Текст книги "Та сторона, где ветер"

Владик просыпался рано. После шести уже не поспишь. Как ни задергивай штору, солнце все равно просачивается в какую-нибудь щелку.

Июньское солнце высокое и веселое. В самом крошечном луче столько тепла, что любой сон испаряется, как лужица на асфальте.

Владик прищуривает глаз. На кончиках ресниц загораются радужные шары. Разноцветные капли, звезды и кольца кружатся в этих шарах. Вот какое чудо случается, если близко-близко рассматривать солнечные искры.

Владик распахивает ресницы. В комнате такой свет, будто сейчас не утро, а яркий полдень. Это потому, что стены покрашены в цвет слоновой кости.

Слоновую кость и самих слонов никогда Владик не видел. Только на картинках. Но картинки были даже не цветные. А посмотреть бы их живых – громадных, серых, добродушных. И тонких жирафов, и желтых львов… И верблюдов…

Владик перестает улыбаться. В беззаботные мысли его вползает воспоминание и начинает мешать им, как тревожный тонкий звон. Верблюды, и львы, и попугаи… На желтых и оранжевых вагонах. Это придумал человек, который погиб. А если человек умер, самая веселая история покажется грустной.

Владик медленно тянет с себя простыню и спускает ноги. Отец, конечно, еще спит. Ему хорошо на диване, за книжным шкафом. Солнце царапает лучами по стеклянным дверцам, а до дивана добраться не может. Владик видит только папин затылок. Жесткие короткие волосы. Среди них есть несколько белых. На полу у дивана пепельница с раздавленными окурками. Один, два… пять. До которого же часа он не спал? Ну и ну…

На столе – краски и дольки ватманского листа. С вечера остались. Убрать было лень: до того спать захотелось, что чуть хватило сил раздеться.

Осторожно подходит Владик к столу и разглядывает рисунок. Чепуха! Мазня какая-то. Краски непослушны, карандаш – тоже. Очень хотелось нарисовать громадные лесные цветы и маленького волшебника среди них. А получились наляпанные пятна. Краска растеклась и смешалась. Волшебник похож на лягушку в красных штанах.

Надо, чтобы рисунок был яркий, краски веселые и ясные. А они сливаются и мажутся. Попробовать еще? А что рисовать? Трудно придумать: что-то крутится в голове – то ли забытый сон, то ли дивная сказка. Что-то синее, вечернее и немножко таинственное. Но это никак не нарисуешь.

С недавних пор временами приходит к Владику непонятное беспокойство. Совсем недавно все казалось простым и праздничным: смотри и радуйся. А теперь он не может просто смотреть. Увидит мелкий цветок в гуще травы, птицу какую-нибудь или облако, и хочется нарисовать что-то такое же или лучше. Или что-нибудь еще сделать: хотя бы стихи сочинить. Да ничего не получается. Только один раз стихи немного получились. В поезде.

Солнце, большое и расплющенное, уползало за лесную полосу. Навстречу вагону летели мелкие деревца, и верхушки их были растрепаны ветром. И вдруг из-за бугра с локатором выполз и развернулся плоский аэродром с узкими темными самолетами. И было такое чувство, словно сейчас случится какое-то приключение… Владик досидел до темноты в коридоре вагона. И в это время колеса выстукали ему такие строчки:

 
В чистом поле, за бугром,
Видел я аэродром…
Но все там было незнакомо:
И направления ветров,
И солнце, красное, как кровь,
За полосой аэродрома.
И только теплый запах трав
Такой же был, как дома…
 

Этот запах влетал в открытые окна и носился по вагону вместе с ветром и пухом тополей…

Стихи понравились Владику. Сначала. А потом – нет. Они хорошо читались под стук колес, а после показались глупыми и неуклюжими.

Еще позавчера Владик хотел сочинить другие стихи. Про старого отважного петуха, который не боится даже овчарок. «Красный гребень солнцем просвечен, крылья рыжие, как огонь…» Дальше Владик не придумал и придумывать не будет. Потому что Шурик показал ему Яшкино сочинение, которое переписал, разбив на строчки.

