Текст книги "Король боли"

– Вы прикоснулись ко мне тогда.

– Что?

– Вы дважды коснулись моей руки большим и указательным пальцами.

Он показал.

Инженер откинулась в кресле, откинув голову на спинку; она смотрела на Короля из-под опущенных век. Он не выяснил до сих пор, сколько ей лет. Она выбрала фенотип средиземноморской тридцатилетней женщины. Красоту ее лица и элегантность изгибов тела он оценивал в двести тысяч, upper middle class[15]15
  Верхушка среднего класса (англ.).


[Закрыть]. В разрезе костюма между грудями блестел серебряный римский крест. Она не носила обручального кольца. Однажды он услышал ее громкий смех, записал его; и проигрывал потом снова и снова. Она уже четыре раза навещала Короля дома, наблюдая за периодической настройкой его стаза. Не считая родственников, она была единственной женщиной, с которой он встречался всё последнее десятилетие без посредничества проксика.

– Я все же попрошу, чтобы вам назначили другого инженера.

– Нам всем приходится нести свой крест.

– Но, собственно, что вам нужно? – она повысила голос. – Я когда-нибудь давала вам повод?.. Я обслуживаю десятки клиентов.

У Короля Боли уже крутилось на языке очередное ироничное замечание. Он превосходно освоил искусство находчивых ответов, столь же эффектных, как и бездушных, – но в последний момент передумал.

Он тут же начал нервно сжимать и разжимать кулаки, раскачивая ногу, заложенную на ногу.

– Если бы… если бы у вас был выходной… вечер… только не на проксике… в моем саду, когда солнце садится… поговорить, о чем угодно… это было бы мне… было бы… очень…

Она долго смотрела на него молча. Затем перевела взгляд на экран.

– Цветочный Интронный Контрабандист. Нелицензированные гены, первое появление которых было зарегистрировано в австралийском стазе семь лет назад, и вскоре они попали в публичный домен, чаще всего используются в одноразовых симбиотических цепях и передаются большинству официальных генетик. Вероятно, написано Маорийской группой или по ее заказу. Первоначальная функция: шпионский генвер[16]16
  Geneware – генное программное обеспечение, аналогично software, hardware.


[Закрыть]. Последовательность, обнаруженная в рассматриваемом организме, отвечает за первое звено цепи: извлечение, инкапсуляцию и передачу украденного кода. Оригинальный геном – собакособака, колли ротвейлер, самка. Мы также реконструировали ее фенотип, уже с учетом экспрессии вписанного генвера. На поверхности языка собаки формируются рецепторы, инкапсуляция украденного материала происходит в подъязычных железах. Закодированный материал передается в соцветия шерсти и записывается в пыльце, откуда его берут организмы второго звена, скорее всего, основанные на геноме насекомых, и переносят в организмы третьего звена, где происходит расшифровка. Украденный генетический материал с момента инкапсуляции невозможно воспроизвести без комплементарного шифра. Запуск генвера такого типа на территории Евросоюза рассматривается как преступление, преследуемое по частному обвинению. Комиссия по сохранению жизни классифицирует его как Неопасный-Несвязанный. Полные данные мы отправили вам на почту вместе с экспертизой для суда.

Король Боли кивнул.

– Вы считаете, что это застенчивость.

– А разве нет?

– Я не застенчивый. Я просто очень плохо переношу близость других людей.

Ее лицо, ее глаза, ее улыбка, блеск улыбки в ее глазах, ее голос. Все и всё было здесь прекрасно; особенно она.

Райская дева, говорил он ей, небесная гурия: необыкновенно черные радужки, необыкновенно белые глазные яблоки. После этого она всегда пользовалась этим телом, он приглашал ее, и поэтому всегда оплачивал прокат этого проксика. Пятый год, с тех пор как они встретились на форуме, посвященном каллиграфии (Король Боли был мастером невидимого пера.) Им ничего не было известно друг о друге, кроме ников, которыми они пользовались в сети, слишком пафосных, чтобы придавать им значение. Король Боли, 4e33a – так и осталось. В абсолютной анонимности они могли быть абсолютно честны друг с другом – во всем, что этой анонимности не угрожает.

