Текст книги "Золото Колчака"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zoloto-kolchaka-75085.jpg)
Автор книги: Владлен Сироткин
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Поэтому осенью 1898 г., в самый разгар «персидского дела», Витте начинает усиленный зондаж американских банковских кругов на предмет займов в США. Формируется целая «бригада» его представителей: генконсул России в Вашингтоне В.А. Теплов, финагент Минфина в Нью-Йорке М.В. Рутковский и присланный им в помощь вице-директор секретной «Особенной канцелярии по кредитной части». Именно через эту «канцелярию» Витте и начнет предварительный зондаж по созданию консорциума мировых банков для реализации своего проекта международной федеральной валютной системы Минфина А.И. Вышнеградский-младший, сын бывшего министра финансов России.
На поверхности официальных переговоров этой «бригады» фигурирует крупный русский заем в 80 млн. долл. в США. Стопроцентного успеха «бригада» не достигает – глава «американского синдиката» мультимиллионер Дж. Морган заломил слишком высокий посреднический процент. Но частичный успех налицо: младшие партнеры Моргана банкиры Дж. Перкинс и У. Ингельсам через Петербургский международный банк весной 1899 г. соглашаются на заем в 10 млн. долл. на строительство Владикавказской ж. д.
Гораздо важнее «подводная» часть переговоров – о создании мировой федеральной валютной системы. Здесь Морган гораздо более активен, особенно в связи с тем, что посланцы Витте намекают – эта система будет создаваться на основе «царского залогового золота», которое Николай II готов морем отправить в США.
Американский банкир сразу смекает: «цена вопроса» здесь – уже не какие-то там 80 млн. долл., а миллиарды! Морган дает сигнал Витте – готов продолжить переговоры о «подводной» части и лично выехать в Европу. Витте откликается: место продолжения переговоров – Брюссель, его личные представители – не какой-то там генконсул или вице-директор, а правая рука и особо доверенное лицо, соавтор проекта по созданию мировой федеральной валютной системы управляющий Петербургским международным банком Ротштейн.
Весной 1899 г. в бельгийской столице происходит тайная встреча Моргана с Ротштейном. Судя по отчетам последнего, Морган весьма заинтересовался проектом и готов «заняться [этим] русским делом». Витте пытается развить успех и через Ротштейна приглашает Моргана в Петербург на личную встречу.
Морган пока осторожничает, но той же весной 1899 г. направляет в столицу Российской империи своего «Ротштейна» – банкира Ричарда Портера, с которым встречается и обстоятельно беседует Витте. По некоторым данным, министр финансов организует конфеденциальную аудиенцию Портера с Николаем II, который пока благоволит к Витте.
Окрыленный поддержкой Моргана, Витте стремится развить успех. В 1899–1902 гг. через своих «финансовых агентов» в Париже, Лондоне и Берлине он вступает в тайный контакт с другими влиятельными банкирами мира – французскими и английскими Ротшильдами и немецким домом Мендельсона. Всех он знает лично, всех соблазняет своей «финансовой дипломатией» и особенно «царевым золотом», благо никто не сомневается – Россия наращивает добычу золота, у нее самый твердый «золотой рубль», за который уже в начале XX в. в Европе платят 2,5 французского франка и 3,5 немецкой марки.
Однако в реализации этого грандиозного проекта не все вышло так гладко, как писал Витте своим контрагентам – мировым банкирам.
* * *
«Финансовая дипломатия» Витте к началу XX в. вступила в объективное противоречие с дипломатией традиционной, основная заповедь которой, как известно, покоилась на древнеримском постулате – «хочешь мира – готовься к войне». Царские генералы и кадровые дипломаты не понимали финансовых хитросплетений «выскочки», но нутром чувствовали – для их карьеры, чинов и орденов такая внешняя политика ничего хорошего не сулит, тем более что Витте не раз пытался через свое министерство урезать бюджет военного ведомства, утверждая – один мой банк стоит десятков морских дредноутов.
