Текст книги "Король боли"

А что означает «подчинение требованиям террористов»? Стоит подчиниться один раз, придется подчиняться снова – угроза та же. Однако в тот момент, когда официальное правительство становится очевидным образом всего лишь передатчиком воли террористов, а настоящий центр власти переносится в какую-нибудь партизанскую хижину посреди леса или подвал-лабораторию под свалками фавелы, – государство как таковое перестает существовать. Демократический мандат? Закон? Лояльность? Присяга? Гарантия занятости? Ничто больше не прочно, ничто не связывает людей с выполнением распоряжений правительства, переставшего быть правительством, постановлений судов, переставших быть судами, решений парламента, переставшего быть парламентом. Через несколько недель распадаются последние связи. (Вальдес выстоял три месяца.) Дольше других держится армия и подобные авторитарные иерархии. Но когда военные знают, что им надо выполнять приказы террористов… Впрочем, командиры сами поощряют дезертирство. Группа шантажистов также не может выступать открыто, чтобы осуществлять власть напрямую. Во-первых, поскольку старой структуры не существует, физически шантажировать некого: можно угрожать одному человеку или некоему институту, принимающему решения, но не народу, не массам. Только одной реакции в этом случае возможно добиться – истерики и хаоса. Триумф террора – уничтожение государства – это одновременно предел террора как метода: он становится бесполезным. Во-вторых, даже если террористы выйдут из леса, спустятся с гор, выберутся из трущоб с готовыми теневыми кабинетами, тысячными штабами профессионалов, чтобы занять освобожденные от ancien régime[10]10
  Старый режим (франц.).


[Закрыть] должности, поддерживаемые значительной частью общества, даже если это случится, – то в тот день, когда они начнут создавать свои собственные структуры и возьмут на себя ответственность за государство, они станут так же уязвимы для шантажа со стороны всех остальных террористов. Сценарий идентичен, меняются только актеры. Могут ли новые правители реагировать как-то иначе или у них есть какой-то вариант, недоступный для их предшественников? Нет. Они даже окажутся в невыгодном положении: новые структуры мгновенно разрушаются; впрочем, с самого начала значительная часть народа их не признает.

И именно так, в конечном числе оборотов колеса террора, удачи и смерти государство вырождается в единственную стабильную в подобных условиях систему – лишенную всех силовых структур совокупность анархистских мини-сообществ, которые держатся исключительно на законе кулака и страха. Любая расцветающая над анаркиями организация срубается на корню – поскольку она уязвима для террора. Причем проблема здесь не в самом методе смертельного шантажа – на нем ведь давно основана межгосударственная политика, запуск новоиспеченной атомной державой первой ракеты с ядерной боеголовкой представлял в XX веке «утонченный» эквивалент письма, адресованного соседям с требованием выкупа. Проблема в отсутствии баланса: террориста нельзя шантажировать в ответ. Нельзя, пока он не раскроется и пока не проявит привязанность к тому, чего его можно лишить, что можно уничтожить. Жизнь, семья, имущество. (А слова, идеи и религии переживут всё.) По-настоящему защищен от террора только фанатик-самоубийца. Так что идеалом общества Открытого Неба является случайное сборище одиноких камикадзе – необщество. К сожалению – или к счастью – человек – это социальное животное, болтливый zoon politikon[11]11
  Общественное (политическое) животное (др. – греч.).


[Закрыть]. Выжившие обитатели Южной Америки остановились на стадии надсемейных анаркий. Группы крупнее слишком многое могут потерять; меньшие не справляются с физическим выживанием, с защитой от джунклей и AG. Вероятно, здесь обитают и тысячи «племен», состоящих из нескольких, максимум двух десятков туземцев, деградировавших до уровня полуживотных. Но они, и это понятно, ни в каких межанаркийских переговорах участия не принимают и, скорее всего, вообще о них не слышали, будучи отрезанными от сети; и даже если слышали – не имеют доступа к технологии, позволяющей вкуколиваться в проксиков. Однако пугают те, кто может принять участие, но не хочет, – кто скрывается – настоящие безумцы-камикадзе. Каждый отслеживаемый с орбиты неестественный источник радиации, каждое движение, не принадлежащее джунклям, каждая не спрогнозированная инфекция AG, слишком специфическая, чтобы быть плодом Древа Известий или слепым посевом иных дионизидов, – всё это предмет бесконечных дискуссий и споров на встречах в Рио. Всех объединяет только страх. Таковы законы Открытого Неба.

