напомнить об их обязанности повиноваться. Дорожа формой, в суматохе не обратили достаточного внимания на содержание, в которое нестройная толпа солдатского Совета внесла свои пожелания. Если к этому добавить, что члены комитета не имели ни малейшего представления о внутреннем распорядке в армии и о духе ее, и то обстоятельство, что как только военные разъяснили комитету все значение Приказа № 1, этот Приказ был немедленно аннулирован Приказом № 2, аннулирован, по крайней мере, для фронта, то вина комитета значительно смягчается. Правда, этот приказ лучше, чем приказ думского Временного комитета, запрещавший офицерам отнимать оружие у солдат и грозивший за это расстрелом… Но все же несомненно, что война, как реальная забота, была чужда членам комитета, видевшим все лишь сквозь призму борьбы со старым правительством и опасавшимся неизвестного и таинственного фронта. Сумбур же в работе комитета и направление «Известий» объясняют, почему резонанс в армии получил лишь первый Приказ, о втором же даже мало кто знал.

Немалую роль во всем этом сыграл Стеклов. Не говоря уж о том, что ему приписывалось авторство Приказа № I[45]45
  Приказ № 1 был плодом коллективного творчества.


[Закрыть], он при своей усидчивости часто оставался до конца заседаний, принимая делегации с фронта и давая им разъяснения.

Помню, однажды пришла делегация с Румынского фронта с жалобой на какие-то обиды штаба.

– Да это же прямая контрреволюция! – стал ужасаться Стеклов. – Да их всех надо немедленно арестовать…

Я заявил, что Стеклов не вправе давать такие разъяснения, подстрекая развал на фронте. Стеклов обиделся и поставил вопрос о доверии к нему на голосование. Большинство – случайное – оказалось на его стороне.

Он же постоянно выступал на солдатских митингах, в первые дни непрерывно проходивших в Екатерининском зале. Он же давал тон «Известиям». И формально против него нельзя было выставить возражений, так как комитет вообще никакой позиции по военному вопросу не имел.

Однако военный вопрос не мог долго оставаться пустым местом, пробелом, доской, на которой всякий встречный-поперечный расписывал свои узоры. Особенно упорно и настойчиво указывал на это Суханов, уже тогда понимавший всю глубину органической связи революции с войной и то, что от разрешения этого вопроса зависит дальнейшая судьба революции. Им же была предложена форма выявления лица комитета по этому вопросу – торжественное обращение русской революционной демократии ко всем народам мира. Им же был составлен и текст Манифеста, который после долгих прений был принят Исполнительным комитетом, а 14 марта единогласно принят Советом. Окончательный текст Манифеста такой: