Текст книги "Та сторона, где ветер"

– Докрутился! – сказал Иван Сергеевич.

Илькина мать сделала вид, что ничуть не огорчилась. Сказала, что это к счастью.

– Пустяки какие! Сейчас я замету осколки.

– Я сам, – поспешно сказал Владик.

Глава четвертая

Втроем они вышли на улицу.

– Куда? – спросил Генка.

Владику было все равно. Везде интересно.

– На берег, – попросил Илька.

Он помнил пароход с высокими черными бортами и белой рубкой. С круглыми иллюминаторами. Большая вода уже уходила, и было ясно, что такие пароходы не поднимутся к городу раньше новой весны. Но берег сам по себе хорош. Ведь все-таки иногда приходят к нему большие корабли…

От мазанки, в которой жил неизвестно кто, сбегала к воде тропинка. Петлями и зигзагами, с уступа на уступ. Илька обогнал друзей и, не оглядываясь, заскакал вниз. Струйки сухой мелкой глины зашуршали ему вслед. Закачались верхушки конопли и полыни. С последнего уступа Илька спускаться не стал, а птицей махнул на песчаную полосу, к самой воде.

Упал на колени, вскочил и крикнул так, что зазвенела вся река:

– Эй, не бойтесь!

– Вот труба… – сказал Генка.

– Надо проверить, может, у него правда рога пробиваются, – серьезно посоветовал Владик.

– Чего?

Владик улыбнулся.

– Он в самом деле как горный козленок.

– А-а… – сказал Генка.

Конечно, козленок. Только Генка его так назвать не решился бы. Неловко как-то: слишком уж ласково. Козел – проще…

– Козлята всегда бесятся и прыгают, когда у них рога прорезаются, – объяснил Владик.

– Айда, – сказал Генка.

Он стал спускаться первым. Он ступал, не глядя назад и напружинив спину, готовый принять на себя Владика, если тот сорвется. Но Владик прыгал почти как Илька. Только один раз он задержался перед широкой промоиной, которая разорвала тропинку. Генка протянул руку.

– Сам, – быстро сказал Владик и прыгнул, обвалив за собой глиняный пласт…

Илька ждал их внизу, танцуя от нетерпения.

– К мысу пойдем, да, Гена?

– Пошли. Тут и приткнуться негде.

Вода, отступая, освободила под обрывом узкую полоску песка. Но песок был завален мелкими бревнами, корягами, кусками коры.

Плавник хрустел под ногами, как сухие рыбьи кости.

– Купаться я не буду, – предупредил Илька. – Вода еще мутная. И холодная.

– Скажи лучше: мама не разрешает, – поддел Генка.

– А я и не спрашивал.

– Я тоже не буду, – сказал Владик.

– Кто же у мыса купается! – усмехнулся Генка.

Монахов мыс не казался снизу таким высоким и грозным, как с обрыва. Освещенный солнцем, светло-серый, с травой и кустиками в трещинах камней, он похож был на грузного добродушного старика. Но река не верила в его доброту. Желтая вода сердито крутила у подножия острые воронки.

Песчаная полоса невдалеке от утеса разбивалась и терялась в нагромождении рухнувших пластов глины и камней. Там, на широком уступе, был ровный травянистый пятачок. Очень удобное место, чтобы сидеть, смотреть на катера, загорать и бездельничать. Генка знал его еще с прошлого года. Но чтобы попасть туда, нужно было переправиться через ручей. Он выбивался из-под берега и сбегал в реку. Сам ручеек – в ладонь шириной, но глины размесил вокруг себя, словно землесосный снаряд.

Илька разбежался, прыгнул. И не долетел до твердой земли. Увяз до самых коленок. С чмоканьем вытянул ноги, а потом отдельно сандалии.

Владик разбегаться не стал. Просто разулся и перешел глиняное месиво.

Вдвоем с Илькой они ускакали далеко вперед, пока Генка, чертыхаясь, расшнуровывал кеды и подворачивал джинсы.