Как это всегда было в византийской России «третьего Рима», атака на великого реформатора началась через первое лицо в империи: «хозяина земли русской» – царя. При Александре III Витте особо не опасался – царь и особенно его супруга Мария Федоровна в критических ситуациях всегда вставали на сторону «выскочки» (даже после смерти мужа в 1894 г. вдовствующая императрица до последнего пыталась защитить министра финансов, пользуясь пока еще сильным влиянием на сына-царя).
Первоначально и Витте надеялся, что и Николай II пойдет по стопам своего отца, и даже в ежегодном отчете по министерству финансов за 1895 г. дерзко предостерегал его от «шатаний со стороны в сторону, наносящих кровавые раны государственному организму» (цит. по: Игнатьев А.В. Указ. соч. с. 81).
Но Николай II, увы, не унаследовал государственной твердости отца и как раз больше всего был подвержен «шатаниям» и воздействию ближайших родственников: в начале царствования – матери, в конце – жены (а между ними обеими с самого начала женитьбы Николая II крепла и разгоралась непримиримая женская вражда, которая к февралю 1917 г. приведет к «двоевластию» в царских верхах – «старому» и «молодому» дворам, каждый из которых начнет перетягивать на свою сторону генералов, дипломатов, руководителей спецслужб и т. д.).
Нет, Николай II вовсе не был таким солдафоном и выпивохой, каким его много лет изображали некоторые советские историки (см., например, явно заказную поделку Ксавинова «23 ступени вниз», выдержавшую в брежневские и горбачевские времена несколько переизданий).
Как пишет его младшая дочь Анастасия, царь много читал, в его библиотеке в Царском Селе она видела даже «Капитал» Карла Маркса и «Манифест Коммунистической партии» с пометками отца. Николай ведь окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета, в юности мечтал продолжить юридическое образование в британском Оксфорде. Царь интересовался современным ему искусством: ходил в оперу и на балет. Особенно любил голоса Собинова и Шаляпина и даже приказал вылепить их бюсты и поставить их в саду царского Ливадийского дворца в Крыму. Интересовался он и первыми шагами кинематографа, где у него были свои любимые актеры – русский Мозжухин и американец Чарли Чаплин.
Было у Николая II и свое хобби – он умел чинить часы и часто тайно ремонтировал их даже для дворцовой прислуги. Младшая дочь царя сообщает и о других увлечениях отца – он мог сам сшить сапоги, шить одежду и даже самостоятельно сложить печь, причем учил всему этому любимого и единственного сына Алексея.
Не чужд был Николай II и современной техники. Он, например, выучился управлять автомобилем и нередко ездил на нем по парку Александровского дворца в Царском Селе: за пределы парка по соображениям безопасности не разрешала выезжать личная охрана. В том же дворце для семьи царя была сооружена первая в России «частная» радиостанция, и все дети часто через наушники слушали из Европы первые радиопередачи и музыку, благо все Романовы свободно владели несколькими иностранными языками.
Еще одно очень важное свидетельство дочери, помогающее понять и выступления царя на I и II Гаагских мирных конференциях в 1899 и 1907 гг., и поддержку проекта Витте по созданию антивоенной мировой федеральной валютной системы: «Государь не хотел войны, он был за мир и спокойствие, чтобы люди могли честно работать, не имели ни нужды, ни голода» (Романова А.Н. Указ. соч. с. 83).
Увы, одно дело быть лично честным и порядочным человеком, хорошим семьянином и рукодельником (чинить часы, класть печь, тачать сапоги). И совсем другое – сложить «печь» российской государственности в кризисные, переломные годы рубежа двух веков, когда в самой Российской империи шла крутая ломка традиционного патриархального уклада, вырубались дворянские «вишневые сады», а сама николаевская «Собственная Его Императорского Величества Канцелярия для прошений, приносимых на Высочайшее Имя» в Мариинском дворце в Петербурге была буквально завалена письмами-жалобами матерей и отцов на своих детей: не призревают родителей, пьют, хулиганят, в «церкву не ходют». Чиновники канцелярии регулярно делали обзоры таких писем, и царь их внимательно читал с карандашом в руке. Особенно поразила его одна частушка, приложенная к письму матери-крестьянки из Псковской губернии (1908 г.):
Бога нет, Царя не надо.
