Текст книги "Сказки о рыбаках и рыбках"
![](/books_files/covers/thumbs_240/skazki-o-rybakah-i-rybkah-23397.jpg)
Автор книги: Владислав Крапивин
Жанр: Повести, Малая форма
Возрастные ограничения: +6
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Когда Валентин проснулся, Сопливик, уже одетый, сидел на кровати и… крутил в пальцах револьвер.
– Осторожно… – негромко выговорил Валентин. – Сиди тихо, не нажми там…
Сопливик глянул без страха и виноватости. С пониманием.
– Он ведь на предохранителе, я знаю…
Валентин мягко поднялся, взял «бергман» у мальчишки.
– Как ты его откопал…
– Я под подушку руку сунул нечаянно…
– Не следует совать руки куда не надо. Даже нечаянно… – сообщил Валентин с назидательностью, но полушутя, потому что чего зря пугать и без того затюканного Сопливика. Натянул брюки, сунул «бергман» за ремень, прикрыл надетой навыпуск рубашкой. Сопливик следил за ним серьезно и молча. Потом сказал:
– Вы не бойтесь, я никому не проболтаюсь… про это.
– Благодарю вас, мой друг. Я знаю, что вы умеете молчать как могила. Но секрета из вчерашнего скандала все равно не получится…
Валентин хорошо выспался и не чувствовал беспокойства из-за случая с Мухобоем. За окнами было сверкающее умытое утро. И даже Сопливик – с торчащими, как рожки, темными волосами, с пухлыми после сна губами – казался симпатичным. Некрасивый, но славный. Поблескивает глазами-угольками и даже улыбается слегка – нерешительной редкозубой улыбкой.
Солнечный зайчик щекотал Валентину угол глаза. Это на подоконнике сверкал под лучом медный край подзорной трубы. Валентин вспомнил про найденный винтик и слегка насупился в душе на Сопливика. «Хотя чего с него взять, с несчастного», – подумал он. И вдруг осенило:
– Слушай, завтракать еще рано. Сделай сейчас для меня одно дело, а?
– Ладно! – Сопливик спустил с кровати ноги.
– Там, где ты нашел трубу, должно валяться медное кольцо с узором. Наверно, оно свинтилось с трубы. Поищи в траве, пожалуйста…
Может быть, если Сопливик и правда стащил и спрятал венчик, он его сейчас принесет – словно и в самом деле нашел в траве. Оба они будут знать, что это не так, и со стороны Сопливика получится молчаливое признание, а со стороны Валентина такое же молчаливое прощение. И для обоих это будет хорошо.
– Ладно, я сейчас, – отозвался Сопливик так бесхитростно, что Валентин засомневался: может, и ни при чем он?
Сопливик босиком скакнул к двери и там оглянулся:
– А если Мухобой меня увидит?
– Сразу тогда бегом ко мне!
– Ладно. А то начнет… как Илюшку…
– Слушай, – мрачнея, сказал Валентин. – А как ты думаешь, почему он не поставил Илюшку со всеми у флага, а начал отдельно… воспитывать?
Сопливик тоже насупился:
– Наверно, допрашивать хотел…
– Про что?
– Может, чтобы узнать, кто еще с ними ходил. Или как дорогу найти на поляну…
– Разве это секрет?
– Для кого как… – Сопливик босой пяткой зацарапал пластик пола.
– А ты думаешь… Илюшка сказал бы?
Сопливик быстро поднял и опустил угольные глаза.
– Я как могу знать… про другого-то… Я бы не сказал, хоть он убей. Но мне-то ведь все равно. Меня никто не усынавли… не усыновлял…
– Ну, беги, – вздохнул Валентин. И когда захлопнулась дверь, вдруг подумал: «Боже мой, а я ведь даже не помню, как его зовут по-человечески. Сопливик да Сопливик…»
Он умылся, расчесал бородку, убрал постели. Прошло еще минут пятнадцать, и Сопливик явился. Встрепанный, с прилипшими к мокрым ногам травинкам и без кольца.
– Нету нигде, всю траву обшарил… А вас тут какой-то дяденька спрашивает.