Он еще не перебрался через ручей, когда услышал, как Илька и Владик зовут его отчаянными голосами:

– Скорее!

Он рванулся, прыгая через камни.

– Во чего мы нашли! – радостно сообщил Илька.

– Я думал, скала на вас упала, – хмуро сказал Генка.

На твердой площадке у самой воды лежала вверх днищем лодка. Темная и грузная. Похожая на припавшего к земле угрюмого зверя. Один борт был проломлен, а в носовой части днища чернела неровная дыра. Такая большая, что голову можно просунуть.

– Ее наводнением вынесло, – сказал Илька.

– В самом деле? – отозвался Генка. – А я думал, что ее пираты забыли.

Илька не обиделся.

– Ее починить можно…

– Можно, Гена? – спросил Владик.

– Чем вы такую дыру забьете?

– Фанеркой, – предложил Илька.

Генка вздохнул.

– И бок проломан, – сказал Владик.

– Бок-то чепуха, – заметил Генка. Нагнулся и отковырнул щепку. – Тут вообще одна гниль. Эта посудина и до половодья была утилем.

Владик тоже колупнул днище.

– Жалко, верно? А то бы сделали себе кораблик. Парус бы поставили. Покатались бы.

Генка промолчал. Зачем говорить зря? А покататься они, пожалуй, смогут. Здесь же, у самого берега, приткнулись пять связанных бревен – обрывок большого плота. Река, огибая мыс, закручивала здесь свое течение, чтобы спрятать за скалой добычу покрупнее.

– Вот корабль! – Генка прыгнул к плоту. – Не потонет, не перевернется. – Он шагнул на бревна. Они вразнобой заходили под ногами. – Ничего, выдержат. Можно на них к нашей тропинке спуститься. Хоть через ручей снова не полезем. Идет?

Владик не ответил. Осторожно сошел к плотику. Потом сказал:

– Не хочется, Гена.

– Я тоже не поеду. Мне мама не разрешает, – с вызовом заявил Илька.

– Не разрешает – не надо, – миролюбиво откликнулся Генка. Соскочил на берег, поднатужился и оттолкнул плот. – Пусть без нас плавает. Будет кому-нибудь находка. Дров – на целый месяц.

Они забрались на травянистую площадку.

– Желтый день… – вдруг сказал Владик.

Генка понял. Шла у берега неспокойная желтая вода, и солнце, уходя к западу, тоже рассеяло в небе янтарный свет.

– Скорее, не день, а вечер, – заметил Генка.

– Гена… – тихонько сказал Владик. Он сидел с опущенным лицом и сцарапывал с ноги светлую корочку подсохшей глины. – Знаешь что… Ты, может быть, думаешь, что я трус. Из-за плота… Ну, я правда боюсь. Я просто видеть не могу мокрые бревна. Скользкие… Знаешь, сразу кажется, что опять затылком грохнусь…

– Да брось ты, ничего я не думаю, – поспешно сказал Генка.

Но говорил он почти машинально. Ему стало не по себе, как при близкой опасности. Словно перехлестнулся в него Владькин страх. Ведь в самом деле: поскользнешься, ударишься – вдруг снова беда?

Он сказал сбивчиво и хмуро:

– А ты… не скачи зря-то… Ты на Ильку не гляди. Пусть он прыгает, если голова дырявая.

Илька презрительно промолчал.

Генка вдруг встревожился: опять что-то получилось не так.

Илька неожиданно спросил, будто о пустяке:

– Владик, а больно, когда операция?

«Вот балда!» – подумал Генка. Он увидел, как шевельнулось и напряженно застыло Владькино плечо.

– Что, Илька? – сказал Владик.

– Наверно, больнее, чем нога, когда ее дергают, – сердито вмешался Генка.

Владик поспешно спросил:

– Какая нога?

– Да зимой этот козел ногу подвернул. Сел и ревет. Хорошо, что твой отец мимо проходил. А то мы с Яшкой хотели «Скорую помощь» звать.

Так было сказано о Яшке. Впервые за весь день. Мимоходом.