Губернатора убьем!
Подати платить не будем
И в солдаты не пойдем!
Он понимал – с такими настроениями среди молодых мужиков второй Отечественной войны 1812 г. не получится. Витте, конечно, прав – лучше всего занять позицию вооруженного нейтралитета, подкрепленную золотым рублем через международную валютную федеральную систему (кстати, именно так, хотя и без валютной системы, поступит в 1914–1918 гг. Япония: примкнет к Антанте, но воевать на ее стороне не будет, хотя после поражения Германии, в отличие от России, и получит все выгоды державы-«победительницы»).
Тем не менее Николай II поддался на интриги своего военного дипломатического сановного окружения, толкавшего его на войну с Японией, и в 1903 г. сместил Витте с должности министра финансов, тем самым затормозив реализацию его проекта.
С 1903 г. начались печально знаменитые «шатания» Николая II от войны к миру и обратно.
В 1904–1905 гг. война с Японией закончилась для России позорным поражением. Царю вновь пришлось призвать Витте к рулю управления. «Выскочка» заключил с японцами почетный мир: территориальные и материальные потери оказались минимальными – Южный Сахалин, Курильская гряда, порты Порт-Артур и Дальний да одна из двух русских железных дорог в Северном Китае – ЮМЖД. За этот почетный мир Николай II возвел Витте в «графское Российской империи достоинство».
В начале 1906 г. новоиспеченный граф спас царя еще раз от финансового краха империи, получив крупный займ во Франции, и вновь вернул внимание царя к своему международному финансовому проекту. Царь вновь «шатнулся» к миру – в 1907 г. лично выступил на II Гаагской мирной конференции. Одновременно (но уже без Витте, которого в апреле 1906 г. он вновь отправил в отставку, и теперь уже навсегда) Николай II через преемника бывшего министра В.Н. Коковцова начал с 1908 г. ту самую операцию по доставке золота в США, на основе которого он и намеревался подкрепить свои гаагские декларации о всеобщем мире созданием международной валютной системы.
Сколько всего пароходов типа «Республика» в 1908–1913 гг. было отправлено в Америку – предстоит еще уточнить. В 1997 г. сопредседатель американо-российской комиссии бывший вице-президент А. Гор назвал цифру в 23 млрд. долл. Но осталось неясным – «довоенное» это или «военное» золото русского царя?
Судя по материалам исследовательской архивной группы капитана Байерла, пароход «Республика» был не единственным: в 1909–1913 гг. подобных кораблей было не менее двух десятков (?!).
Но без Витте общий глобальный проект с помощью русского золота (международная валютная федеральная система) предотвратить войну или, по крайней мере (как США до июня 1917 г.), избежать в ней активного участия не состоялся – 1 августа 1914 г. Россия вступила в Первую мировую войну на стороне Антанты.
Но проект Витте не канул в Лету. Во время Второй мировой войны он вновь неожиданно возродился из пепла и в 1943–1945 гг. активно обсуждался; причем главные участники дискуссии остались те же – США и Россия (СССР).
* * *
Отрицательный опыт Первой и Второй мировых войн – разрушение промышленности и финансов, развал международной торговли, гигантские людские потери – вновь выдвинул на авансцену забытые было идеи пацифизма и превращения Гаагских мирных конференций 1899 и 1907 гг. в инструменты международного арбитража.
Неудачный опыт Лиги Наций в 1919–1939 гг. не похоронил идею арбитража – сразу после окончания Второй мировой войны она возродилась в виде ООН. Однако до сих пор в исследованиях по истории создания Объединенных Наций остался в тени «финансовый вопрос», прародителем которого являлся граф Витте. Инициатором новой постановки этого вопроса выступил президент США Франклин Делано Рузвельт.