Дяденька оказался высоким, лысоватым и бледноглазым незнакомцем в очень аккуратном сером костюме. У Валентина неприятно засосало под сердцем.
– Валентин Валерьевич, я прошу прощения, что беспокою… Можно побеседовать? – Незнакомец мельком глянул на Сопливика. Тот смотрел недовольно и выжидательно.
– Ты беги завтракать без меня, – сказал Валентин и вспомнил вдруг: – Женька… Если что, заходи потом.
Сопливик молча взял у порога свои сандалии.
Свирский
1Чувствуя за поясом неудобный, слишком округлый «бергман», Валентин сел на край кровати. Гостю показал на откидушку. Молча. Несколько секунд оба без симпатии и ожидающе смотрели друг на друга. С нарочитой неторопливостью гость полез во внутренний карман и достал коричневые «корочки».
– Я следователь группы уголовного сектора Абов… Вот… – Он держал удостоверение так, словно ожидал, что Валентин вежливо откажется смотреть. Валентин, однако, дотянулся, взял корочки, изучил фотографию и печать. Отдал. Изобразил полускрытый зевок.
– Ну и чем могу служить… Семен Семенович?
Следователь Абов сказал с деланной ноткой сочувствия:
– Поступило заявление от работника лагеря гражданина Фокина о вашем нападении на него с применением оружия…
Глядя Абову в переносицу, Валентин бесцветно произнес:
– Полагаю, он не только работник лагеря, но и ваш…
Следователь Абов не то чтобы изменился в лице, но как-то внутренне шевельнулся.
– С чего вы взяли?
– Как бы иначе он сумел так быстро просигналить?
– Элементарно, по телефону.
– Отключенному из-за грозы!
– Он позвонил с автомата на шоссе.
– Бегал туда под ливнем? Как спешил, бедняга!
– Он звонил на рассвете, когда дождь кончился!
– И вы сразу примчались!
– Во-первых, не так уж сразу. А во-вторых, речь об оружии все-таки…
– Будто вы не знаете, кто владелец оружия…
Абов смягчился и сказал неофициально:
– Да знаю, конечно, чего там… Иначе бы приехал с опергруппой.
– Имейте в виду, я сдам револьвер только по акту и при свидетелях. С письменным заявлением, как он ко мне попал.
Абов отозвался небрежно, словно думая о другом:
– А черт с ним, с револьвером, оставьте пока себе, если хотите. А потом можете утопить, все равно он нигде не зарегистрирован.
– Что значит «оставьте пока»?
– Ну… пока вы здесь.
– Договаривайте уж, – нервно бросил Валентин.
– Видите ли… – начал Абов, постукивая подошвой.
«Сейчас он повторит: «Видите ли, Валентин Валерьевич…»»
– Видите ли, Валентин Валерьевич… У нас есть к вам просьба.
– У группы уголовного сектора? – осведомился Валентин.
– Ну… да.
Лениво и со слегка наигранной досадой Валентин сказал:
– Не валяйте же дурака… Семен Семенович. Неужели я не отличу сотрудника Ведомства от чиновника уголовного сектора.
В Абове словно лопнули какие-то ниточки. Он повозился, сел удобнее.
– Ну и ладушки. Тогда сразу к делу. Хорошо?
– А вот не знаю. – Валентин ощутил напряжение и знакомую по старым временам противную зависимость. – Не знаю, хорошо ли. Я давно уже деликатно, но решительно проинформировал вашу службу, что никаких дел с Ведомством больше иметь не хочу.
– А что так? – вроде бы по-настоящему обиделся и растерялся Абов.
– Те, кому надо, знают, «что», – усмехнулся Валентин.
– Я не знаю… Мне, наоборот, рекомендовали вас как… – Он замялся.
– Как стукача со стажем и опытом? – спросил Валентин, ясным взглядом изучая лицо Абова.
Тот отвел глаза, пальцами забарабанил по колену.