Но сразу они замолчали и, повернувшись, посмотрели на верхнюю кромку мыса. Илька и Генка. И Владик, который знал о Яшкиной гибели из Илькиного письма.

– Его где похоронили? – вполголоса спросил Владик.

– Похоронили? – удивился Илька.

– Его даже не нашли, – сказал Генка. – Его, наверно, сразу затянуло под лед. А потом такой разлив… Знаешь, какая вода была? Другого берега не видно, как на море.

«Как на море», – сказал он, и тогда Илька понял, что пора спросить Владика о главном. Он не хотел говорить об этом раньше, на ходу, среди суеты и шума. А сейчас, когда сидят они серьезные и немного печальные, Владик, наверно, расскажет…

– Владик, расскажи про море, – попросил Илька. И строго взглянул на Генку: не вздумай опять ехидничать.

Генка ногтями отщипывал от какой-то щепки волосяные лучинки.

– Я ведь почти не видел моря, – огорченно сказал Владик. – Так глупо все получилось. Меня раньше времени выписали. Из больницы до последнего дня не выпускали. А у папы всего один день свободный был.

– Целый же день! – обиженно возразил Илька.

– Целый… А с утра холод и туман. Такой туман… Как молоко. Говорят, такие туманы осенью бывают, а тут вдруг летом. И моря совсем не видать. Ну, как стена из ваты. Только слышно, как пароходы в порту трубят. Будто мамонты заблудились.

Илька горько вздохнул:

– Кораблей, значит, тоже не видел?

– Мы потом к причалу спустились, там «Адмирал Нахимов» стоял. Такая белая громадина. Вплотную, конечно, видно было. И воду видно. Темно-зеленая вода. Небо серое, а вода все равно темно-зеленая… Плещется так звонко, будто в железной бочке. И солеными огурцами пахнет. Смешно, верно?… А «Нахимов» такой высоченный в тумане… А потом чайка пролетела…

Илька благодарно молчал. Все-таки зеленая вода и белый громадный корабль – это кусок настоящего моря. И чайка…

– На следующий день снова тепло было. И ясно, – сказал Владик. – Только нам уже на вокзал надо было. Я море только из автобуса увидел, издалека. Такое синее, в сто раз синее неба… Просто зареветь хотелось… Ну, мы, наверно, с папой в августе еще раз съездим. У него за прошлый год отпуск не использован.

– В августе? – переспросил Генка и бросил щепку.

– Да. А то обидно так…

До августа, конечно, далеко. И все-таки Генка огорчился. Август – время устойчивых ветров. Генкин любимый месяц. Не хотелось, чтобы, как в прошлом году, был он месяцем тревог и расставаний.

Да, но какие тревоги? И надолго ли расставание? Все равно. Генка не хотел никакого.

Но что он мог сказать? Не говорить же: не езди. Это Илька брякает все, что у него на уме.

Генка покосился на Ильку. Вернее, на то место, где Илька недавно сидел.

Его там не было.

Опустив голову, Илька медленно и как-то упрямо шагал к серым камням обрыва.

– Ты куда? – окликнул Генка.

Илька не ответил. Только придержал шаги и глянул вверх.

Посмотрел и Генка. Высота – метров десять. Кустики на камнях, жесткие колючие стебли. Трещины, уступы, карнизы. Кое-где камень отслоился, и серые пластины торчат, как акульи плавники. Желтое тихоходное облако уползает за мыс…

Илька встал на камень у обрыва и напружинил ноги.

– Не смей! – сдавленно крикнул Генка.

Илька прыгнул вперед и вверх, словно решил телом пробить каменную броню Монахова мыса. Не пробил, но остался на отвесной гранитной стенке. Словно приклеенный. Потом нащупал ногой трещину, дотянулся до выступа и вдруг, извиваясь по-кошачьи, взял без остановки первый трехметровый отвес.

Он постоял на карнизе несколько секунд. Зачем-то погладил камень, словно зеркало перед собой протирал. И полез дальше.