Он еще в 30-х гг., перед Второй мировой войной, практически оценил роль управляемых банков в своем «новом курсе», в основу которого было положено кейнсианство – теория управляемой государством экономики британского экономиста Джона Кейнса (1883–1946), руководителя английского казначейства (1915–1919 гг.) и члена Высшего экономического совета Антанты в 1919–1929 гг.
Тогда кейнсианство спасло США от Великой депрессии 1929–1933 гг. На этот раз Рузвельт решил спроецировать свой «новый курс» на экономику и финансы всего послевоенного мира. Очевидно, через банкирский дом Морганов он еще в 30-х гг. был осведомлен о проекте Витте – Николая II и, безусловно, хорошо знал о русском «довоенном» и «военном» золоте в США.
Между тем перед союзниками по антигитлеровской коалиции с 1943 г. (Тегеранская конференция) остро встал вопрос – как после победы обеспечить восстановление и стабильное экономическое развитие послевоенного мира? Важнейшую роль здесь должна была сыграть, в дополнение к собственно ООН, ее «финансовая сестра»: какую валюту сделать международной платежной единицей, какие международные инструменты для ее успешного функционирования учредить, кто будет «командовать» этой «финансовой ООН»?
При этом Рузвельт мыслил включить в эту «финансовую ООН» и СССР, причем соглашался, что «командование» в послевоенном мире будет поделено между Москвой и Вашингтоном.
Впервые основные наметки этого плана, развивающие проект Витте, Рузвельт изложил Сталину при их личных встречах 28 ноября – 1 декабря 1943 г. в Тегеране. Рузвельт говорил о своем финансовом плане Сталину на Крымской (Ялтинской) конференции союзников 4—11 февраля 1945 г. Сталин тогда, в 1943–1945 гг., весьма сочувственно отнесся к этому проекту.
Позднее, когда из-за смерти Рузвельта в апреле 1945 г. и отказа его преемника вице-президента Гарри Трумэна от плана создания «финансовой ООН» (он был заменен с 1948 г. на «план Маршалла») началась «холодная война», о проекте Рузвельта в США забыли, а в СССР его сознательно замолчали.
В действительности же реальная картина была совсем другой: между Тегераном и Ялтой 1-23 июля 1944 г. состоялась еще одна конференция 44 стран антигитлеровской коалиции – в г. Бреттон-Вудсе (штат Нью-Гемпшир, на восточном побережье США). И хотя сам Сталин, в отличие от Рузвельта и Черчилля, туда не поехал, но он послал на конференцию официальную делегацию во главе с замнаркома внешней торговли М.С. Степановым (впоследствии в официозных советских изданиях этот факт тщательно замалчивался – см., например, «Дипломатический словарь, А-И», т. 1. – М. 1984, с. 156). Между тем СССР не только участвовал в этой финансовой «сходке империалистов», но и согласился войти в «финансовую ООН», для чего подписал уставы ныне хорошо известных МВФ и Всемирного банка (в 1944 г. – МБРР – Международный банк реконструкции и развития). Более того, СССР согласился на взнос в 1 млрд. 200 тыс. долл. в уставный капитал МВФ (США – 2 млрд. 750 млн., Китай – 550 млн.), а также подписал обязательство перечислить до конца 1944 г. 12 % от суммы в 10 млрд. долл., которые образовывали уставный капитал МБРР.
Иными словами, Сталин принял правила игры, предложенные Рузвельтом в Тегеране, Бреттон-Вудсе и Ялте, подкрепленные обещанием президента США выделить СССР на восстановление разрушенной войной советской экономики 10 млрд. долл. (в дополнение к еще 10 млрд., которые СССР по решениям Ялты должен был получить с Германии и ее союзников в качестве репараций, – итого 20 млрд. долл. сумма по тем временам гигантская).
Сталин, со своей стороны, пошел на военно-политические уступки Рузвельту: он согласился вступить в войну с Японией сразу после разгрома Германии (что и выполнил).