Он любил одевать ее – купать, вытирать, расчесывать, красить и одевать; тогда их беседы были особенно свободными.

– Повернись. Руку – спасибо. Снова тяжелая неделя?

– У тебя тоже такое ощущение, что чем старше ты становишься, тем короче дни, часы, тем меньше вещей помнишь из очередного месяца? Все это как-то – как-то сжимается.

– Неврология, детка, неврология.

– А, ты опять за свое.

– Иди сюда. Ммммм. Ты это запомнишь?

– Возможно. – Ее улыбка. – А что ты запомнишь?

– То, что новое.

– У меня есть друг, который каждый месяц загружает себе в мозг новую веру. Он говорит, что только так может проверить, какая религия ему больше всего подходит, пробуя их на практике.

– Религии работают в годовом цикле. Зима, лето, короткий день, длинный день, смерть, возрождение. Наклонись.

– Это затянулось бы надолго, слишком много их.

– И какая из них ведущая?

– Пока, наверное, агностицизм.

– Парень застрял на букве А? Пойдем.

Они прошли в спальню. За открытой в сторону пляжа балконной дверью вечерний бриз морщил темную синеву океана, тени пальмопальм тянулись по песку от лазури до зелени. В волнах отлива плескалась пара юных блондинок – по движениям рук, прямой спине и резким возгласам Король узнал в них японских бизнесменов.

Он посадил женщину себе на колени, и она инстинктивно прижалась к нему. Он выбрал помаду, тушь и украшения. Оликарт делал ставку на естественную красоту, его проксики не использовали ни пигментный макияж, ни косметический генвер.

– Я задумалась, какую религию могут исповедовать, к примеру, такие пластусы. Ведь…

– Не двигайся, а то размажу.

– Уже всё?

– Посмотри.

– У них же всё постоянно меняется, так ведь? Раз верят, раз не верят, или как?

– А может, то, что меняется, не влияет на их веру или безверие. Если бы вера основывалась на опыте, это была бы еще одна эмпирическая наука. Закрой глаза.

– Да где там. Как бы они, например, узнали, что Бог един в трех лицах, если бы им об этом не сообщили, если бы они сами не прочли это? Всё входит в нас через органы чувств.

Всё входит в нас через органы чувств. Кроме того способа, которым мы упорядочиваем эти чувственные ощущения – с ним мы рождаемся, он в значительной мере запечатлен в генах, в структуре разума. Но если в нашей власти изменить эту структуру… Король Боли остановил взгляд на отражении в широком зеркале: их смуглые лица со слегка монгольскими чертами, щека к щеке, женщина и мужчина, с очень гладкой кожей, чистейшими глазами, молодые боги. Как они сейчас смотрят на собственные отражения – они могли бы быть братом и сестрой; возможно, так оно и есть. 4e33a проводит кончиком языка по алым губам. Король целует ее в шею, не отрывая взгляда от зеркала. Она глядит на него, глядящего. Отражения отражений отражений – красота всегда приходит извне, она не существует вне физического мира: вопреки всему, представление о красоте не есть сама красота, точно так же, как представление о страхе не есть сам страх, а представление о зле не есть само зло.

– Если бы ты могла пожелать все что хочешь…

– Ммм?

– Какое желание ты желаешь? Какую жажду жаждешь?

– Я не выйду за пределы себя.

– Нет. Но мы могли бы взять наугад какой-нибудь фетиш, – прошептал он ей, – и вставить в себя такое желание. Хочешь? – прошептал он ей. – Все время что-нибудь новое. Ты хочешь этого?

– Тебе скучно? Тебе надоели эти тела?

– Дорогая, я сам себе надоел.

Она молчала, пока он расчесывал ее длинные черные волосы. Потом он сидел на краю кровати и приподнимал ноги 4e33a, натягивая темные чулки, такие тонкие, что на ощупь почти не ощущались, – ступня, икра, вверх вдоль бедра, пока ладони не остановятся на той узкой полоске обнаженной кожи над кружевом. Она стояла на одной ноге, но сохраняла равновесие, она опиралась о Короля, положив ему руку на голову. Пальцы путались в густых локонах (у него была роскошная шевелюра); она лениво царапала его ногтями, раз, два, четыре, в такт своим мыслям, выглядывая поверх него на пляж, на океан и на красное солнце, тонущее в океане.