– Право же… Зачем вы так? И себя, и нас…
– А я не себя. Только вас. Ваш ведомственный, извините, примитивизм в подходе к людям. Он, видимо, неискореним, хотя, казалось бы, и работники есть у вас вполне интеллигентные, и опыт колоссальный… Просто феномен какой-то…
– Ну… допустим, – покладисто сказал Абов, хотя и поморщился. – А к вам-то какое это имеет отношение? Тем более, что у нас нет термина «стукач», а есть вполне уважительное «необъявленный сотрудник»…
– И всех «необъявленных» вы меряете одним аршином…
– Я понял: вы чем-то обижены…
– На Ведомство? – сказал Валентин.
Абов повозился опять. Спросил понимающе:
– Тогда… на себя?
– Господи, ну почему я должен перед вами исповедоваться?
– Да ничего вы не должны… Но мне-то что делать? – Абов был огорчен, видимо, по-настоящему. – Что я должен ответить шефу? В отделе мне ни словечка не сказали, что вы…
– Завязал, – подсказал Валентин.
– Ну да, черт возьми! Меня же спросят, почему вернулся несолоно хлебавши. Дело-то намечается серьезное…
«Думает, сейчас заинтересуюсь: что за дело?»
– Сочувствую, – сказал Валентин. – И догадываюсь, что последует дальше: «Раз вы, гражданин Свирский, отказываетесь от контактов, мы, к сожалению, не сможем воспрепятствовать уголовному сектору раскрутить дело с револьвером, как им захочется. А они, сами знаете, не всегда объективны…»
– Да бросьте, – вздохнул Абов. – Несмотря на всю свою, как вы говорите, примитивность, не такие уж мы идиоты… А что, Свирский – это ваш псевдоним?
– Будто вы не знаете!
– Я же недавно в этой группе… И там, честно говоря, такой кавардак в связи с последними событиями…
– Известная доля доверительности – один из методов достижения нужного уровня коммуникабельности с вербуемым субъектом, – усмехнулся Валентин. – Но я-то не новичок…
– Мне сейчас не до «методов», – досадливо отозвался Абов. – Думаю, как быть… Без ножа режете… Ну, хоть коротко объясните, что произошло? Чтобы на меня меньше шишек… И в конце концов, мне это интересно как профессионалу: почему человек уходит от нас?
– Ладно! – резко сказал Валентин. И толкнулся спиной от стены (Абов чуть вздрогнул). – Только выньте и отключите машинку.
– Вы… собственно, что имеете в виду? Пистолет? У меня нет, честное слово…
– Я имею в виду звукозапись, – снисходительно сказал Валентин.
– А, это… – Абов послушно полез за пазуху, достал плоский, как блокнот, диктофон, положил на кровать рядом с Валентином. – Он на «стопе», убедитесь сами.
– Благодарю… – Валентину опять расхотелось говорить. И он произнес почти через силу:
– Главная ваша ошибка, что слишком большой расчет вы делаете на страх. Даже при научной разработке «индекса вербуемости необъявленных агентов» фактору страха вы отводите основную роль: чем больше человек вами напуган, тем скорее он согласится стать… сотрудником…
Абов помигал, но сказал терпеливо:
– Разве это так? Не уверен… И к вам-то, полагаю, это в любом случае не относится…
2Но это относилось к Валентину. Именно «фактор страха». С боязнью и ощущением казенной зависимости шел он восемь лет назад в муниципальную комиссию воинского резерва, когда его вызвали по телефону. И не зря боялся. В комиссии сказали то, чего он опасался больше всего: Валентин Волынов, как подпоручик запаса, в силу государственной необходимости призывается на строевую службу на три года.
До сих пор тошно вспоминать, как суетливо и чересчур горячо начал он доказывать, что это нелепо и бессмысленно. Как пожимал плечами и с напускной независимостью даже хихикал над абсурдностью такого решения. Штатский человек, художник, зачем он нужен армии? Конечно, почетная обязанность, он понимает, но есть же и здравый смысл. Все его военное образование – формальный курс в архитектурном институте, который в течение трех месяцев вели отставные полковники времен Второй мировой… Если бы сейчас, не дай Бог, война – другое дело. А в мирное время каждый должен быть на своем месте! У него творческие планы, издательские договоры, фильм… В конце концов, семейные условия! На его иждивении парализованная тетя…
Молоденький военный чиновник с погонами инженер-поручика и гладкой уставной прической перекладывал на столе бумаги. Потом сказал, оглянувшись на портрет Верного Продолжателя:
– У всех или тетя, или жена, или… еще кто-то. А как быть с пользой отечеству?