 
Начинается ветер,
И большие деревья
Шумно встряхивают плечами,
Прогоняют последний сон…
А простыни на веревках
Громко хлопают и полощут.
Им кажется, что они – паруса.
Я подумал, что хорошо бы
Сделать парус из этих простынь
И поставить его на лодку.
Только мне не дадут.
Взрослые думают,
Что без паруса жить можно,
А без простынь нельзя никак…
 

– В конце, конечно, все сбито, – сказал Шурик виновато, будто он сам это сочинил. – Но теперь уж не исправить.

Ну и что же, что сбито! Зато сразу чувствуешь, как с размаху налетает настоящий ветер, и качает старые заборы, и устраивает кутерьму в вершинах тополей. Такая сила! И всякие петухи после этого кажутся сплошной глупостью.

Владик не помнит Яшку. Встречался с ним всего раза три и теперь даже голос его забыл. Говорят, что временами Воробей был довольно вреден. А кто не бывает вреден? Временами. И вот Яшки нет, а остались только строчки о ветре.

А может быть, нарисовать веселый Яшкин поезд? Желтое и оранжевое с черным – это будет ярко и красиво. Стремительный поезд, летящий сквозь африканские ветры…

Жаль, краски неважные: неровно ложатся.

Владик потянул к себе коробку. Она скользнула на пол, и разноцветные кирпичики красок с треском рассыпались на половицах. Владик кинулся их собирать.

И проснулся отец.

Он повернулся на спину, несколько секунд молча смотрел на Владика, потом заметил:

– Все хорошие люди спят хотя бы до семи часов утра и не мешают другим.

– И не курят по ночам, – добавил Владик.

– Гхм… – обеспокоенно произнес отец и покосился на пепельницу.

– По пять папирос, по крайней мере, не курят, – уничтожающе добавил Владик.

– Это клевета. Четыре я выкурил в кухне. Только одну в кровати.

– И все окурки принес в комнату?

– Это совершенно случайно. По забывчивости.

– А на работу ты окурки не носишь? По забывчивости!

– Я больше не буду, – жалобно сказал папа.

Владик вздохнул:

– Будешь… Ты уже сто раз обещал.

– Скверный у тебя отец…

– Недисциплинированный…

– Я перевоспитаюсь.

– Посмотрим.

– А почему ты не спишь?

– Солнце…

Такие разговоры с шутливыми перепалками случались каждое утро. После этого отец отворачивался и засыпал до семи. А Владик включал чайник и садился листать учебники.

Но сегодня было не так.

– Владик, послушай-ка. Это серьезно. Я еще вчера хотел сказать… Мама письмо прислала. Мне на завод. Хочет приехать. Просит…

То, что было в раннем детстве, до того страшного случая на бревнах, Владик не помнит. Ни комнат, где жил, ни улиц, ни деревьев, ни людей. Но одно все-таки запомнилось. Всего несколько минут из жизни. Он стоит в пальтишке, в шапке и варежках, а мама завязывает шарф. Сейчас они пойдут гулять. Владику хочется скорей на улицу, но шарф не желает завязываться. Мама дергает его концы, Владик чуть не падает. «Стой как следует», – говорит мама. Владик рад бы стоять как следует, но ему жарко. Мама одевает его рядом с горящей печкой. За чугунной дверцей голландской печи басовито гудит огонь. Горячо светится продолговатый глазок поддувала. Оно похоже на золотое яичко Курочки Рябы…

«Не вертись же ты!..»

Видимо, уже вечер. В комнате плотные синие тени, только лицо у мамы светлое. Огонь из золотого глазка освещает его. Лицо совсем не сердитое, только голос сердитый.

«Господи, мучение, а не ребенок!..»

А он совсем не мучение. Очень жарко, и воротник трет шею. А печка так и пышет. И поддувало совсем не похоже на золотое яичко. Оно – как глаз Змея Горыныча. И пламя воет злорадно и глухо. Ух ты зверь! Владик рвется из маминых рук и валенком бьет по дверце. На поддувало с лязгом падает круглая заслонка. Мамино лицо гаснет в синей темноте.

Гаснет воспоминание…

А если оно появляется снова, Владик опять ударяет ногой по воображаемой дверце. Чтобы упала железная заслонка…

– Так как же? – осторожно напомнил папа.