Таким образом, в 1943–1945 гг. сложился тот «исторический компромисс» США и СССР, который мог изменить всю послевоенную геополитическую обстановку в мире, останься Рузвельт жив. Явно с подачи из Кремля советские экономические журналы с 1944 г. уже писали: «…мы заинтересованы в стабильности валюты зарубежных стран… Мы заинтересованы в развитии мировой торговли».
Сам глава советской делегации на Бреттон-Вудской конференции Степанов, подписав итоговые документы, в интервью американским журналистам раскрыл истинные цели Сталина: «Всех проблем, которые встанут перед Советским Союзом после окончания войны, МВФ не решит, и СССР видит для себя два полезных итога конференции: финансовая помощь (10 млрд. долл. от Рузвельта! – Авт.) и формальное признание СССР великой державой» (цит. по: Сироткин В.Г., Алексеев Д.С. Указ. статья, с. 248).
Увы, как и в случае с Витте в начале XX в., в его середине международному проекту создания мировой резервной валютной системы на базе доллара (но приравненного к золотому стандарту, в зачет которого пошло «царево золото» в США) помешали генералы, но уже не русские (советские), а американские.
Именно их ставленник вице-президент Гарри Трумэн, неожиданно после смерти Рузвельта ставший президентом США, уже на Потсдамской конференции 1945 г. сначала начал угрожать Сталину атомной бомбой, а затем фактически объявил об отказе от проекта Рузвельта по созданию «финансовой ООН» и замене этого проекта на «план Маршалла».
Но если у Рузвельта СССР входил в число равноправных управителей МВФ и МБРР, то у Трумэна уже всем заправляла администрация «плана Маршалла» (т. е. правительство США), и ни о какой международной валютной резервной системе речь уже не шла.
Фактически со времени правления Трумэна США стали создавать собственную национальную валютную резервную систему, под которую американцы начали подгонять международные финансы. Через 25 лет США отказались от золотого обеспечения бумажного доллара, а в 1976 г. на очередном «бреттон-вудсе» (международной финансовой конференции в гор. Кингстоне, о. Ямайка) навязали западному блоку долларовые банкноты вместо золота: отныне все остальные валюты Запада исчислялись от этого «мавродика».
Разумеется, Сталин понял: «план Маршалла» – вовсе не тот проект, о котором говорил ему Рузвельт в Тегеране и который он начал реализовывать в Бреттон-Вудсе с 1944 г. Сталин отказался в декабре 1945 г. ратифицировать подписанные Бреттон-Вудские соглашения, а в марте 1946 г. обменялся (через «Правду») резкими репликами с Черчиллем в ответ на его антисоветскую речь в Фултоне 5 марта 1946 г. Из сталинских реплик следовало: надежды на рузвельтовский «исторический компромисс» США – СССР рухнули и начинается «холодная война».
II
«Золото Колчака»
1. Генералы из «кухаркиных детей»
Судьба золотого запаса Российской империи оказалась тесно связанной с Гражданской войной красных и белых и иностранной военной интервенцией. Брест-Литовский мир, подписанный 3 марта 1918 г. главой большевистской мирной делегации Григорием Сокольниковым, окончательно расколол российское образованное общество на «пораженцев» (большевиков) и «патриотов», причем в лагере последних оказалось как большинство царского кадрового офицерства, так и «леваки» из эсеров и меньшевиков. Характерны признания левой эсерки-террористки Ирины Каховской в «Тюремной тетради», недавно обнаруженной молодым исследователем Ярославом Леонтьевым в одном из московских архивов: «Вообще после Брестского мира я уже была обречена и не здесь, так в другом месте погибла бы…»
В исторической литературе было широко распространено мнение, что за год – между Февральской революцией 1917 г. и мартовским Брестским миром 1918 г. – старая царская армия полностью разложилась и разбежалась по домам. Однако на деле все обстояло не так просто. Действительно, подавляющее большинство насильственно мобилизованных солдат из крестьян либо уже с осени 1917 г. «ударились в бега» – дезертировали, либо после заключения в декабре того же года большевиками военного перемирия с «германцем» законно (с бумагой) «комиссовались» и подались в родные деревни, образовав тот слой из «человеков с ружьем», на который позднее опирались и красные, и белые, и зеленые (батька Махно и другие атаманы).