– Есть такая игра, – говорила она, – в нее играют мои друзья. Во всяком случае, они утверждают, что играют. Life Playing Game[17]17
  Жизнь, играющая в игру (англ.).


[Закрыть]. Они периодически собираются, это долгие сеансы, месяцы, годы, они собираются и накачивают себя расслабляющими снадобьями, которые вытягивают наверх их подсознание, вытягивают истину. В дурмане они рассказывают друг другу жизнь: что с ними произошло, в какой точке они в настоящий момент оказались, чего они хотят и чего боятся, какой выбор стоит перед ними, какое будущее они видят перед собой. Они записывают все это. Часами обсуждают историю каждого в отдельности, сочиняя различные сценарии, от наиболее вероятных до совершенно безумных, взятых из кино, из игр. Десятки дорог, десятки тропинок развития персонажа. Они записывают все это. В конце кидают жребий. Сценарий, который тебе выпал, ты должен реализовать в течение сеанса, то есть до следующей встречи – ты тут же вставляешь в себя глубочайшее желание его реализовать. Дело не в том, что ты не можешь отступить – с LPG ты не захочешь отступать. Отказа от LPG нет ни в одном сценарии. Есть смерти, разводы, браки, самоубийства, убийства, великие преступления и великие достижения. LPG принципиально больше, чем жизнь.

Король натянул ей второй чулок, потянулся за туфлями на высоких каблуках.

– Они сказали тебе, почему это делают?

– Потому что могут.

– Да.

Он одел ее в легкое хрустально-шелковое платье на невидимых бретельках, сверху полупрозрачное, снизу матовое. Она вышла на балкон. Он застегнул рубашку, завязал галстук, натянул пиджак. С балкона можно было спуститься по винтовой лестнице прямо на аллею, которая вела между пальм к главному зданию ведомства, скрытому за гигантскими папоротниками. Среди папоротников порхали разноцветные феи. Король подал 4e33a руку. Сидевшая на краю крыши бунгало огненная птица осыпала их злотыми искрами, когда они сходили по аллейке вниз.

– Вот если бы ты меня возненавидела.

– Спасибо, я предпочитаю, чтобы всё осталось, как есть.

В тени папоротника она остановила его для долгого поцелуя. Над Оликартом садилось солнце. Король Боли вспомнил очень похожие вечера, один, другой, десятый. Это уже слишком, в конце концов, сколько можно? 4e33a стерла губную помаду с его губ, таким же жестом нежности, как и раньше, и раньше, и раньше. Король громко вздохнул. Разум требует пищи. Шум этих волн я уже почти не слышу, экзотических цветов почти не замечаю.

Французская Полинезия не содержала свою биосферу в полном стазе, острова расположены слишком далеко от материка, здесь слишком мало людей, слишком слаба местная экономика, слишком сильны ураганы. Оликарт был искусственным островом, который вырастили на базальтово-коралловом рифе патента GE. Его поместили в архипелаг Lies sous le Vent[18]18
  Соединенные под Ветром (франц.).


[Закрыть]. Его пейзажи, его флора и фауна, а также живущие здесь Homo sapiens stasis, были разработаны с одной целью – развить до максимума эстетический опыт. Оликарт возник как туристический курорт эпохи генетических войн: сюда никто не прибывал и никто не уезжал отсюда, но восемьдесят процентов аборигенов подписали многолетние прокси-контракты, и теперь богачи со всего света ездили на них двадцать четыре на семь. Ничто не нарушало гармонию туристов, даже вид других туристов.

В ресторане уже собралось более десятка гостей, таких же красивых и совершенных, схожих по фенотипу. Официант усадил Короля Боли и 4e33a за деревянной колонной, со стороны океана. Когда 4e33a заказывала блюда (однократная кухня, каждый овощ, фрукты и мясо на уникальных генах), Король достал из кармана объемистый блокнот и ручку. Обычно в память о проведенном вместе уикенде они каллиграфировали хайку.