– В последнее время волейболисты хвастались, что после их обескровливания все ДНКовые млекопитающие останутся по эту сторону Атлантики, – говорит химерик, когда они устроились в самом темном углу, вдали от нарастающей сутолоки супремистского скандала. – У них получилось?

Король Боли пожимает плечами.

– У них есть кое-что получше, – улыбается демон. – Новая анаркия, тысяча миль вглубь джунклей.

– Вот именно! Кто им поверит? Даже военная миссия американцев не смогла пробиться дальше сорока миль, хромосомы клокотали у них в ушах.

– Вот именно. – Король кивает. – Девяносто процентов живут в прибрежной полосе, в горах или в не поглощенных джунклями городах, руинах городов. Джункли, полагают они, – это допущение Бога, стихия природы, подпитываемая этими десятками мусорных генетик, выпущенных из очередных лачужных лабораторий, – они сами по себе бессмысленны, нужно только держаться подальше и страдать молча. – Король Боли подливает водки. – А если нет?

Демон скалит клыки.

– Нельзя шантажировать джункли!

Огромный химерик чешет голову.

– Это продолжение той сказки про монстров AG?

Демон продолжает скалиться.

– Это нечто большее. – Он похлопывает Короля по спине; тот с трудом сдерживает рефлекс уклониться. – Если я правильно понимаю его план… это был бы шанс объединить наконец эти проклятые анаркии!

Джон поднимает брови.

– Знаю, знаю, – бормочет Король. – По собственной воле они никогда не объединятся. Раньше мы распускали, ивановцы распускали мемы чистого страха: выйдет ночью из джунклей темный люд и пожрет нас всех. Все кончилось увеличением бюджета гуманитарной помощи Вашингтона, вы же помните.

– На нее положили лапу андские анаркии, – морщится Джон. – Большую часть того, что приходит с этой помощью, гасиенды Ктулху продают обратно на Север. Я видел своими глазами.

– Ничего удивительного, – фыркает Король. – Сейчас, впрочем, тоже может так случиться, если медиа-братство вкрячится к нам в разгар переговоров.

– Второй раз наступят на те же грабли?

– Ба! Теперь у нас есть доказательства!

Демон наклоняется на высоком табурете.

– То есть сначала вы придумали в качестве переговорного трюка сказку, которая оказалась, о Боже, оказалась правдой?..

Король Боли скромно опустил взгляд.

– Что я могу сказать?.. Я в этом хорош.

Демон хихикает и хлопает себя ладонью по бедру, пока к ним не подходит встревоженный бармен. Король щелкает пальцами и заказывает еще выпивки. Джон-химерик пододвигается ближе к Королю.

– Эти доказательства будут работать снаружи? Для СМИ Закрытого Неба? Насколько они хороши? – Взгляд у него ясный, уверенный, лицо профессионально искреннее.

И только в этот момент у Короля Боли зарождается подозрение, что, возможно, это к нему подсел лучший ловкач и именно он ловит ценную информацию в барных беседах.

Над вторым плечом Короля раздаются забористые ругательства.

– Что?

Зеленоглазый демон поднимается – с отвращением.

– Похоже, сопляки сделали свое дело.

Он отодвигает в сторону рюмку, поправляет костюм и шагает в толпу; скандал начинается снова.

Король Боли следует за ним взглядом, с улыбкой горькой иронии смотрит на нарастающую грызню. Под Открытым Небом границы зла и добра обычно определяются более сильной генетикой; сейчас, здесь – даже этой основы нет. Все зависит от того, кто кого переболтает. У малышей-проксиков здоровые глотки, они голосом утверждают свое право на рекреационное изнасилование. В конце концов, никто не ездит сюда в собственном теле.