Генка стоял под обрывом, не отрывая глаз от сумасшедшего Ильки.

Он словно подталкивал его взглядом. Ругаться и кричать было бессмысленно: спуск сейчас оказался бы опаснее подъема.

У Генки ныли натянутые, как для прыжка, мышцы. Но что он смог бы сделать, если бы Илька сорвался?

Рядом молчал Владик. Лишь один раз сказал он шепотом:

– Бешеный дурак…

А когда вдруг Илька покачнулся на маленьком уступе, Владик со свистом втянул сквозь зубы воздух…

А Илька не испугался. Покачнулся и снова прижался к обрыву. Камень был теплый, шероховатый. Кожу царапали жесткие, как птичьи коготки, травинки. В щелях и выбоинах застоялся запах недавнего дождя и мокрой полыни.

Илька зацепился за новый карниз и поднялся еще на полметра. Он знал, что не упадет. Он не боялся обрыва и не винил этот мыс в Яшкиной смерти. А вверх его толкала одна только мысль. И при каждом рывке Илька повторял злым шепотом:

– Пусть уезжает! Ну, пусть, пусть, пусть!..

Не было зависти в его обиде. Только слезы все равно толкались у горла. Илька знал почему. Но сказать про это словами он бы не сумел. И не стал бы. Злился на себя, когда в голову лезли такие мысли.

И злость эта помогала ему брать метр за метром. Он не трус, пусть боятся другие…

«Трусов родила наша планета, все же ей выпала честь: есть мушкетеры…»

Есть слова, от которых щиплет в глазах и хочется вскочить на коня, чтобы мчаться в атаку. Есть такие песни. А как назывался тот фильм? Да, «Двадцать лет спустя». Непонятное название. А все остальное понятно.

– Есть мушкетеры, есть…

Он лег животом на край обрыва. Подтянулся, ухватился за траву.

Поднялся на колени. Встал.

Мельком взглянул вниз. Генка покачивал над головой кулаком. Илька неумело засвистел и отвернулся.

Недалеко на склоне двое мальчишек сидели у остатков церковного фундамента. Видно, до сих пор они были заняты своим каким-то делом, а теперь с изумлением разглядывали Ильку: откуда он появился?

Илька принял бодрый и независимый вид. Прошелся вдоль кирпичной кладки и взглянул на ребят. Они сразу заинтересовали Ильку. Один – из-за пустяка: худенький, курчавый, он одет был в точности как Илька. Даже ремешок такой же. Но за ремешком лихо, как пистолет, торчал молоток с длинной ручкой. Это было очень красиво. А второй… Илька не сразу догадался. А потом понял: этот мальчик похож на Владика. Правда, похож. Не то что Илька…

Оба мальчишки были помладше Ильки, и он чувствовал себя вполне уверенно.

– А вот бы ты загремел… – задумчиво произнес кудрявый. – Сразу бы в лепешку.

– Я? – небрежно спросил Илька.

– Ага…

– Тю… – сказал Илька.

– А ничего не «тю», – серьезно возразил похожий на Владика мальчик. – Мы весной чуть-чуть не свалились. Вот тут же были, а потом как поехали по льду…

Илька снисходительно глянул на мальчишек. Все-таки они еще малявки. Тот, с молотком за поясом, наверно, еще в школу не ходил.

– По льду!.. – сказал Илька со взрослой усмешкой. – Я же по камням взбирался, а они шершавые. А по льду – конечно… У нас один мальчишка сорвался отсюда весной. Его не нашли даже… И вас бы тоже не нашли. Ясно?

Им, видимо, было ясно. И тогда было ясно, и теперь.

– А мы не упали. Нам какой-то мальчик выбраться помог, – сказал кудрявый. – Он нас сумкой вытащил.

– Как это – сумкой? – спросил Илька.

Просто так спросил. Думал-то он не про сумку, а про молоток. Очень уж здорово он торчал за ремешком у этого мальчишки.

– Очень просто, – охотно объяснил мальчик. – Сумку нам бросил и потянул за ремень.