Иная картина сложилась в офицерском корпусе. За годы Первой мировой войны громадные потери понес младший и средний офицерский состав, и уже с 1915 г. царские власти вынуждены были снять прежние сословные ограничения для приема в военные школы прапорщиков (лейтенантов) и производства в офицеры – брали любого, лишь бы он был «грамотным» (т. е. имел за спиной четыре класса начальной школы). Так к февралю 1917 г. образовалась большая прослойка «офицеров военного времени», которые и стали основной ударной силой февральской «революционной демократии». Однако значительная часть этих штабс-капитанов «военного времени» все же чуралась политики, старалась держать нейтралитет, примыкая к другим «демократам» довоенной формации, также вышедшим из низов.
Типичный пример такого «генерала из крестьян» – один из главных героев этой книги Павел Петрович Петров (1882–1967). Выходец из бедной крестьянской семьи Псковской губернии, он был, как говорят американцы, self made man (сам себя сделавший человек). Рано пристрастившись к чтению, он сразу попал во второй класс сельской земской школы, да потом еще и сам в 11 лет «преподавал» (читал букварь) первоклашкам.
Грамотей в псковской деревне в конце XIX века был редким явлением. И нет ничего удивительного в том, что 12-летнего Пашу Петрова вскоре взяли в волостные писари – переписывать списки призывников, земских налогов, составлять протоколы сельских крестьянских сходов, записывать жалобы и даже… выписывать паспорта и заполнять векселя.
Мальчик на свое жалованье – целых 8 рублей в месяц (корову можно было сторговать за пять!) – содержал всю большую семью своих родителей, хотя мать и отец (вскоре он стал подрабатывать деревенским портным) трудились в поле и на подворье от зари до зари.
Через три года – новое счастье: в 15 лет Пашу берут письмоводителем (секретарем) к земскому начальнику – молодому помещику, «народному заступнику». Здесь уже платили почти состояние – целых 20 рублей в месяц, да на хозяйских харчах, да при своей комнате, да плюс роскошная библиотека, которой хозяин разрешил пользоваться без ограничений. Да еще «образованное» общество: начальник, его жена и ее сестра – все воспитывали мальчика, выправляли ударения в мудреных иностранных словах, учили пользоваться ножом, вилкой и салфеткой, сморкаться в платок, а не через колено. Словом, стал Паша настоящим «барчуком», не чета своим братьям и сестрам.
Понятное дело, в «крестьянство» юношу уже не тянуло, особенно после четырех лет работы у земского начальника и «барской» жизни не на полатях в избе, а в собственной отдельной комнате с кроватью при чистых простынях.
Вначале была мысль податься в учительскую семинарию, но в 1902 г. вышли новые правила для поступления в юнкерское училище (2–3 года обучения), значительно облегчавшие доступ в него «кухаркиным детям». И Павел рискнул: в 1903 г., накопив денег от жалованья, сам поехал в Петербургское юнкерское училище и начал поступать «с улицы». Сдал все экзамены успешно, но не добрал 1/10 балла (по закону Божьему) и… не прошел. Но не сдался, вернулся домой и той же осенью поступил добровольцем (вольноопределяющимся) в Иркутский пехотный полк, дислоцированный в Пскове. Прослужил год, а в 1904 г. вновь (но уже как солдат) был направлен в то же Петербургское юнкерское училище. На сей раз поступил! Проучился успешно два года и 24 марта 1906 г. был выпущен «прапором» (мл. лейтенантом) и причислен к 3-му Финляндскому пехотному полку.