– Ну вот, – улыбнулся он, когда официант ушел. – Послушай. У меня есть племянница. Взрослая. Почти. Голова, полна идеалов левых альтеррористов; в какие только места мировых бедствий она не вкуколивалась. Так вот, она исчезла. Ни записки, ни следа. Зато оставила мне свою собаку, которую перепрограммировала, чтобы украсть мою ДНК. Я не знаю, кому она ее передала. Я считаю, что она отправилась к этим своим альтеррористам и сейчас переписывает себя на генетику некой южной анаркии. Теперь давай. Что я делаю? Сценарии.

– Зачем ей красть твою ДНК?

– Пластичность нейронной сети, гиперактивная глия, врожденная химеризация, девяносто девять процентов кома… чего-то там.

– Ах.

4e33a попросила сигарету. Король выбрал зеленый каракулец и подал огонь. Она затянулась.

– Ты знаешь что-нибудь, чего не знает полиция?

– Я могу знать.

– ДНК пластусов не каталогизированы?

– Правительствами? Наверняка.

– Альтеррористы хотят что-то замутить на пластусовых генах.

– Это очевидно. Но какое у меня пространство для маневра?

– А какое у тебя есть? Может, ты ко всему прочему супермен, прячешь в подвале машину времени, волшебную пулю? Иди в полицию.

– Был уже. – Он что-то записал в блокнот. – Это облегченная версия, а я хочу LPG на амфетамине.

– Хмм. Как пластус ты наверняка работал на правительство. У тебя есть контакты. Сошлись на кого-то. Услуга, шантаж, что-то в этом роде.

Он снова записал.

– Все по-прежнему зыбко. Книги! Фильмы! Игры! Думай.

Она пожала плечами.

– Ты сам лучше всех знаешь свою жизнь.

– Но в этом-то и дело! Я это я. Я думаю, как я. Я выбираю, как я. Ведь для того и нужна эта игра, чтобы заставить себя выйти за пределы себя? Говори!

Она задумчиво провела голубым ногтем по ожерелью из лёдогня. (От рифа ветер доносил эхо пения сирен.)

– Выбранный нами образ жизни подкидывает нам тот тип людей, с которыми мы сталкиваемся. А те, в свою очередь, навязывают нам форму самой жизни: такие у нас знакомые, такие друзья, такая любовь. Фермер влюбляется в молочницу, бухгалтер – в секретаршу, полицейский – в прокуроршу или в проститутку. Известен ли тебе какой-нибудь выход на подполье? Мог ли бы ты сам встать на путь преступления?

Король записал. Улыбнувшись, постучал по столу кончиком пера. 4e33a смотрела на него сквозь бледно-зеленый дым. Иногда то, что она говорила и как вела себя, вызывало у Короля подозрение, что она стара, очень стара, возможно даже, родилась еще в двадцатом веке.

Король приподнял над столиком левую руку женщины.

– Встать на путь преступления. Если она сбежала в анаркию – нет преступления, нет закона. Мне уже доводилось бывать в таких поездках: два дня хардкора, в понедельник возвращение в любящую семью. Дальше!

Она сжала его ладонь.

– Будь осторожен. Это игра без бэкапа, жизнь в одном направлении, нет пути назад.

– Так в том-то и дело!

– Прошу тебя —

Он поцеловал ее запястье.

– Кем бы я ни стал, я все равно буду —

– Неправда, ты же знаешь, что это неправда.

Король прищурил левый глаз, к уголку правого прижал указательный палец руки с пером. 4e33a отдернула свою руку. Он наблюдал, как блуждает ее взгляд, как она ищет точку, за которую может зацепиться, вдали от Короля – на соседнем столике, на фосфоресцирующем папоротнике, на листьях пальмы, на небе, на океане, на горизонте. Это дрожание губ – прелюдия плача? 4e33a не плачет, не в таких ситуациях; и никогда – публично. Но одного сигнала отчаяния достаточно, чтобы сердце Короля сжалось. Видит ли он сейчас 4e33a – или же видит Афродиту Оликарта, черноглазую гурию, какую-то другую женщину на ее месте?