Такие были времена. Сейчас Валентин сказал бы этому писарю, что пользу отечеству, которому давно уже никто не грозит, он, Волынов, и зажравшиеся генералы понимают по-разному. А тогда сумел только с жалким апломбом возразить, что художник полезнее для отечества в своей роли творческой личности.
– Отечеству виднее, – с зевком сказал инженер-поручик. – Впрочем, решение насчет вас, кажется, еще не окончательно. С вами хотят побеседовать… там… – Он кивнул на внутреннюю дверь. – Пройдите…
Там, в комнате с голыми стенами, с пустым конторским столом и тремя стульями, сидели двое. С неуловимой одинаковостью лиц, хотя и совершенно не похожие. Один – пожилой, с бульдожистой умной мордой, второй – тощий, ушастый, ровесник Валентина. С клоунским изломом бровей над очками. Характерная физиономия. «С этакой запоминающейся рожей – и работать в такой конторе», – первое, что подумал Валентин.
Его вежливо попросили сесть. Бульдожистый дядька излишне старательно пощупал бедного Валентина Волынова глазами.
– Ну и как вы, Валентин Валерьевич, относитесь к службе в славном оборонительном корпусе Восточной Федерации?
У Валентина нервно подрагивали пальцы, но, несмотря на это, он чувствовал облегчение. Потому что понял уже: игра.
«И не очень умная к тому же…»
Он сказал, подбирая слова:
– Трудно говорить об отношении… когда предлагают разом сменить образ жизни, все поломать…
– Ну а как же с патриотическим долгом! – старательно вскинулся лопоухий.
Его пожилой коллега (видимо, начальник) поморщился:
– Ладно тебе… – И сказал Валентину: – Мы не из армии.
– Вижу, – вздохнул Валентин.
– Почему?! – вскинулся опять лопоухий.
Валентин помолчал, сколько позволяла ситуация, потом позволил себе улыбнуться чуть снисходительно (хотя внутренняя дрожь не совсем еще улеглась).
– Я мог бы изобразить проницательность, сослаться на интуицию и так далее. Но дело проще: я вас вспомнил. – Он смотрел на лопоухого. – Мы оба учились в архитектурном, только я у дизайнеров, а вы на градостроительном факультете, в новом корпусе. А потом, по слухам, вас… пригласили работать в Ведомство.
Бульдожистый обрадовался искренне, как-то по-домашнему:
– Узнал! Я же говорил – узнает! Профессиональная зоркость у человека!
Лопоухий натянуто улыбнулся. Валентин сказал:
– Косиков Артур… Отчества, конечно, не знаю.
– Львович… – Артур вдруг заулыбался по-настоящему, снял очки, пощелкал ими по кончику утиного носа. – Мы на втором курсе были вместе в жюри конкурса «Сумасшедшие проекты», даже поспорили малость…
«Идиллия юности…» – горько мелькнуло у Валентина.
Бульдожистый приподнялся с заскрипевшего конторского стула, протянул руку:
– А я Аким Данилович… – Рука была мягкая, теплая. – Давайте, значит, к делу… Вы, Валентин Валерьевич, как относитесь к нашему Ведомству? – Он и Артур неуловимо насторожились, несмотря на улыбки.
– Ну, как… – начал Валентин столь индифферентно, что при желании можно было заподозрить легкую иронию. В допустимой мере. – Видимо, как и положено лояльному гражданину. С пониманием важности вашей миссии и должной мерой почтения…
– Без предубеждения, значит, – уточнил Аким Данилович.
– А чего мне «предубеждаться»? – отозвался Валентин с хорошо рассчитанной мальчишеской беспечностью. – Вы – те, кто знает все и про всех, и вам наверняка известно, что я далек от всякой политической возни. В бесцензурных альманахах не участвую, с иностранными издательствами отношения поддерживаю строго через наших бдительных посредников из Бюро по охране авторства. И даже, победив в Амстердамском конкурсе, за медалью в Голландию не летал. По причине тетушкиной хвори. Здесь медаль вручали, на собрании творческого актива… С активистами из столичной оппозиции тоже не в контакте.