Мощный химерик слегка касается руки Короля Боли.

– Простите. Не в этом дело. Я никому не скажу, правда.

Король смакует это прикосновение, как дегустатор, наслаждающийся первой каплей ликера из нового сорта винограда. В этом нет ничего сексуального; секс – это только один из многих видов близости. Король Боли – знаток интимности, чуткий ко всем ее проявлениям – так человек, всю жизнь балансирующий на грани голодной смерти, пускает слюни при самом слабом запахе самой примитивной пищи.

– Из свиты епископа? – спрашивает он, в теле проксика – очень спокойный: ни пульс у него не участился, ни зрачки не дрогнули.

– Нет, нет. Не мог бы ты мне… – Великан делает глубокий вдох. – Хорошо. Я скажу так. Не задумывался ли ты, что будет, когда они объединятся?

Король Боли пожимает плечами.

– Такие союзы страха сохраняются до тех пор, пока существует угроза. И мы понятия не имеем, что там в джунклях зародилось. Может, всего лишь какие-то чуть более умные обезьяны, которые научились разжигать огонь. Или, может, подлинный интеллект Artificial Genetics: чужой, более чуждый, чем все телевизионные монстры; осознавшая себя жизнь на генетике без ДНК, без рибонуклеиновых кислот. Так или иначе, когда-нибудь угроза пройдет.

– Откуда такая уверенность? Впрочем, достаточно, что она продержится достаточно долго, чтобы…

– Чтобы что?

– Потом уже все покатится по инерции. Они привыкнут работать вместе, привыкнут разговаривать друг с другом. Пусть только их вынудит к этому внешняя угроза. Ты дал ее им – загадочный народ джунклей. Ведь уже был такой период в истории Земли, когда на ней параллельно развивалось более одного вида гоминидов. Из меньших страхов возникали нации. Соединенные Штаты родились из союза против британцев.

Король Боли останавливает взгляд на разгоряченном химерике.

– Оптимист. – Он долго присматривается к нему. – На самом деле ты очень молод, правда?

И великан, смущенный, растерянный, опускает взгляд, крутит на подоле могучие кулаки, сжимает колени.

Король сдерживает ехидный смех. Эта наивность и искренность, пусть даже притворные, слишком редки, чтобы уничтожать их без необходимости.

И как тут реагировать? Как обычно в ситуации близости, Король Боли прибегает к холодному анализу и вуайеристским воспоминаниям о чужих реакциях.

Он склоняется к химерику; теперь они могут говорить шепотом. Для этого существуют такие места: теснота, полумрак, шум, все здесь подталкивает людей друг к другу, навязывает условности, веселость и доверительность, головы приближаются к головам, губы к ушам, взгляды к взглядам, мысли к мыслям, и я уже могу тебе сказать то, чего не мог сказать, спросить, о чем не должен был спрашивать.

– У вас нет пропуска ни от епископа, ни от ивановцев, верно? – спокойно спрашивает Король. – Ты с севера, это точно. Молодой. Идеалист. Гринвер? RSC? Дублинцы? Вы хакнули этих проксиков или как?

– Надежда в глаза бросается, да?

– Надежда, то есть отсутствие опыта. Конечно, они могут объединиться. Но достаточно одного идиота, одной ссоры, одного шантажа, одного глупого стечения обстоятельств – и всё снова развалится.

Нет необходимости рисовать перед Джоном вымышленные примеры, у них обоих это перед глазами – анаркийская политика на практике. Здесь уже идет мордобой.