Надо было отвечать. Владик старательно и медленно стал подбирать слова:

– Она же не маленькая… Кто ей может запретить приехать? Только где она остановится? Ты же говорил, что в гостиницах трудно устраиваться. А тетя Надя не любит посторонних…

– Ага, – сказал папа. – Ну хорошо… Я, пожалуй, еще посплю. Ты поставишь чайник?

– Конечно.

Отец опять отвернулся к стене.

Владик зажмурился. Синяя комната, оранжевые блики огня… Сейчас это слишком долго не забывалось. Владик с размаху ударил босой ногой по ножке стола. И, словно в ответ на удар, в коридоре совсем не по-утреннему взревел звонок. Держась за ушибленные пальцы, Владик на одной ноге запрыгал к двери.

Кто мог явиться в такую рань? Конечно, Илька. Он возник на пороге слегка взъерошенный и озабоченный.

– Ты уже не спишь? Хорошо…

– Папа, между прочим, спит, – ядовито заметил Владик. – Вернее, спал, пока ты не затрезвонил как на пожаре.

– Я осторожненько нажал, – притихшим голосом объяснил Илька.

– «Осторожненько»!.. Звонку ведь все равно.

Отец крикнул из комнаты:

– Владик, что там? Телеграмма?

– Илька.

– А! Тащи его в комнату!

– Тащу.

В свете солнечной комнаты Илька предстал во всей своей красе.

– Вот пижон! – сказал Иван Сергеевич с оттенком восхищения.

Илькин костюм был легок и живописен. Все те же серенькие штаны, сандалии на босую ногу и желтая косынка с черными горошинами, повязанная как галстук. За ремень был засунут крупный молоток, а из кармана торчала ручка отвертки или стамески. Вот и всё. Если не считать четырех царапин, идущих наискосок через весь живот. Словно чья-то большая лапа цапнула Ильку. Царапины были красные и припухшие.

– Судя по всему, Тамара Васильевна сегодня на дежурстве? – полувопросительно заметил Иван Сергеевич. – Сын ее ведет самостоятельную и бурную жизнь.

– Веду!.. – со вздохом сказал Илька.

– Но даже при такой жизни следует завтракать. Этим мы сейчас и займемся.

Илька незаметно облизнулся. Но, видимо, мысли о завтраке занимали его не очень сильно. Когда Иван Сергеевич удалился на кухню, Илька деловито сообщил:

– Нужна веревка.

– Может быть, скажешь зачем? – поинтересовался Владик.

– Ага… Сейчас.

Он наморщил лоб, подбирая нужные слова. Потом сел перед Владиком на стул, подтянул колено, почесал его о подбородок. Глянул исподлобья.

«Что он задумал?»– уже забеспокоился Владик.

– На мысе есть такой гладкий… – Илька поводил в воздухе ладонью, – ну, скос, что ли… Как стенка каменная. На обрыве у самого верха. Его отовсюду видать. И даже сверху видно, если отойдешь чуть-чуть по берегу… Буквы бы на этом месте выбить…

– Какие буквы?

– Яшкино имя.

Он смотрел в лицо Владику не отрываясь. В его глазах была отчаянная боязнь насмешки и готовность моментально огрызнуться.

Владик молчал, вспоминая, как в прошлый раз Илька закачался на каменном карнизе.

– Если бы он просто так утонул… – тихо сказал Илька. – А он же не просто так. Он же спасал. А никто не знает. У него даже могилы нет с именем. Это справедливо, а?

– А второго гладкого камня там нет? – очень серьезно спросил Владик.

– Зачем?

– Для тебя. Если тоже сорвешься.

– Я не сорвусь. Я сегодня пробовал. Там как раз выступ. Только неудобно держаться. А если сверху веревку спустить, будет хорошо.

– «Будет хорошо»… – повторил Владик, разглядывая в упор царапины на Илькином животе. – Веревку я дам. Когда Генка придет. Этой веревкой мы тебя выдерем, а потом привяжем, чтобы не лазил на обрыв. Тебе Генка что говорил?

– А мне наплевать! – надменно сказал Илька. И вдруг отвернулся. – Трус твой Генка. И ты…

– Дурак! – растерянно сказал Владик.

У Ильки дрогнуло плечо.

– Ну послушай… – немного виновато начал Владик. – Ты там один крутишься…

– Я не один. Там Юрка и Валерик.