– А-а… – сказал Илька.

И шагнул к обрыву посмотреть, что делают Владик и Генка.

Он не посмотрел. Именно в эту секунду толкнулась в нем догадка.

– Эй, послушайте! – тревожно сказал Илька. – А какой это был мальчик?

Ребята переглянулись.

– Большой…

– Нет, не очень большой. Но больше тебя.

– Мы его не знаем…

– Эх вы! – бросил Илька. – Он вас от смерти спас, а вы даже не знаете.

– Он нас прогнал, чтобы сушились. А сам остался.

«А вдруг в самом деле?» – подумал Илька.

– У него на ремешке у сумки фамилия написана, только я не прочитал, – объяснил кудрявый.

Они говорили с Илькой как-то слишком охотно и чуть виновато. Может быть, почувствовали что-то серьезное?

Илька сурово спросил:

– Ни одной буквы не помнишь?

– Это не фамилия, – сказал другой мальчик. – Я прочитал. Таких фамилий не бывает…

Глава пятая

– Не было никакого слова там написано, – сказал Генка. – Все это дичь и ерунда.

– Ну Гена, зачем они станут врать? – вмешался Владик.

– Я про вранье не говорю. Значит, это не Яшка был. Яшкину сумку я, как свою, знаю. Мы этой сумкой сто раз в футбол играли.

– Когда в футбол играют, на ремень не смотрят, – сказал Илька. – Ремень тогда в сумку запихивают.

– Да ну тебя!.. – отмахнулся Генка.

Яшкину сумку он действительно помнил отлично. Черная, кирзовая, с обтрепанными уголками, с протертой на сгибе крышкой. А ремень зеленый, брезентовый, разлохмаченный у пряжки. Без всяких букв…

– Ты же говорил, что сумка осталась, – сказал Владик.

– Осталась, только милиция забрала для следствия.

– Может, потом отдали… – нерешительно заметил Илька. Подождал и тихо добавил: – Все равно идти надо.

Все равно надо идти. Генка это и сам понимал. Не молчать же о том, что узнали.

Они шли от реки, и в спину им светило низкое солнце. И встречные люди думали, что трое мальчишек просто так, от безделья, бредут по улице и разглядывают на асфальте свои смешные, размазанные в длину тени.

Илька медленно сказал:

– И пальто у Яшки было серое. Я помню.

– Я знаю, – отозвался Генка.

Конечно, идти необходимо. К Яшкиной матери. В тот дом, где Яшка-Воробей жил, мастерил неуклюжие змеи, придумывал свои хитрости, смеялся и получал колотушки.

Ой, но как не хотелось идти! Честно говоря, было просто страшно. Генке казалось, что в доме, куда они придут, темно, как на старом кладбище, и каждое слово говорится шепотом. К тому же сердитая Воробеиха не очень жаловала Яшкиных друзей. Как она их встретит теперь?

– Шурику надо сказать, – вспомнил Илька.

Это была мысль! Во-первых, Шурка – голова, он что-нибудь придумает. Во-вторых, он в школе пострадал из-за Яшки. В-третьих, идти вчетвером просто лучше.

Шурка сидел дома и был мрачен. С Владиком поздоровался без долгих вежливых разговоров. Сообщил свою печальную новость: учительница истории, с которой он поспорил из-за Воробья, в будущем году станет их классным руководителем.

– Съест, – сказал он в заключение.

– Не съест, – сказал Генка. – Ты слушай…

И рассказал про двух малышей.

– Ого! – произнес Шурик. – А они не врут? То есть я хотел сказать, что они могли ошибиться.

– Они вроде бы толковые ребята, – возразил Генка. – Они все рассказали, как надо.

– Даже день вспомнили, когда это было, – добавил Владик. – Только жаль, что он заплакал…

– Кто?

– Тот, которого Юриком зовут. Маленький такой, кудрявый.

– Почему заплакал? – озабоченно спросил Шурик. – Вы, наверно, их перепугали. Наверно, насели на них со своими допросами?