Появились значительной силой товарищи обоих выкуколенных, появились очередные супремисты, уже на проксиках правильных габаритов, прибыло и подкрепление ивановцев, прибыл священник и две монахини, банда странобезьян, на которых ездят ктулхисты, напоследок приперся даже рвущий седую бороду Аким де Нейра и с воплями прилетел попугай марксистов-креационистов, и теперь они все в центре бара под тивипетом, посреди многоязычной ругани и возмущенных криков, то и дело кто-то падает, и по нему топчутся, он поднимается и опрокидывает кого-то другого, разбивает стулья и табуретки, стекло хрустит у них под подошвами; остальные гости кинулись к стенам и в коридор, оттуда они наблюдают, подбадривают, комментируют и принимают ставки на исход драки; толпа зрителей растет, с каждым мгновением отделяется от нее то один, то другой, чтобы присоединиться словом и кулаком к скандалу, который всасывает все новых участников, как набухающее торнадо – и в его центре, в эпицентре циклона, единственная неподвижная фигура: растянутая на столе мулатка с голой задницей. Дипломатия анаркии, live and color[12]12
  Живи и раскрашивай (англ.).


[Закрыть].

– Тогда что? Проклятие истории? – Горечь изливается из Джона уже с каждым словом, он должен понимать, как нелепо звучат в данный момент его аргументы; а против нелепости беспомощна сильнейшая логика. – Что здесь, и в Африке, и в Нижней Азии рано или поздно все погрузится в хаос. Ради этого мы были благословлены! Империя белого человека обретает силу!

– Белого человека? – Король насмешливо улыбается. Ему прекрасно известны эти теории заговора. Генетическая ассимиляция заменила культурную ассимиляцию: стазы переписывают геномы потомков иммигрантов по образу и подобию белых. Некоторые публицисты и политики идут дальше, утверждают, что именно в этом и заключается основная цель существования биостаза, остальное – сфабрикованный предлог и дымовая завеса. Однако Король слишком хорошо знает, как на практике осуществляется политика, чтобы всерьез относиться к каким бы то ни было заговорам, выходящим за рамки медийных интриг. В книгах и фильмах это работает, но не в реальной жизни, здесь правит энтропия. Энтропия – Что-то Всегда Налажает.

– Ты правда в это веришь?

– Как можно так сидеть сложа руки! Разве Коран не велит помогать слабым, сочувствовать страждущим, делиться богатствами?

Король Боли цепенеет.

– А если бы ты мог это изменить? – Химерик тем временем обнял железным объятием плечо Короля. – Если бы от твоего решения зависел шанс повернуть ход истории, добиться справедливости? Если бы ты мог накормить голодных, напоить жаждущих, одеть голых, исцелить больных, дать крышу бездомным? Что? Не смотри на меня, как на очередного бесноватого, я могу тебе —

– У вас есть мое досье?

– Что?

– Разве ты не видишь, что я пью алкоголь?

Джон выпускает воздух из легких. Он выпрямляется, медленно растягивая губы в безрадостной улыбке. Отведя руку от Короля, встает. Король Боли задирает голову.

– Я никогда не видел, чтобы ты молился, – бормочет басом огромный химерик, переходя на польский, – но это тебе не мешало угощать меня при каждом удобном случае мудростью сур. Так что теперь —

Раздается грохот, – потом второй и третий, – натиск вынес скандал за точку невозврата, в ход пошло огнестрельное оружие. Все косят друг друга с близкого расстояния брызгающими боеприпасами.

Наружные стекла бара лопаются. Резкий запах джунклей бьет Королю в голову, подобно букету старого вина.

Шестилетний проксик-супремист вскакивает на барную стойку, длинной очередью из автомата убивает бармена, странобезьяну и химерика.

Аким де Нейра тем временем выбирается из-под трупов ивановцев и поднимает над головой руку с гранатой без шплинта. Он предупреждающе кричит. Никто не обращает на него внимания.

Король Боли допивает водку и ставит стакан. Ребенок стреляет ему в голову, в грудь, в живот.

Попугай марксистов-креационистов кружит над катающейся по бару толпой дерущихся, как пестрый Святой Дух AG, истерично бьет крыльями, аж перья летят, и пронзительно визжит:

– Быдло! Бездельники! Барыги! Бараны! Бандиты! Бездари! Балбесы! Балаболы! Безмозглые! Басурмане! Болваны! Бестии! Бесы! Бздуны!

Король Боли ползет по полу, тонет в боли и крови. Он бы насмешливо улыбнулся, но у него разорваны мышцы лица. Именно так заканчивается, не успев как следует начаться, сто семьдесят восьмой тур переговоров между анаркиями Открытого Неба Южной Америки.