– Ой, да брось ты! Помогут они, что ли… Когда Яшка сорвался, они тоже были…

– Не было! Он их сам прогнал!

– Ну, не было. Все равно, какой от них толк?

– Они за веревкой следить будут. С ней совсем не опасно. А с реки еще ветер дует… Прижимает к камню…

Прижимает…

Начинается ветер.

И большие деревья шумно встряхивают плечами…

– Там же гранит, – сказал Владик. – Сколько времени надо, чтобы выбить буквы? Все лето.

– Можно все лето. По утрам, пока народу мало.

– Камень серый, и буквы серые. Будет незаметно.

Илька торопливо повернулся и замахал влажными ресницами.

– А как, чтобы заметно?

– Подожди, – сказал Владик.

Если с веревкой, то, наверно, можно. Илька ведь все равно не успокоится. А если привязаться как следует…

Владик вспомнил отвесный борт «Адмирала Нахимова», маленькую люльку на веревке, матроса с длинной кистью. Он закрашивал желтые подтеки и казался лилипутиком по сравнению с громадой корабля… Потом представился Владику другой корабль, тоже громадный, серый, как гранит, с красными буквами на борту: «Яшка Воробьев». На всех, кто гибнет, не хватит кораблей. Но камень-то на обрыве есть…

– Есть такая краска, – сказал Владик. – Корабельная. Сохнет моментально. Ею днища пароходов красят. Может быть, папа достанет. Мы тогда вместе всё сделаем.

– Генка, наверно, не захочет, – засомневался Илька. – Ругаться станет.

– Почему?

– Ну так… Я знаю. Потом согласится, а сперва станет ругаться.

Была в Илькиных словах какая-то правда.

– Ладно, – сказал Владик. – Если так, то вдвоем тоже можно.

Илька заулыбался.

– Так даже лучше. Он потом увидит и удивится.

В кухне затрещало масло.

– Котлеты? – с опаской спросил Илька.

– Сиди, не прыгай. Яичница, – сказал Владик.

Он думал о краске. Мысль о пунцовых буквах на граните уже нравилась ему самому. Было что-то справедливое в этом красном имени на камне. Было утверждение, что Яшка погиб не зря.

– Те, кто умылся, могут завтракать, – сообщил из кухни Иван Сергеевич.

– Илька, идем!

Все было здорово! Все было весело! Они брызгались в ванной, а потом, мокрые, влетели в кухню. За столом голодный Илька уронил себе на колени кусок горячей глазуньи и по-кошачьи взвыл. Владик долго не мог разогнуться от смеха.

Но сквозь этот смех и веселье почему-то продолжали стучать размеренные слова: «Я подумал, что хорошо бы сделать парус из этих простынь…»

– Папа, – сказал Владик, – ты ведь, кажется, кораблестроитель.

– Кажется, да. Авторитетные товарищи именно так говорят.

– Помоги построить лодку.

Илька перестал болтать ногами и положил вилку.

– Мы нашли одну лодку, – продолжал Владик. – На берегу. Но она гнилая, ее не починить. Но ведь можно построить новую. С парусом…

– Новое дело, – сказал отец, глядя в тарелку. – Зачем это?

– Чтобы плавать, конечно.

– Вот именно. Чтобы плавать. А потом потонуть. Ты даже на воде не умеешь держаться.

– Я научусь. Ты же разрешил купаться с Геной.

– Он научится, – поспешно пообещал Илька. – Генка научит.

– Д-да… И с чего это такая фантазия пришла?

– С парусом бы… – тихо сказал Владик.

– С парусом… А мне на работе опять ни минуты покоя не будет? Только о вас и думать.

– Раньше ты так не боялся! – обиженно сказал Владик. – Велосипед был опаснее.

– Дурень! Много ты знаешь…

– Мы бы не стали часто кататься. Можно было бы только с тобой.

– Пока не научимся сами, – добавил Илька.

– Ну папа… Скажи хоть что-нибудь.

– А что сказать? Я инженер, но не плотник. И досок нет. Ну посмотрим…

– А что – посмотрим? – оживился Владик.