– По причине идейного несогласия с ними? – с интересом уточнил Аким Данилович.
– И по причине образа жизни, – пожал плечами Валентин. – Я же для детских книжек картинки рисую. Это работа достаточно отрешенная от политической остроты…
– Как ни старайся, а совсем от нее не отрешишься, от остроты-то, – повздыхал Аким Данилович. И спросил без перехода: – Вы как насчет того, чтобы помочь нам?
То ли от растерянности, то ли от желания кончить все разом, Валентин брякнул хмуро и дерзко:
– Вербуете, что ли?
Артур вздернул клоунские брови и напружинился опять, а добродушный Данилыч пояснил доверительно:
– До зарезу нужен знающий человек. Сами понимаете, искусство – это идеология, наша важнейшая сфера. И нужна объективная информация. Так сказать, с анализом, что там происходит, в творческих мирах. Не выдумки и сплетни дураков стукачей (таких у нас достаточно), не доносы завистников, а реальная и масштабная картина. С обобщениями. Не для каких-то мер или карательных акций, упаси Господи. Просто чтобы ориентироваться в этих процессах. Для профилактики, для помощи хорошим людям, в конце концов… А?
Валентину казалось, что он увязает в чем-то холодно-липком, без надежды на помощь.
– Видите ли… круг моих знакомств очень ограничен. Вы, наверно, думаете, что я кручусь в среде артистов, режиссеров, живописцев, а я…
– Да знаем, знаем, – сказал Аким Данилович. – И все же… Ну а если надо, можно немножко и расширить круг-то. Для пользы дела… Вы же понимаете, Валентин Валерьевич, что никакая страна не может существовать без системы безопасности, и обязанность сознательных людей – помогать нам. Уж простите за громкие слова, но гражданский долг… Артур Львович тут правильно напоминал…
Ненавидя себя, Валентин пробормотал:
– Долг-то долгом, но надо к этому и склонность иметь, способности… Опять же и время требуется, а у меня работа с утра до ночи…
Лопоухий Артур насадил на утиный нос очки и проговорил вроде с сочувствием, однако и с иезуитской вкрадчивостью:
– Времени у художника всегда, конечно, мало… Однако, если им… – Он посмотрел на дверь, за которой стучал на машинке инженер-поручик Ряжский. – Если им не захочется оставить вас в покое, времени может не оказаться вовсе. Для творческого процесса…
«Сволочь», – тоскливо выругался про себя Валентин.
Аким Данилович не спеша поднялся.
– Мы ведь вас, голубчик, не торопим, вы подумайте. А денька через три, с вашего позволения, позвоним…
И Валентин думал. Целый день и целую ночь. И еще день. Ощущение ловушки, безысходности не исчезало, и Валентин безуспешно пытался найти хоть какой-то выход.
Что ему грозит, если откажется? Судьба «недоделанного» подпоручика в каком-нибудь строительном гарнизоне под командой полуспившихся кадровых солдафонов? Гадко, но, в конце концов, это не на всю жизнь. Рисовать худо-бедно он сумеет и там. Жены-детей пока, слава Аллаху, нет, а тетку старушки-подружки одну не оставят… А может, еще его и не заберут, может, просто пугают? Едва ли… И могут не просто в казарму загнать, а еще и закрыть перед художником Волыновым издательства, пришить какое-нибудь дело, и доказывай, что ты не жираф во фраке… Но, как ни странно, даже такой поворот не очень пугает, только озноб от злости. Главное – не это. Есть причина, которая любому здравомыслящему человеку показалась бы в такой ситуации самой пустяковой, не второстепенной даже, а «десятистепенной». Вообще не причиной… Было Валентину до боли, до слез жаль расставаться с «Репейником».