Улыбка кота без кота – красота женщины без женщины.

Король Боли, по крайней мере, понимает, чего он не понимает. Красота возникает из эстетических канонов смотрящего, а те вытекают из догм культуры, в которой он вырос и живет, а они зависят от экономических отношений, формирующих эту культуру. Если бы мир, в ответ на распространение дешевого биотеррора, не раскололся на закрытые кластеры враждебных генетик, технологии трансмысленной коммуникации не окупились бы. В их развитие вложены такие большие суммы, что сегодня почти у каждого есть куколь. Поскольку красота материи стала заменяемым благом, то возросла в цене и красота формы: слов, поведения, владения своим телом, каким бы прекрасным или отвратительным оно ни было, красота общения с другими людьми, построения эмоциональных отношений с ними. Король Боли почти ничего не знал о 4e33a, но того, что ведал, было достаточно.

Она была женщиной, и даже если нет – такими должны быть женщины.

Король выпил воды.

– Дальше.

4e33a стряхнула пепел с сигареты.

– Всё, что необходимо, чтобы получить выход на нее. Ты пластус? Сам думай.

– Но что значит «всё, что необходимо»?

– Всё.

– Всё?

– Всё.

– Ну-ну, так говорят, но так не думают. А если бы мне нужно было продать тебя Робин Гудам.

– Я тебя знаю, ты бы не продал. Хочешь играть? Играй. В того, кто продал бы. Тогда ты не будешь собой, правда? Доволен?

Он записал.

– Тогда я продам тебя. Окей. Дальше.

– Есть еще «дальше»?

– Всегда есть «дальше».

Она потушила сигарету.

– Чего ты боишься больше всего? Что причиняет тебе самую сильную боль?

– Хмм. Вот наш обед.

Официант расставил блюда. Они ели молча. Король Боли изучал движение ее запястья, когда она разрезала мясо, движение кисти, угол наклона предплечья, одно плечо ниже, другое выше, правая грудь слегка сплющена и прижата к туловищу, мышцы руки напрягаются и расслабляются. Раз она задрожала, когда полусекундный лаг затормозил проксика.

За десертом она попросила бумагу и перо. Мускулы под смуглой кожей напряглись иначе, когда она каллиграфировала. Некоторые действия требуют более глубокой настройки нервных систем, некоторые – вообще невозможны на неуклюжих телах. Каллиграфия очень сложна; столь же трудно достичь оргазма на женских проксиках, поэтому тщательно синхронизированные экземпляры резервируются на годы вперед.

Король Боли забрал перо и вырвал второй листок. Он писал правой рукой (он был правшой, он и проксик). Над хайку не стоит размышлять слишком долго.

вечером чистый дождь

эхо джунглей из ночи глубин

вдох горизонт выдох

Они обменялись листками. 4e33a прочла молча. В самом сердце острова выли и пели дикие химерики.

Король провел кончиком большого пальца по краю бумаги, на которой еще не высохли черные чернила. Он думал о том, как совершенна форма букв, рожденных под рукой 4e33a. Ведь так он познакомился с ней, такой он ее представлял, такова была первейшая ее красота.

в последний миг

голову ты повернешь —

туча птица радуга

Он родился в год кометы, под небом, зеленым от русских дионизидов, в боли.

Младенцы кричат, младенцы плачут, было бы странно, если бы он не плакал. И он плакал. Потом перестал – боль была слишком сильна. Это молчание встревожило родителей.

Врачи провели неврологическое сканирование, проконсультировались с генетиками. (Младенец молча глотал воздух, как рыба.)

– Такое бывает, стаз затрагивает каждого по-разному, доля процента всегда выходит за пределы безопасной статистики. Вы, вероятно, видели по телевизору все эти впечатляющие формы химериков.

Мать кусала ногти.

– Но… что же с ним?

– Ему больно.

(Младенец закрывал и открывал влажные глаза.)

Боль можно подавить, и мозг можно изменить так, чтобы боль не ощущалась, но каждое решение имеет свои последствия.