В отцовском голосе явно слышалась уступка:

– Поговорю я… У нас на строительстве нового цеха прораб есть, рыбак. Говорил, что новую лодку купил. Спрошу, что со старой будет делать.

– Ура! – шепотом сказал Илька.

– Не очень-то «ура». Старая лодка – это дыра на дыре. Можете с ремонтом все лето провозиться. А плавать когда?

– Можно и осенью, пока не застынет, – сказал Владик.

– Можно, – подтвердил Илька.

– Может быть, и можно, – нерешительно согласился Иван Сергеевич. – Если на озера ее перебросить… Там такие места, под Ново-Каменкой. Кругом озера, а между ними протоки. Я прошлой осенью был. Вода черная, а в ней желтые листья… Но если только и в самом деле лодка будет, дурака не валять. Ясно?

– Ясно! – гаркнул Илька.

Владик помолчал, думая о желтых листьях на черной воде. Ему даже показалось, что слышен запах осеннего леса.

«По черной воде в золотых берегах плывет наш фрегат, раздвигая упавшие листья…»

Илька танцевал от нетерпения.

– Ну мам…

– Не крутись! И не растопыривай локти. Откуда у тебя эта привычка? Чуть что не нравится – сразу локти в стороны!

Локти были ни при чем. Когда Илька хотел уговорить маму или что-то доказать, он прижимал к груди (или к животу) стиснутые кулаки. Для убедительности. Локти при этом растопыривались сами собой.

– Не пля-ши, – с расстановкой повторила мама. – Чем спокойнее будешь стоять, тем скорее кончим. Ну-ка, держи руки по швам!

Илька внутренне застонал, но перестал приплясывать и начал держать руки по швам. Лишь бы скорее.

– Не могу же я шить без примерки, – сказала мама.

Илька вкрадчиво заметил:

– Можно сейчас и не шить. Зачем мне сейчас эта куртка?

– А затем… – начала мама и повернула Ильку вокруг оси. – Затем, что всю свою одежду ты превратил в лохмотья. И не в чем тебя в люди вывести. Ну-ка, повернись боком!

Илька повернулся боком и поинтересовался, как это его собираются выводить в люди.

– Ну, в цирк, например, в чем бы ты пошел?

– В белой рубашке.

– А вечером будет прохладно.

– Не будет прохладно.

– Убери локти!

Вот и поговори. А времени уже одиннадцать. Владик пришел к Генке, и Шурик, конечно, пришел. Они не опаздывают. Сейчас сидят под навесом на чурбаках и разносят Ильку на все косточки. Потому что Илька не идет и не несет обещанные гвозди.

– Я же тороплюсь, – жалобно сказал Илька.

– Я тоже. Однако сижу и занимаюсь твоей курткой.

«Чтоб она сгорела!» – про себя добавил Илька.

Мама отодвинула его и полюбовалась на свою работу.

– Ну, вот видишь! Вполне приличная курточка. Очень модный фасон. Сейчас и взрослые носят такие, без воротника.

Ильку ни капельки не интересовало, что носят взрослые. Это их взрослое дело. А ему все модные фасоны нужны, как кошке рога. Все излишки одежды хорошо бы вообще перешить на паруса и флаги. Только мама не даст…

Мама продолжала любоваться:

– Очень хорошо! Подрублю рукава, подол, пришью пуговицы, и все будет в порядке. Ну, тебе нравится?

Илька скосил глаза на темно-голубое сукно. Конечно, следовало сказать, что нравится. Но прямота характера не позволила.

– Мне в такой и ходить?

– Конечно, – сдержанно сказала мама. – А что?

– Камзол какой-то…

– Что-о?

– Длинная какая! Будто платье. Смотри, даже штанов не видать почти.

– И очень хорошо! – с радостью отозвалась мама. – По крайней мере, никто не увидит, во что ты их превратил. Это были единственные приличные штаны для лета. Ты их отделал за полмесяца. Ну что это такое?

– Это краска и капелька смолы, – осторожно объяснил Илька. – Мы же лодку конопатили. Это, мама, все отчистится ацетоном или отстирается.

Он хотел увести маму от опасного разговора, но она уводиться не хотела:

– Много ты чистишь и стираешь! Неужели нельзя надеть что-нибудь старое, когда возишься с этой вашей лодкой?

– У старых штанов ремня нет! Куда инструменты совать?