…С этой компанией он познакомился случайно. В начале июня. В тот день он с утра прихватил альбом и пустился в «свободный поиск» – делать наброски с играющих в переулках и скверах ребятишек. Это была необходимая, черновая работа иллюстратора. Впрочем, говорить «черновая» неверно. В этом слове есть что-то сумрачное, а она приносила Валентину радость. И веселый азарт охотника, хотя и смешанный со смущением.
Дело в том, что эти вот беглые зарисовки, это наблюдение со стороны за ребячьей жизнью заменяло художнику Волынову непосредственное общение с детьми (которое, казалось бы, так необходимо тому, кто работает над иллюстрациями для детских книжек). Тесных знакомств с мальчишками и девчонками он не заводил, «внедряться» в компании ребят не умел. Стеснялся. Это осталось, видимо, от детства, когда Валя Волынов был «неконтактным» мальчиком из художественной школы и знал только одного друга – Сашку. Конечно, приходилось в ту пору и в футбол гонять, и на озеро бегать, и даже дрался он пару раз (оба раза неудачно). Однако в той шумной жизни он все-таки чувствовал себя гостем. Вот и сейчас – взрослый уже человек, достигший, несмотря на молодость, кое-каких успехов, – он по-прежнему робел, сталкиваясь лицом к лицу с неугомонным ребячьим миром. С его раскованностью, веселостью и неожиданной прямотой вопросов.
Он до сих пор ощущал себя робким мальчиком, который стоит в стороне и с завистью смотрит на беззаботных и смелых сверстников, занятых увлекательной игрой, а попроситься в компанию не смеет: вдруг не возьмут, да еще и посмеются…
Изредка приглашали его выступать в школы и летние лагеря, но это были «официальные мероприятия», там ни о каких контактах и помыслить было нельзя.
А вот в то июньское утро Валентину повезло впервые в жизни. Он оказался на берегу Васильевского озера, неподалеку от пляжа. Здесь бултыхались в воде несколько шумных пацанят. Валентин едва нацелил карандаш, как на травянистый пологий берег с разгона вылетел большой катамаран с пестрым индейским парусом. Полдюжины загорелых мальчишек соскочили с палубы и начали что-то осматривать, поправлять, подтягивать.
Валентин чутко уловил необычность в их отношениях друг с другом. Не было привычной колючести, этих неизменных (хотя и полушутливых, но с привкусом агрессивности) реплик: «Ну-к, блин, шевелись шибче», «Куда тянешь, козел», «Парни, дайте ему по кумполу, чтоб проснулся»… Если кто-то смеялся, то не над другим, а словно делился этим смехом с остальными. И даже самый маленький – круглолицый пацаненок лет восьми – вел себя среди них как равный…
Они стали снимать парус. Наверно, для ремонта. Валентин подошел и сказал с напускной небрежностью:
– Привет, мореходы. Не возражаете, если я вас малость порисую? Работа такая…
Была среди них и девчонка. Бойкая, лохматая (потом оказалось – Галка по прозвищу Мушкетерша). Она посмотрела на альбом Валентина и отозвалась чуть кокетливо:
– Пожалуйста… Если только позировать не надо…
– Не надо…
Он сел неподалеку на валун, зачиркал карандашом, набрасывая гибкие фигурки юных матросов, растянутый на траве парус и вытащенный на берег катамаран. Но рука работала машинально, а сам он все сильнее прислушивался, все внимательнее приглядывался к необычной команде.
Где-то через полчаса примчалась к берегу моторка. Выскочил на берег рослый дядька со светлыми кудрями и выпуклым животиком под тельняшкой. Поговорил с ребятами, хохотнул над чем-то, подошел к напрягшемуся Валентину. Добродушно и без церемоний спросил:
– Можно глянуть, что нарисовали?
Валентин со вздохом отдал альбом. Дядька в тельняшке взглянул на верхний рисунок, потом полистал. Уже по-иному, внимательно посмотрел на Валентина – очень синими, с солнечными точками глазами.
– О, да вы профессионал…
Валентин неловко развел руками: куда, мол, деваться-то… Собеседник протянул большую ладонь:
– Игорь Тарасов. Адмирал этой пиратской команды.
– Волынов. Валентин…
Пушистые брови Тарасова сошлись и разъехались.