Генка нахмурился:

– Никто не наседал… Ну, сначала насели немного, а потом все спокойно было. Он уже после заплакал ни с того ни с сего.

– Значит, испугался. Наверно, решил, что попадет теперь.

И тогда обиделся Илька. За Юрика обиделся, за этого незнакомого мальчишку с молотком за поясом.

– Ты думаешь, он трус? Думаешь, только от страха плачут?

Илька чувствовал, что на месте Юрки он и сам мог бы заплакать. От жгучей досады, что поверили Яшке и ушли с берега.

– Я так не думаю, – сказал Шурик. – Я только боюсь, что они обиделись на вас. С маленькими надо разговаривать осторожно… А вдруг еще придется что-нибудь у них узнавать?

Владик покачал головой.

– Они не обиделись. Они обещали еще рассказать, если что-нибудь вспомнят… Они там все время на берегу.

– Что они там делают?

– Клад ищут! – усмехнулся Генка. – Там же церковь была, вот они и долбят кирпичи. Думают, что тайник найдут.

Яшкин дом стоял в глубине двора. С улицы виден был только гребешок железной крыши, с которой Яшка в прошлом году запускал свой «Шмель».

Калитка была приоткрыта.

Ребята остановились. Посторонний мог бы подумать, что их смутила облупленная табличка: «Во дворе злая собака». Но ребята знали, что злой собаки во дворе никогда не было, а добродушный Тобик потерялся два года назад.

– Пошли, что ли? – спросил Генка и переступил на месте.

Тогда вперед сунулся Илька и первым нырнул в калитку.

Перед ними был знакомый двор. Желтые звезды одуванчиков в траве, березовая поленница у сарая, веревка с мокрыми простынями и наволочками.

На крыльце стоял толстый карапуз с голым животом и серьезно рассматривал гостей.

– Ой, это Санька! – удивился Илька. – Ходит уже.

Санька не обратил на Ильку внимания. Смотрел он только на Генку. Пристально и строго. Потом сказал:

– Дядя…

– Сам ты дядя! – обиделся Генка.

Санька опасливо попятился, повернулся, полез через порог и шумно шлепнулся. Подумал и нерешительно захныкал.

В доме захлопали двери, и на пороге появилась Яшкина мать.

Видимо, она удивилась, заметив ребят. Может быть, даже не узнала в первый момент. Не отрывая взгляда от мальчишек, машинально подняла Саньку, машинально хлопнула пониже спины, вместо того чтобы отряхнуть и успокоить. Санька, видно, привык к таким вещам. Реветь не стал, а снова взглянул на Генку и повторил:

– Дядя.

Яшкина мать вдруг заулыбалась.

– Дядя, – ласково сказала она. – Дядя Гена. И дядя Илька. И еще дяди… Яшины дружочки пришли к Яшиной маме. Проходите в дом, ребятки. Я и не узнала поначалу-то… Видишь, Саня, какие хорошие мальчики!

Санька был, однако, иного мнения. Он для верности опустился на четвереньки и, сопя, полез через порог подальше от подозрительных мальчиков и дядей.

– Здравствуйте, – запоздало сказал Шурик.

Подталкивая и пропуская вперед друг друга, они прошли в дом, куда раньше входили не часто и не очень охотно.

Не было в комнатах ни траурной темноты, ни заброшенности. Рыжие пятна вечернего солнца лежали на половиках. Тонкий оранжевый луч насквозь пробивал аквариум и рассыпался на полированной спинке кровати. На заляпанном кляксами столике, где Яшка всегда готовил уроки, спал серый котенок. Над ним отчетливо стучали часы.

Вошла Яшкина мать, начала торопливо двигать стулья.

– Садитесь, ребятки. Жалко, отца-то нет. Он уж сколько раз говорил: «Хоть бы дружки Яшины пришли».

«Скоты мы все-таки!» – подумал Генка.

Они усаживались, молчаливые, подавленные, хотя мать Яшки казалась вовсе не печальной, даже веселой.