Мама печально вздохнула.

– Крепкой руки на тебя нет, вот что. Снять бы с тебя этот ремень, а потом эти штаны, которые в смоле… Ну-ка, снимай!

– Что? – испугался Илька.

– Куртку. Раз она тебе так не нравится.

– Она нравится, – тихо сказал Илька. – Только обрежь немножко, пожалуйста. Вот настолечко. – Он растопырил пальцы.

– Пожалуйста. В конце концов, тебе носить.

Пока мама решительно орудовала ножницами, Илька заталкивал за ремень молоток и стамеску, а карманы загружал гвоздями.

На стол легла широкая полоса синего сукна. Илька устремил на нее прицеливающийся взгляд. Нерешительно потанцевал.

– Мам… Эта тряпочка ведь, наверно, не нужна?

– А можно узнать, зачем эта тряпочка тебе?

– Для пробоины. Понимаешь, в лодке есть дырка…

– Дырка?! – Мамины глаза стали круглые и синие, как пуговицы для новой курточки. – И на этой лодке вы хотите плавать?

– Ну мама! Мы не будем плавать, пока дырка. Мы ее заделаем.

– Этим лоскутком?

– Деревом. А лоскуток для прокладки. Нам Генкин папа говорил, что раньше на плотинах из сукна прокладки делали. Знаешь, как крепко получалось! Вода ни капельки не просачивалась. Мы тоже просмолим и прибьем…

– У меня такое впечатление, что вы строите не лодку, а мой собственный гроб, сказала мама. – Я сойду в могилу. Как вспомню, у меня волосы седеют. Неужели вам хочется утонуть?

– С нами Иван Сергеевич будет.

– Да, но когда-нибудь вы поплывете и одни.

– Когда научимся…

– Ой-ой-ой! – сказала мама. – Хоть бы она дольше не ремонтировалась, эта ваша посудина!.. Бери сукно и убирайся, мне к докладу на собрании готовиться пора.

Илька повязывал на шее косынку.

– Почему ты не наденешь рубашку? Неужели нравится ходить таким голопузым чучелом? Пират какой-то!

– Рубашку я ведь тоже могу перемазать. И мне влетит от тебя. А пузо я отмою.

– Прекрасно! – сказала мама. – Не вздумай опоздать к обеду. Худо будет!

– Ладно… Я возьму соленый огурчик?

– Ты голодный?

– Нет. Владик говорил, что соленые огурцы морем пахнут.

– В самом деле? – удивилась мама. – Тогда принеси и мне.

Илька ускакал за огурцами, и Тамара Васильевна слышала, как он распевает в кухне песню, которую она никогда не пела ему у колыбели:

 
Мы днища смолили, костры разведя,
В огне обжигали мы кили,
На мачту вздымали простреленный флаг
И снова в поход уходили…
 

Лодка лежала в Генкином дворе под навесом.

Ребята сидели на лодке.

Владик и Шурик смотрели на Ильку с обыкновенным нетерпением, а Генка – мрачно и пристально.

– Мама не пускала, – поспешно сказал Илька. – Зато я вот что принес. Для заплаты.

Илькину идею одобрили, и Генка не стал ворчать и ругаться. Он встал, с треском отодрав от лодки прилипшие к смоле штаны.

– Давайте за работу…

Они работали уже четвертый день. Очистили, отскребли лодку, проконопатили щели. Осталось заделать небольшую дыру в борту, а потом браться за покраску.

Банки с белилами, черной краской и суриком стояли здесь же.

За ними вчера пришлось идти на завод, потому что Иван Сергеевич брать на себя это дело не захотел:

– Значит, я должен краску под полой через проходную тащить? Чему вы меня учите? Нет уж, дудки! Идите к директору и просите сами. В порядке дружеской помощи.

Правда, к директору он пошел вместе с ребятами.

В кабинете вся компания от робости застряла у порога, а Иван Сергеевич прошел к столу.

– Вот, Владимир Леонидович, привел весь пиратский экипаж.

Директор поднял от бумаг лицо, и Генка заморгал. От неожиданности он, кажется, даже снова сказал «здравствуйте».

– Здравствуйте, – вежливо откликнулся Владимир Леонидович. – Неожиданная встреча! Ну, как тот вредный автомат? По-прежнему глотает монеты?