– Простите… Тот самый?
– М-м… в каком смысле?
– Впрочем, что спрашивать. Авторский почерк, как говорится, налицо…
– Черт подери, неужели у меня и правда какая-то известность? – искренне удивился Валентин.
– Рад познакомиться, – решительно заявил Игорь Тарасов. – И в этом знакомстве, кроме удовольствия, есть для меня и кое-какая корысть. Позволите изложить?
– Валяйте, – улыбнулся Валентин, поддаваясь напористой веселости Тарасова.
Оказалось, что Игорь Тарасов руководит ребячьим клубом «Репейник». Вообще-то он, Игорь, работает в газете «Шаги науки», но газетка маленькая, выходит раз в две недели, работа не бей лежачего, и главное время Тарасов отдает «вот этим обормотам». Занимаются они многими делами. В прошлом году отправлялись в долгие походы на велосипедах, в этом начали осваивать морскую науку. А еще у них есть кинокамера «Квадрат», и они затеяли съемку мультфильма на тему нынешней школьной жизни и существующих в ней порядков. И вот если бы Валентин… «Простите, как отчество?.. Ну и хорошо, что без него…» Вот если бы Валентин заглянул к ним и глазом профессионала глянул на придуманных и нарисованных ребятами персонажей… Раз уж его, Валентина, и «репейчат» свела здесь судьба…
Валентин был благодарен судьбе.
В «Репейнике» он обрел наконец тот ребячий круг, о котором с детства мечтал. Здесь он перестал ощущать дурацкую скованность, которой мучился раньше, когда сталкивался с живыми, не нарисованными ребятами. Мало того. Здесь они были такими, каких он очень хотел встретить в свои ребячьи годы и не встретил: дружные, доверчивые, смелые, не дающие друзей в обиду… Через неделю он стал своим среди своих. С Алькой Замятиным и Сережкой Демидовым (художником от Бога!) он рисовал героев мультфильма «Привет, родная школа!», расписывал с ребятами стены клубной кают-компании, таскал на плечах малышей и пел вместе со всеми под гитару песни юного поэта и музыканта Бориски Фогеля…
Мультфильм увлек его так, что этим делом он решил заняться всерьез и попросил Сашку сконструировать домашний станок для мультсъемки (как художник, Валентин работал для местной студии и раньше, но в технике съемки ничего не понимал). Он решил попробовать себя в конкурсе мультипликаторов-любителей (и попробовал потом, и победил)…
«Репейнику» жилось нелегко. Дамы из местного нарпросвета терпеть не могли «тарасовскую банду» за независимый нрав, местное начальство старалось выжить ребят из арендованного полуподвала. Игоря то и дело таскали на всякие разборы и комиссии. Но «репейчата» не унывали.
Валентин с чисто мальчишечьей безоглядностью окунулся в ребячью жизнь. Это было время расцвета «Репейника». Какие там люди собрались! Не просто клуб, а спаянная команда. Особенно Алька Замятин, Бориска Фогель, Сережка Демидов по прозвищу Винтик. И Галка Мушкетерша… А всего – двадцать пацанов и девчонок, живущих как одна семья… С Игорем Валентин тоже сошелся довольно коротко, хотя в Тарасове иногда и проскальзывала ревность: очень уж «репейчата» «прилипали» к Валентину. Впрочем, ревность была без обиды. Тем более, что ни на какое командирство Валентин не претендовал. Ему хорошо было быть мальчишкой среди мальчишек…
И теперь все это – псу под хвост? На свалку? За что?
Так в барахтанье бесполезных мыслей провел Валентин больше суток. А вечером вдруг позвонил Артур Косиков. Сказал будто давнему приятелю:
– Слышь, я к тебе заскочу сейчас. Кой-чего уточним…
Пришел и был не похож на вчерашнего официального Артура Львовича. Сразу взял быка за рога:
– Я знаю, ты все в затылке скребешь. Но ты подумай, чудак человек, тебя же не в доносчики зовут. Не просят стучать, если кто где анекдот трепанул или продовольственное снабжение ругает. Да и все равно ты не стал бы это делать… А вот характеристику настроений в кругу поклонников всяческих муз – общую, даже без имен! Или, скажем, составить отзыв на какой-нибудь попавший к нам изобразительный материал, проанализировать документы! Здесь интеллигентный и независимый ум нужен!.. В конце концов, мужик ты или нет?