– Садитесь, Гена, Шурочка… И ты, мальчик. Ты уж извини, я что-то не припомню тебя.

– Это Владик, – сказал Илька.

– Ох, Владик… Яшенька-то говорил. Вылечился, значит?

– Наполовину. Один глаз, – сдержанно сказал Владик. Видимо, неловко ему было говорить о своей радости, когда здесь такое горе.

– Яшенька-то все письмо писать собирался. Какие-то марки чтобы ты купил в Одессе. А я говорю: «Не смей! Мальчик в больнице, у него беда такая, а ты со своими марками суешься». Он и не стал… Он уж над этими марками прямо с ума сходил. Даже спать с альбомом ложился. Я теперь берегу альбом-то. Вроде и ни к чему он, подарить бы кому-нибудь, а жалко.

– Я думал, альбом вместе с сумкой потерялся, – осторожно заметил Генка. – Он ведь все время в сумке лежал. Мы в школе сколько раз смотрели.

– Так ведь и сумка у меня. Ничего не потерялось.

– Отдали в милиции?

– Все отдали, до последней бумажечки. Только ремешок порван. Я им говорю: «Не могли уж поосторожнее, чтобы не порвать?» А они говорят: «Так и было».

– А можно посмотреть? – спросил Илька.

Он меньше всех смущался. Он торопился узнать главное.

Яшкина мать не удивилась просьбе. Вышла и вернулась с сумкой, шлепнув на ходу подвернувшегося Саньку.

Вот она, сумка. Яшки нет, а она есть. Все такая же. Старая, много раз битая ногами. С учебниками и тетрадями, которые Яшка нес из школы в последний день…

Ремешок был засунут внутрь, Генке пришлось вытащить все учебники, чтобы достать его. Посыпались огрызки карандашей, бумажки, резинка. И наконец брезентовая спираль ремня развернулась, открыв чернильные буквы.

Слово было написано крупно и четко. Будто Яшка оставил пароль, чтобы ребята разгадали, как он погиб.

… Яшина мать плакала. Не очень сильно, просто слезы текли по щекам, и она вытирала их Санькиным тряпичным картузиком.

– Посмотреть бы на мальчиков этих…

– Мы попросим. Они придут, наверно, – пообещал Генка.

– Отца-то нет. Он к брату в деревню уехал. Он ведь не работает сейчас, не может пока. Когда беда-то случилась, у него руки отнялись. Два месяца двигать не мог…

Шурик аккуратно укладывал в сумку учебники. Генка смотрел и думал: «Он старается так, будто завтра с этой сумкой кто-то пойдет в школу».

Они вышли из Яшкиного дома. В этом доме не было завешенных окон и никто не говорил приглушенным голосом, а горе все равно не уходило оттуда, и люди жили с ним вместе.

Генка шагал впереди и глядел себе под ноги. Не оборачиваясь, он пообещал:

– Илька, козел рогатый, если еще будешь на обрыве акробатничать, шею измочалю!

– Хочу и буду, – сказал Илька ровным голосом.

Генка взорвался и заорал:

– Я тебе покажу «буду»! Ты грохнешься, и наплевать тебе на все! А у других руки будут отниматься, как у Яшкиного отца!

Илька сказал со спокойным вызовом:

– У меня нет отца. Он умер.

Может быть, Илька ожидал, что эти слова смутят Генку. Но Генка был слишком злой сейчас.

– Мать-то ты еще не свел в могилу? Вот и подумай о ней. Яшка хоть двух человек спас, не зря убился. А если ты грохнешься, твоей матери и вспомнить нечего будет!

Илька не ответил, потому что хотелось заплакать. Владик вдруг нагнал его и пошел рядом, словно захотел молча утешить.

Генка оглянулся на них. Шли они, касаясь друг друга плечами, оба тонкие, темноволосые, похожие. Как два брата – старший и младший. Но они не были братьями. И, остывая, Генка сказал:

– У Яшкиной матери хотя бы Санька имеется. А если ты трахнешься, кто у твоей матери останется?