И тянуть бы Павлу Петровичу всю жизнь лямку гарнизонного пехотного офицера, в лучшем случае – до выхода в отставку в чине подполковника, не будь Российская империя к началу XX в. странным конгломератом феодализма и буржуазной демократии. Оказывается, если ты – офицер с головой, не пьешь горькую и не просаживаешь казенную полковую кассу в карты (как в купринском «Выстреле»), то у тебя есть «калитка наверх»: можешь поступить в Академию Генерального штаба.
«По тогдашним временам, – много лет спустя писал П.П. Петров в своих эмигрантских мемуарах – завещании своим трем сыновьям, – попасть в Академию и закончить курс по первому разряду означало не только получить высшее военное образование, но и быть включенным в особый корпус офицеров Генерального штаба, из которого формировалась большая часть высшего командного состава, а иногда делались назначения на высшие административные посты. Одним словом, окончание Академии вводило вас в высшее военное ученое сословие».
Павел Петров преодолел и этот барьер, хотя поступить в Академию ему было очень трудно: пришлось самостоятельно готовиться по двум иностранным языкам – французскому и немецкому.
И вот в 1913 г., за год до начала Первой мировой войны, «Генерального штаба штабс-капитан» Петров Павел Петрович (у которого в формуляре «академика» в графе «сословие» значится «из крестьян Псковской губернии») блестяще заканчивает учебу по первому разряду и направляется на годичную стажировку ротным в пехотную дивизию Виленского (Вильнюсского) военного округа, с тем чтобы уже после окончания стажировки быть «навечно» причисленным к штаб-офицерам Генерального штаба императорской армии.
«Навечно» не вышло. Получив назначение в штаб 2-го корпуса Западной армии в г. Гродно, Петров встретил там войну с германцем. А за ней была еще и Гражданская война с красными…
И Петров не был исключением в царской армии. Теперь, когда стали доступны и широко опубликованы материалы из биографий белых генералов, уже хорошо известно, что и последний начштаба Николая II и один из организаторов Добровольческой армии на Юге России генерал М.В. Алексеев (сын солдата-сверхсрочника), и генерал А.И. Деникин (внук крепостного крестьянина), и генерал Л.Г. Корнилов (сын казака), да и многие-многие другие командиры-белогвардейцы были отнюдь не голубых кровей.
Даже их политический противник премьер-президент А.Ф. Керенский, упрятавший этих «кухаркиных генералов» под арест за участие в корниловском мятеже, спустя десять лет в своих мемуарах признавал: это не были дворцовые «паркетные» генералы «свиты Его Императорского Величества», свои генеральские погоны они заслужили упорным трудом и военным искусством во время Первой мировой войны.
Более того, Корнилов, Деникин, Алексеев, адмирал Колчак, как и более молодое поколение «Генерального штаба обер-офицеров» (Каппель, Петров и др.), вопреки тому, о чем много десятилетий писали советские историки Гражданской войны, вовсе не были заскорузлыми монархистами. Характерна здесь позиция кандидата в «военные диктаторы» Лавра Корнилова: он категорически отказался стать орудием монархистов (свергнув Керенского, провозгласить одного из убийц Распутина вел. кн. Дмитрия Павловича новым царем), заявив: «Нам нужно довести страну до Учредительного собрания, а там пусть делают что хотят – я устраняюсь…»
Более того, сам Деникин не принял в свою Добрармию ни одного отпрыска Дома Романовых, а Алексеев сыграл решающую роль в принуждении Николая II к отречению от престола.
Причем все упомянутые генералы проделали тот же путь, что и Петров, только раньше, и на первом этапе назревания и начала Гражданской войны (июль 1917 г. – ноябрь 1918 г.) почти все они были «учредиловцами».
Схожие «анкетные данные» были и у соратников Петрова по «золотой эпопее» – генералов В.О. Каппеля, Ф.А. Пучкова, С.Н. Войцеховского, В.М. Молчанова и др. Как писал в 1937 г. в эмиграции сын «бабушки русской революции» журналист Н.Н. Брешко-Брешковский, к началу Гражданской войны русский офицерский корпус лишь на 7 % состоял из «потомственных (столбовых) дворян». Журналист иронизировал: «Семь процентов! Кастовая армия с 93 % «золотопогонников»: крестьян, мещан, разночинцев, кантонистов и сыновей кантонистов».