– То есть?
– Ну, тяжелое это дело, неприятное, я понимаю, – проникновенно заговорил Артур, глядя на Валентина из-за съехавших очков. – Но оно же необходимое. Государство без Ведомства не может, а Ведомство без информации – ноль. А где ее брать – объективную, честную информацию? Только так… Ну, черная работа, да, но разве по-мужски это – бежать от черной работы? Кто-то должен…
«Психолог…» – с унылой злостью подумал Валентин.
Артур же сказал буднично, словно между прочим:
– Хлопот у тебя прибавится лишь самую малость. Зато, с другой стороны… глядишь, зря дергать не станут.
– Ты чего имеешь в виду?
Артур ухмыльнулся:
– Знаешь, сколько «писателей» про тебя сочинения в разные места шлют?
– И вам в том числе?
– Спрашиваешь!.. Знаешь хоть, что тебе клеят?
– Догадываюсь, – сказал он сквозь зубы.
– Может, и не догадываешься. Мистицизм и чуждые идеи в искусстве книжной графики, это само собой. А еще и растление наших славных деток, причем не только идеологическое… Связался, мол, с пацанами из ребячьего клуба, ошивается там каждый день, а зачем? Добро бы деньги получал, как педагог-руководитель, а то ведь… С чего бы это?
– Пугаешь, что ли? – Тоненько, на грани ультразвука, зазвенело в ушах – признак близкой ярости, когда уже не думаешь о самосохранении.
Но Артур проговорил примирительно:
– Не пугаю. Я-то вполне понимаю тебя… Но и ты пойми: нам очень нужны умные люди. Знающие… А устанешь или надоест – иди с миром. Насильно не держим.
Они сидели в комнате Валентина. В клетке чирикал бестолковый, не разговаривающий, но любимый попугай Прошка.
«А ведь он не выживет без меня, подохнет», – подумал Валентин. Однако уже без унылости и бессилия. С пружинной скученностью в душе. Он ясно посмотрел в покрасневшие, кроличьи какие-то глаза Косикова… Нет, к самому Артуру он ничего не имел. Делает свою работу человек, что с него возьмешь… Но какая равнодушная к чужим судьбам сила стояла за Артуром Львовичем Косиковым, несостоявшимся архитектором, шурупчиком всемогущего Ведомства! Сила, которая почему-то считала себя вправе походя ломать жизнь любого человека, в том числе и его, Валентина Волынова. Отрывать его от тех, кого он любит. Губить его дело, растаптывать душу и самолюбие…
Кидаться под чугунный каток, чтобы он раздавил тебя, даже не заметив? Оторвал бы от ребят, от Альки, Бориски, Сережки, Галки, от восьмилетнего «репейного» барабанщика Антошки Лапина, которого все вместе укрывали и защищали от пьяницы отчима? От славных бесенят Светки и Юрика Петушковых – любимцев «Репейника»? От той незамутненной жизни, которую он наконец-то нашел в конце третьего десятка жизни?
Валентин сказал с усмешкой готового к решению человека:
– Сейчас ты разумно аргументируешь. А зачем же вчера-то этот спектакль устроили? С вызовом, с мобилизацией…
Артур Львович Косиков ухмыльнулся с неосторожной ноткой самодовольства:
– Методика. В соответствии с рассчитанным индексом вербуемости. Для начала-то всегда нужна затравка…
– Значит, затравка… Индекс… – без выражения сказал Валентин.
– Ага… Ну так что, а? Заметано?.. Данилыч, правда, говорил, что я зря спешу. Мол, тебе надо не меньше трех дней, чтобы согласиться… А по-моему, он это зря. А?
– Зря, – кивнул Валентин. – А ля гер ком а ля гер…
– Что?
– Я сказал: на войне как на войне.
– А! – по-своему понял Артур. – Ну, я говорил, что все будет о’кей. Что ты свой человек…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?