Он еще вспоминает о пари де Нейры, когда крик Акима обрывается и —

– KING_OF_PAIN

connection aborted

Король Боли и Солнце

Слишком ярко, было больно. Он зашипел сквозь зубы, и чернота затянула окна. Девять ноль семь, июльское утро, гистаминовая кривая изломана, как ЭКГ. Он поднялся с ложа агонии, с пропитанной потом простыни. Дом был наполнен утренним ароматом (мята и шалфей), но Король мог бы поклясться, что по-прежнему чувствует запах трав, которыми вчера вечером его дурманила Фатима. У него болела голова, но в этом не было ничего необычного.

В зеркале, висевшем в ванной, он посмотрел себе глубоко в глаза – в глаз, левый. Налитый кровью не больше, чем обычно, – и отвернулся, прежде чем успел уловить все отражение. Король Боли был худым, костлявым, с вялыми мышцами, узловатыми венами, выпирающими кожу, вечно сутулым. Он убрал бы из дома все большие зеркала, если бы они ему не были так часто нужны. (Боль лжет, поэтому нужно каждый день исследовать свое тело с въедливостью неверующего Фомы.)

Он поплелся в кухню, чтобы сварить кофе. (Кофе болит освежающе.) Прошлой ночью он, должно быть, забыл закрыть дверь в сад, теперь пол коридора усеян мертвыми насекомыми, их отравило и выжгло германское иммуно в доме Короля Боли; через час система разложит их до состояния стерильной химии простейших соединений, и они полностью исчезнут. Иммуноботы дома были генетически настроены на частоту ультрафиолета, излучаемого лампами, встроенными в стены и потолки, они гибли в метре за порогом. А дверь действительно оказалась приоткрытой. Король вышел на террасу, трупики насекомых липли к босым ногам. Солнце, солнце, больше солнца. Он отступил в тень и отсюда принялся разглядывать собакоцветы. Теперь Король мог лучше оценить их цвет: большинство были ярко-желтыми, другие – белоснежными, а третьи – голубыми. Профилем своих чаш они не напоминали ни один вид или сорт известных Королю цветов – но этого и следовало ожидать от химериков AG.

За чашкой кофе он позвонил сестре. Ее удалось поймать на работе. Король переключился на тивипет.

– Мата Хари с Нарутовича[13]13
  Габриэль Нарутович (1865–1922) – первый польский президент, чьим именем названа площадь в Варшаве.


[Закрыть]. Чем же ты меня опоила?

– Ее нет на карантине Эмиратов. Я сообщила в полицию об исчезновении.

– Что?

– Но она совершеннолетняя, им нужна бумага об этой визе. Не могу найти. Нам придется дать показания. Вспомни, проверь ежедневник и логи дома. Возможно, ты видел ее последним.

– Корпус?

– Она выписалась из Корпуса Мира два года назад.

– Она врала с самого начала.

– Какого начала?

– Рио. А вообще, что я тебе вчера рассказал?

– Всё. Надеюсь. Высылаю тебе на почту контакты комиссара, к которому ты явишься с показаниями. Сегодня.

– Как это? В собственном теле?

– Или оплатишь услуги нотариального шифратора.

– Я оплачу. Ты обыскала ее комнату?

– Ничего.

– Коллеги, друзья.

– Ничего.

– Ты их вообще знаешь?

– Хороший вопрос. Мухат, Бодя, и мама, и я, – скинулись на детективов. Ты в деле?

– Конечно. Кто это будет?

– Копенгагенская гражданская полиция святого Антония.

– Да, я слышал. У них есть свои конюшни проксиков на Юге?

– Думаешь?..

– Вот как раз начал. Так что, стрелять?

– Валяй.

– Один, альтеррористы. С их помощью или ради них. Ты сама говорила. Два, Робин Гуды. Три, любовь.

– Что?

– Любовь, такой неврологический феномен.