Так что классическая, 70 лет внедрявшаяся в умы советских людей большевистская схема о том, что красные – это все сплошь крестьяне «от сохи» или пролетарии «от станка», а белые – одни «графья» да «князья», при соприкосновении с реальными фактами Гражданской войны не выдерживает критики.
Старшее и среднее поколение россиян помнит сцену психической атаки «каппелевцев» из знаменитого фильма «Чапаев», я сам мальчишкой до войны раз 20 бегал его смотреть, радуясь, как Анка-пулеметчица косит белогвардейцев, как траву. Помнит и высокого белого офицера в черной униформе, с сигарой в зубах, который в полный рост под барабанную дробь идет на пулеметные очереди.
Так создатели фильма Васильевы изобразили генерала Владимира Оскаровича Каппеля, главного белогвардейца. А на деле же Каппель, ровесник Петрова и с похожей военной биографией (разве что родился в семье офицера в отставке и не в Псковской, а в Тульской губернии), но не пехотинец, а кавалерист, но тоже штаб-офицер – окончил Академию Генерального штаба чуть раньше Петрова, – был тоже не голубых кровей и всей своей военной карьерой был обязан только себе самому да еще безудержной храбрости (дважды ранен в Первую мировую). И никакой черной униформы у «каппелевцев» отродясь не было. В народной армии КомУча (Комитет членов Учредительного собрания в Самаре), где «каппелевцы» составляли основное военное ядро, вообще никакой формы (погон, нашивок, кокард и др.) не было – обычная полувоенная одежда, донашиваемая после окопов мировой войны. Не было и царских обращений типа «Ваше превосходительство» (к генералам), «Ваше благородие» (к офицерам) – называли не по чину, а по должности: гражданин комбат, комбриг, комдив и т. д.
А когда стало известно, что основную ударную силу дивизии «каппелевцев» и при КомУче, и при Колчаке образовали восставшие против большевиков осенью 1918 г. пролетарии «казенных» военных Ижевского и Воткинского заводов, увезшие оттуда к Каппелю своих жен и ребятишек, прошедших с ними весь скорбный путь Белой армии Колчака «от Волги до Тихого океана» (так назывались первые мемуары П.П. Петрова, вышедшие в Риге в 1930 г.), то от версии из фильма «Чапаев» о «золотопогонниках» не осталось и следа.
Учитывая участие «низов» в сопротивлении большевизму, Каппель, по воспоминаниям «воткинца» В.И. Вырыпаева, говорил: «Мы должны понимать, чего они (рабочие. – Авт.) хотят и чего ждут от революции. Зная их чаяния, нетрудно добиться успеха… Большевики обещают народу золотые горы. Нам же народу надо не только обещать, но и на самом деле дать то, что ему нужно, чтобы удовлетворить его справедливые надежды».
Я еще застал потомков «воткинцев» и «ижевцев» в США, когда при содействии сына генерала Петрова – Сергея Павловича – посетил в 1991 г. музей-клуб ветеранов Великой войны, что расположен в Сан-Франциско на улице Львов, выступал перед ними и познакомился с огромным мемуарным наследием их дедов и отцов, перебравшихся в 20—30-х годах из харбинской эмиграции в Америку. Я обнаружил немало свидетельств высокого мужества и любви к Отечеству! И низкий поклон американцам, которые приравняли этих политых грязью и забвением «каппелевцев» и «колчаковцев» к собственным ветеранам Великой (Первой мировой) войны, выдали им еще в 30-х годах постоянные виды на жительство, установили небольшие пенсии как участникам войны, включив в военный «стаж» не только мировую 1914–1918 гг., но и Гражданскую 1919–1922 гг. (в Сибири и на Дальнем Востоке).
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?