– Я больше не звонил, – сказал Генка.

– Мы вместе однажды телефонную аппаратуру осваивали, – объяснил директор Ивану Сергеевичу. – Ну, так… Значит, надо вам свой фрегат ремонтировать?

Он сказал, что краску, так и быть, даст. В порядке шефской помощи юным кораблестроителям и в память о знакомстве. Только если новый танкер «Иртыш» уйдет со стапелей с не покрашенной кормой, отвечать будет эта пиратская команда. Потом он позвонил на склад и в проходную.

У проходной они встретили маленького лысого прораба Павла Романовича, бывшего хозяина лодки. Павел Романович был чудесным человеком. Когда он отдавал лодку, то отказался от всяких денег. Только намекнул, что не прочь ради такого дела распить с Иваном Сергеевичем четвертиночку. Владик со смехом рассказывал, что они распили не одну, а две четвертиночки и потом долго вспоминали детские годы и удивительные случаи в истории кораблестроения.

– Довезли свой крейсер? – поинтересовался Павел Романович. – Не растрясли по досочкам?

– Целенький, – сказал Генка.

Лодку пришлось везти из-за реки, через мост. Скрипучая двухколесная тележка заваливалась на правый борт, а за спиной ругательски гудели грузовики. Но все это было теперь позади.

А впереди – работа. Красить, руль делать, мачту ставить, парус шить…

Мачту Иван Сергеевич поможет сделать. Руль тоже сколотят все вместе. Парус Шурка сошьет: он на машинке, как портниха, строчит. И выкройку для паруса уже сделал: гафельный грот. Работает у него голова.

Сначала хотели парус из старых мешков кроить, а потом вышел из дома Генкин отец, постоял у лодки, посмотрел, как они щели конопатят, и сказал:

– Чего уж с мешковиной-то плавать. Смех один! Присмотрите в магазине какую нужно материю…

Они, конечно, присмотрели. Плотная широкая бязь. Парус будет что надо. Отец, правда, крякнул, когда услышал про цену, однако от своих слов не отказался.

Он вообще эти дни ходил очень добрый и веселый. В доме опять стали появляться шумные люди с въедливым, совсем не южным загаром на лицах. Из Москвы пришло письмо, которое отец очень ждал. Генке он сказал, что «проект в принципе одобрен, и даже очень». А потом, видимо на радостях, взялся объяснять, какой это проект и для чего он нужен. Генка ничего не понял. Вернее, понимал кое-что, пока слушал, но почти сразу забыл. Запомнилось только, что вся эта штука связана с лесохимическим комбинатом и называется технологией производства.

А вскоре выяснилось, что для дальнейшей работы над проектом отец должен оставить работу в городе и, как выражалась бабушка, «бежать в леса». Мать, когда услышала такие новости, сказала:

– На хвосте мочала – начинай сначала… Я в твоем рюкзаке картошку держу. С чем поедешь?

– Я уже новый купил, – сказал отец.

… Пробоину заделали. Изнутри и снаружи.

Зачистили, просмолили заплаты. Вытянули лодку на солнце, чтобы смола просыхала скорее.

– С кормы уже красить можно, – сказал Генка. – Чего зря время тянуть.

Как ее красить, давно было решено. Днище они покроют суриком, так же как у настоящих кораблей. Верх сделают черным с тонкой белой полосой по бортам. Внутри лодка будет белой – чистой и светлой, ни единого пятнышка.

Илька вдруг спросил:

– А буквы какие будут? Красные?

– Буквы? – удивился Генка.

Он не думал об этом. Лодка есть лодка. Названия бывают у пароходов. Да и не все ли равно? Лишь бы ходила как следует.

Он так и сказал. Но тут с ним никто не согласился. Даже Шурка, который вообще-то не любил спорить. Он сказал как о самой ясной вещи:

– Что ты! Название, конечно, необходимо.

– Ну ладно. А какое?

Он увидел, как Владик смущенно отвел взгляд. Будто ему стало неловко за Генку. Илька смотрел как-то полуобиженно-полувопросительно. Он-то уж не отведет глаза.

Но в чем же дело? Словно всем ясно, только он, Генка, чего-то не понимает.