– Но зачем ей это?.. А, понимаю, Ромео из-под Открытого Неба. Она встретила его на проксике во время какой-то миссии доброго сердца, он точно не получит брюссельскую визу, поэтому она эмигрировала сама. Мы все стали бы ее отговаривать, она не сказала ни слова, сбежала. Хмм. Она не рассказывала тебе о каком-нибудь парне?

– Слишком о многих.

– Ну да. Надо бы получить судебный ордер и проверить логи ее куколя.

– Она наверняка выкуколивалась у знакомых. Ну, и у Муравьев.

– С чего-то надо начинать.

– Суд скорее согласится, если ты подъедешь с Робин Гудами. Я в списке Интерпола, получаю бюллетени. В Токио за неделю на обнаженном уме платят сто тысяч.

– У японцев нехило засраны мозги.

– От-кутюр порнографии.

– Хватит, ты меня уже напугал.

– Ладно, я найду ее.

– Мне надо… Что?

– Я найду ее. Если такова будет воля Бога.

– Ты с ума сошел? Ты сам выглядишь так, будто нуждаешься в немедленном спасении. Включая реанимацию.

– Спасибо, с возрастом я становлюсь всё краше.

– К пятке у тебя прилип таракан. Сходи всё же в эту полицию. Салаам.

– Это жук. Был. Паукожук. Хмм.

Король Боли нашел черные очки и с кружкой горячего кофе в руке вышел в сад. Круг смятой травы вокруг могилы Сыски очерчивал границы вчерашней гермы. Король наклонился, понюхал цветы. Они не имели никакого запаха. Он почесал шею – пламя пробежало по скуле в глазницу, Король Боли стиснул зубы. Он забыл расспросить Фатиму. Когда собаке в последний раз ставили штамп в Genetic Insurance Policy[14]14
  Genetic Insurance Policy (GIP) – полис генетического страхования (англ.).


[Закрыть]? Если только она не подхватила это на отдыхе в Хорватии…

В пластичном сознании Короля Боли начинала раскручиваться калейдоскопическая головоломка.

Он не сказал этого сестре – потому что не было смысла пугать ее еще больше, – но сегодня, через пять дней после последнего лога Янки, наиболее вероятными представлялись сценарии, в которых Янка была мертва – даже если ее тело жило. Насчет Робин Гудов он не шутил. Июльское солнце припекало бледную кожу Короля, жар обжигал его холодные кости. Он судорожно сглотнул кофе. Он часто обжигался слишком горячими напитками и продуктами, боль сливалась с болью, мир таял в одной большой парестезии, он не обращал внимания. Хмм. Если бы похититель куколей действительно взломал Янку, едущую на каком-то незарегистрированном проксике Муравьев или других альтеррористов, то он успел бы за это время уже десять раз выставить ее на продажу, продать с аукциона и вывернуть ее мозг наизнанку. Тело Янки, вероятно, еще дышит в притоне Муравьев, но разум уже разрушен. В восточных борделях это называется ханафавиджа, «склонение к Бездне». Торговец получает полный контроль над твоим куколем у хакера, может посадить тебя на любого проксика и использовать любые средства – чтобы как можно скорее свести с ума. Эта ветвь бестелесного БДСМ развивалась очень быстро. Биостазы закрыли границы, не позволяя торговать живым товаром, но человек всегда придумает нечто еще более чудовищное. У сетевого знакомого Короля двоюродного брата взломали какие-то подростки с Юга. Домочадцы силой сорвали с него куколь – и мозгочерви выжгли ему половину лобных долей. Типичный троян Робин Гудов разрушает гиппокамп жертвы и разъедает центры долговременной памяти. Если снять куколь или прервать соединение иным образом, в лучшем случае мы получаем Каспара Хаузера, в худшем – овощ. Король Боли искренне надеялся, что здесь поработали альтеррористы, – он теперь вспоминал все свои разговоры с Янкой, – на это он надеялся, потому что однажды взломанный разум никогда не придет в норму. Возможно, через двадцать лет Янка однажды проснется и с улыбкой перережет горло своим детям, потому что случайный сон пробудит в ее сознании старый вирус. Рассказывают и такие истории. Король отставил кофе. В задумчивости он рвал разросшиеся собакоцветы. А если она и впрямь сбежала к любимому из-под Открытого Неба… Хмм… Это совершенно не похоже на Янку. Хотя, если это был какой-нибудь молодой Че Гевара – возбужденные северные идеалистки часто теряют голову из-за подобных типов. С другой стороны, о Корпусе она лгала больше двух лет, значит, скорее можно предположить продуманный план, нежели внезапно вспыхнувшее чувство. Легко сказать: я эмигрирую под Открытое Небо. Но как успешно это провернуть, в надлежащей тайне… Куда? Как? И сколько это стоит? Явно небольшое состояние. Откуда у нее деньги? У нее их не было, значит, кто-то должен был ей дать. Муравьи. Итак, романтическая версия отпадает, мы возвращаемся к альтеррористам, альтеррористам и Рио-де-Жанейро. Если бы ты мог накормить голодных, напоить жаждущих, одеть голых, исцелить больных, дать крышу бездомным… Во времена альтерглобалистов они устраивали пикеты и развлекательные беспорядки. Но гражданам стазов пришлось бы сначала восстать против своей ДНК. Значит, именно там следует искать Янку, в анаркии. Я обещал и, возможно, действительно найду ее, ха! Иншааллах, Иншааллах. Солнце обжигало кожу.