– Тебе-то что? – неохотно огрызнулся Илька.

– Козел!.. – вздохнул Генка.

Владик тихонько засмеялся.

И, наверное, чтобы совсем загладить размолвку, вмешался Шурик:

– Я и не знал, что у Яшки брат есть.

– Санька? – откликнулся Генка. – Это двоюродный брат его. Яшкина тетка с мужем развелась, а Санька ни ей, ни мужу не нужен. Мне Яшка зимой говорил. Вот они и взяли.

Дальше шли молча. К Илькиному дому. Был уже настоящий вечер. Ушло солнце, и в воздухе стоял запах реки и теплого асфальта.

Шурик вдруг спросил:

– Что с этой бумагой делать? – Он вертел в пальцах мятый листок. – Забыл в сумку положить. Смотрите-ка, сочинение.

– Прочитай! – потребовал Илька.

– А можно? Не наше…

– Да читай ты! – досадливо сказал Генка.

Они остановились посреди тротуара. Илька встал на цыпочки, чтобы заглянуть в бумагу, которую Шурик держал у близоруких глаз.

– Сочинение, – прочитал Шурик. – На тему: «Какую погоду я люблю».

– Ну! – нетерпеливо дернулся Генка.

– «Начинается ветер, – сказал Шурик, – и большие деревья шумно встряхивают плечами…»

– Какой ветер? – разозлился опять Генка. – Его читать просят, а он…

– Он читает, – сказал Владик.

– Я читаю… «Начинается ветер, и большие деревья шумно встряхивают плечами, прогоняют последний сон… А простыни на веревках громко хлопают и полощут. Им кажется, что они паруса…»

– Это сочинение? – с веселым удивлением спросил Илька.

– Это стихи, – сказал Владик.

– Что за стихи? – не поверил Генка. – Никакого складу.

– Бывают стихи без рифмы, – объяснил Шурик. – Но здесь написано, что это – сочинение. Подождите, тут еще… «Я подумал, что хорошо бы сделать парус из этих простынь и поставить его на лодку. Только мне не дадут. Взрослые думают, что без паруса жить можно, а без простынь нельзя никак…» Это, наверно, все-таки стихи, ребята.

– А отметка есть? – спросил Илька.

– Нет отметки. Это, наверно, черновик.

Странное было сочинение. Не похоже, что Яшкино. Однако почерк его… Хотя почему не похоже? В ветрах-то Яшка разбирался.

– Прочитай еще раз, – попросил Генка. – У тебя как-то интересно это выходит.

Шурик прочитал снова, размеренно подчеркивая ударения и отбивая строчки.

Да, это были все-таки стихи. Но едва ли сам Яшка знал об этом, когда писал…

– Какой из него поэт… – с сомнением произнес Генка.

Шурик аккуратно складывал листок. Он с Генкой не согласился:

– А что такого? Фантазия у него работала. Помнишь про поезд?

Генка вспомнил. Смешная история. Яшка пришел расстроенный и рассказал, что на вокзале стоит поезд с желтыми и оранжевыми вагонами, на которых нарисованы черные верблюды и зеленые попугаи. В переднем вагоне играет оркестр, а на платформе веселый дядька с усами продает билеты всем, кто хочет отправиться на экскурсию в жаркие страны. Взрослый билет стоит рубль сорок шесть копеек, а детский – семьдесят три копейки. У Яшки денег хватает, но мать спрятала свидетельство о рождении, а без документов за границу, конечно, не пускают.

Над Яшкой тогда посмеялись, а он так и ушел грустный. А потом все забыли про желто-оранжевый поезд со зверями на стенах вагонов…

– Это он из-за марок выдумал, – сказал Генка.

– Он тогда еще не собирал марки, – возразил Илька. Но спорить ему больше не хотелось, и он скорее заговорил о другом: – Гулять еще будем или домой?

– Давайте домой, – попросил Владик. – Я своего дома еще и не видел.

И только сейчас все вспомнили, что он приехал лишь сегодня и дома у себя еще не был.