– Я вчера в школе был, – беззаботным тоном сообщил Шурик. – Там ремонт, дым коромыслом. Все доски из классов в коридор выставлены, стоят рядами. Я мел подобрал и написал на каждой: «Яшка Воробьев». Потом – когда родился и когда утонул. И еще внизу: «Погиб, спасая двух человек…» Если наша историчка увидит, будет великий шум.

Яшка… Ну, так бы и сказали. Генка и сам про это думал, да потом показалось, что не надо. Вроде бы неловко называть человеческим именем небольшую лодку. А по правде говоря, даже не в этом дело. Не хотелось Генке лишнего напоминания о смерти. Он невольно старался меньше думать о таких вещах. Но раз все решили…

– Значит, имя и фамилию писать на бортах? Полностью? – спросил он.

– Можно просто имя, – быстро сказал Илька.

– С фамилией лучше, – возразил Владик. – А то непонятно: какой Яшка?

– Ребята, – озабоченно сказал Шурик, – что-то не так получается. Я только сейчас подумал. Нехорошо как-то – «Яшка». Это же не на улице кричать.

Генка уже вскинулся, чтобы заспорить, но не стал. Кажется, Шурка был прав.

Владик незаметно пожал плечами. Наверно, он не считал, что «Яшка» звучит плохо.

Илька не без ехидства напомнил:

– А сам на досках писал: «Яшка Воробьев».

– Не подумал, – откликнулся Шурик. – Но доски – это пустяк. С них тут же всё сотрут.

– А как же писать? – спросил Генка. – Его иначе, как Яшка, никто и не звал.

В самом деле, не писать же «Яша Воробьев». Какой же он Яша – маленький, остроносый, растрепанный Воробей? Он сам удивился бы до заикания, если бы услышал, что его так зовут.

– Тогда «Воробей»! – с усмешкой сказал Шурик.

– Фрегат «Воробышек», – отозвался Генка.

Все понимали, что это несерьезный разговор. Шутили, хотя шутить не очень хотелось.

– Какой же фрегат? – возразил вдруг Шурик. – Фрегат – это громадина с кучей парусов.

– А пусть. Все равно, – тихо и упрямо сказал Илька. – Маленький фрегат. Жалко, что ли?

– Не жалко… Но уж тогда не «Воробышек».

– «Африка»… – вдруг сказал Илька.

– Что?

– Название такое: «Африка», – повторил Илька и насупился. – А что? Яшка любил все про Африку…

– Да ну-у… – недовольно начал Генка и замолчал. Почувствовал, что название это единственное и что оно намертво прикипает к лодке.

– «Аф-ри-ка»… – в третий раз сказал Илька. Он будто на ладошке покачивал это слово.

– Ай да Илька! – заметил Шурик.

– Оранжевыми буквами, – предложил Владик. – Давайте, а? Оранжевое на черном будет огнем гореть.

– Нет оранжевой краски…

– У нас дома желтая есть. С красной смешаем. Принести?

«Сейчас Илька увяжется», – почему-то с неудовольствием подумал Генка.

– Я с тобой! – тут же вскочил Илька.

Если бы он пошел не с Владиком, если бы с другим, Генка наверняка бы взъелся: «А кто работать будет?» Но Владик улыбнулся Ильке: «Побежали». И Генка улыбнулся тоже.

Илька оперся ладонью о днище, прыгнул через лодку к Владику. И прежде чем оторвать руку от шероховатых досок, он незаметно и ласково погладил их.

Илька теперь любил эту лодку, как живую.

Он думал о ней все время. Думал о том, как ветер приподнимет и натянет парус, как желтая вода забормочет у черных бортов, как острый лодочный нос, качнувшись, приподнимется на пологой волне.

Карту со зверями он изрисовал силуэтами лодок и пароходов.

По ночам ему снились реки с заросшими берегами. Мачта цеплялась за сплетение веток, разгоняя оранжевых попугаев. Высокие пароходы осторожно выползали из-за мохнатых от зелени мысов и обрадованно трубили, выбравшись на широкую солнечную воду. Львы неторопливо выходили из джунглей и провожали спокойными взглядами маленький парус.

На мелководье, как громадные цветы, стояли на розовых ногах фламинго…