Он вернулся домой. Букет собакоцветов он поставил в вазу под открытым окном гостиной. Уселся рядом в нагретом живом кресле – в пятне солнечного света, в запахе сада, смешивающемся с запахом дома, – и натянул куколь.

Местных проксиков в полицейские конюшни набирали в основном из студентов, которые ради подработки подписывали контракты на несколько часов. Король посетил указанного Фатимой комиссара верхом на высоком юноше-левше. Он несколько раз споткнулся и стряхнул бумаги со стола комиссара. Который тут же направил Короля к какому-то молокососу, недавнему выпускнику академии, что наглядно демонстрировало, какой низкий приоритет в общественной полиции имеет дело о пропаже Янки. Король переписал логи своего дома с последних дней визитов племянницы, дождался нотариального шифратора и дал показания. Самая важная их часть касалась слов Янки о том, что она эмигрирует в рамках работы в Корпусе Мира; но он также рассказал о ее связях с Муравьями. Полицейский составил на основе логов Короля текущую генопись Янки (актуальную две недели назад) и включил ее в сетевой список разыскиваемых лиц. На этом действия общественной полиции по данному делу завершились. Королю не хотелось даже устраивать скандал, все это было так ужасно банально: девушка-бунтарка, исчезновение, заботливая семья… Король вежливо попрощался и выкуколился.

Он посмотрел на собакоцветы, их нежные лепестки просвечивали полуденным солнцем. Если Янка действительно спланировала это, мне не следовало предполагать, что именно Сыска стала жертвой случайного дионизида. С другой стороны, если предположить, что случайного ничего нет, то с тем же успехом можно сразу накачать себя параноидальными драгами… Он проверил время и отправился к лейбенмейстерам ZH.

Фирма была немецкая, рабочие – польские, проксики – цыганские. Король Боли поднялся со стула в приемной, полной спящих проксиков, поправил манжеты рубашки, отряхнул костюм, пригладил пышные усы, еще раз взглянул в большое зеркало, затем подошел прямо к столу администраторши (динамическая лицевая кость, интегрированная нервная система, по четыре пальца на руках).

Лейбенмейстеры Ziegler und Hochkupfer годами отвечали за субстаз его поместья, администраторша узнала его сразу по поклону и первым любезностям. Король спросил, кто дежурит – хотя он отлично это знал. Всего через пять минут его приняла инженер AG Ирена Новак-Новак.

Они были знакомы.

– Только что пришла ваша просьба ускорить анализ. Присаживайтесь. Были ли побочные эффекты?

– Нет. Они были с этой собакой в отпуске на Адриатическом море, не могло ли это быть связано с —

– Фронт Европейского стаза упирается в Каир, вы бы услышали тревогу во всех СМИ, если бы что-то проникло так глубоко. Прошу еще немного терпения.

Король Боли закинул ногу на ногу, взглянул на свои ногти, посмотрел на темную кожу тяжелых, натруженных рук.

– Могу ли я посоветоваться с вами —

– Слушаю. – Она всегда прерывала его.

– Я знаю, что обычная иммиграционная процедура занимает два-три месяца. Чисто теоретически, если бы нас не ограничивали никакие законы, никакие другие требования, – как быстро можно человеку вклеить визу?

Новак-Новак подняла брови. Король Боли снова отвел взгляд. Тому, с кем он познакомился без куколя – кто с ним познакомился без куколя – он не мог смотреть в глаза.

Инженер оперлась локтями на письменный стол, наклонила голову.

– Этот человек, получив визу, должен остаться в живых?

– Да, да.

– От сорока восьми часов до пяти недель, зависит от того, какое оборудование у нас есть и какова степень совместимости выходного стаза и целевого стаза.

– А если из стаза под Открытое Небо?

– Это не имеет значения. Вам звонили из Живицы?

– Что? Нет, – сухо усмехнулся Король. – Дело не во мне. Я чисто теоретически спрашиваю.

– Я подумала, что до вас дошла какая-то информация и вы решили эмигрировать, пока Живица не обратится в суд за принудительной нормализацией. Мы бы потеряли хорошего клиента. – Она тепло улыбнулась.

Король пренебрежительно махнул рукой. Европейская Комиссия по сохранению жизни сразу выписывает разрешение пластусам, живущим под ее стазом; аналогичная политика применяется в большинстве стазов. Если бы они захотели нормализовать всех химериков, которые родились в качестве побочных эффектов очередных апгрейдов генома стаза, они бы потратили на это десятилетия и десятки миллиардов из бюджета. Кроме того, некоторые формы химеризации оказываются вполне успешными. Одна из первых теорий заговора, с которыми Король Боли сталкивался еще в детстве, заключалась в том, что ни один химерик, рожденный под биостазом, не является случайно выпавшей комбинацией генетической рулетки, непредсказуемым сцеплением генов стаза с генами, унаследованными естественным путем от родителей, а является спланированным экспериментом Живицы, элементом гонки генетических вооружений между родным стазом и другими стазами.

– А вы не знаете, можно ли оформить визу как-то самостоятельно?

– Теоретически.

– Теоретически.

Улыбка сошла с ее губ.

– Теоретически это можно сделать в любой клинике, наверное, даже у нас. Это операция по переписыванию организма с одной генетики на другую, аналогичная той, которую мы все незаметно проходим с каждым обновлением стаза, только быстрее и радикальнее, потому что изменения более масштабные. Во всяком случае, оборудование идентично. Но где взять саму визу, полный пакет целевой генетической информации? Правительство стаза, в которое вы эмигрируете, должно предоставить вам индивидуальный генетический код. В противном случае, даже если вы перепишетесь на их генетику с максимальной точностью, как только вы пересечете границу стаза, он мгновенно уничтожит вас как инородное тело. И ни одно правительство не выдаст визу частной клинике. Вы это понимаете?

– Правительство – нет. Но если кто-то захочет эмигрировать под Открытое Небо? Ему просто нужно достичь общей генетической совместимости. Люди так эмигрируют, я видел в сети, такое бывает. Так где же они переписывают себя, если —

– Как вы правильно заметили, все это в сети. Можете себе представить —

– Но, пани Ирена, – Король Боли рассматривал свои белые носки и кожаные мокасины, – раз уж мы с вами приятно беседуем…

– Вы ведь не часто выходите из дома, да? – язвительно бросила она.

– Нет. Никогда. Не лично. Но…

Она приложила ноготь к уголку левого глаза, зажмурив правый, – Король на мгновение поднял голову, чтобы хорошо запомнить этот ее жест задумчивости.

– В последний раз, когда я настраивала вам стаз, у вас, едва вы меня увидели, случился какой-то припадок, эпилепсия или что-то в этом роде, впрочем, я не знала, что такие вещи —