Ребенок не решает за себя; родители решают по собственному усмотрению, выбирая так, как бы он выбрал, если бы у него уже были знания и опыт, необходимые для осознанного выбора. Но если именно решения родителей формируют этот опыт – то что же принять за точку отсчета? Какова норма? В чем благо? Даже Коран не даст однозначного ответа.

В то время Генетическое Страхование уже стало обязательным, и инвалидность мальчика оценили более чем в миллион евро. Страховая компания предложила родителям альтернативу: оставить ребенка в таком состоянии – но тогда боль, скорее всего, будет сопровождать его до конца жизни; или же накачать сильными РНК-диторами, которые разрушат нынешнюю нервную структуру и попытаются на ее месте построить нечто вроде «здорового мозга» с нормальной глией[19]19
  Нейроглия, или просто глия, – совокупность вспомогательных клеток нервной ткани, которые обеспечивают условия для генерации и передачи нервных импульсов, а также осуществляют часть метаболических процессов нейрона.


[Закрыть]. Ведь не существует никакого «болевого центра», участка мозга или органа, отвечающего за восприятие боли; ничего, что можно было бы выборочно вырезать, вытравить, отключить. Болевой сигнал проходит через спинной мозг, таламус, кору головного мозга. Есть два пути: более старый, по нему проходят все раздражители, но боль вызывают лишь те из них, чья интенсивность превышает предельную величину; и новый, специфический, выделенный путь боли, по которому от ноцицепторов[20]20
  Ноцицептор – сенсорный рецептор, ответственный за передачу и кодирование повреждающих стимулов.


[Закрыть] движутся с включенными сиренами посланники из мест катастроф в организме. Оба пути разветвляются в коре головного мозга на миллиарды дорожек, ведущих к сенсорным нейронам, – так что нет «центра боли». Мы либо уничтожаем все рецепторы, по которым поступает сигнал, либо перестраиваем весь мозг. В любом случае, это убийство нервной системы.

Боль можно временно подавить: ему могли подключить дозаторы эндорфинных аналогов, каннабиноидов, миноциклина, которые немедленно предотвратили бы образование цитокинов и оксида азота в нейронах, могли заливать анестезирующие интернейроны энкефалином и серотонином, заставить эндокринную систему вырабатывать их настолько интенсивно, что она была бы полностью анестезирована – по крайней мере, на некоторое время, пока мозг не приспособится к ситуации и еще больше не снизит порог чувствительности. Однако эта гонка боли с блаженством в конечном итоге могла иметь только один финал: гормональную смерть организма.

Боль была лишь побочным эффектом, наиболее очевидным из целого пакета эффектов, в которых проявилась химеризация ребенка. Он не был первым – это специфическое сочетание генов уже было описано. «Пластусы», такой термин употребляли в СМИ, так как именно эта особенность являлась основным отличием химер года кометы – пластичность ума.

Как мы приобретаем опыт, адаптируемся к новым условиям, учимся реагировать на неизвестное? Нейронная сеть изменяется под воздействием стимулов – все зависит от того, насколько быстро она меняется. Основным определяющим фактором является скорость потока электрических импульсов на синапсах[21]21
  Синапс – место контакта между двумя нейронами или между нейроном и получающей сигнал эффекторной клеткой.


[Закрыть] в гиппокампе[22]22
  Гиппокампы расположены в височных отделах полушарий, выполняют функцию кратковременной памяти и отвечает за последующий перевод информации в долговременную память.


[Закрыть], который отвечает за структуры хранения памяти, сбора опыта. В свою очередь, эта синаптическая активность напрямую зависит от поведения соседних клеток нейроглии, астроцитов[23]23
  Астроцит – тип нейроглиальной клетки звёздчатой формы с многочисленными отростками.


[Закрыть]; здесь носителем импульса являются ионы кальция. За пластичность нервной системы отвечает, собственно, нейроглия, в чьи функции входит рост новых синапсов, регенерация старых, питание и защита нейронов. Но одна и та же уникальная особенность вызывает два эффекта: пластусиоз и хроническую боль, многодиапазонную аллодинию[24]24
  Аллодиния – боль вследствие воздействия раздражителей, обычно её не вызывающих.


[Закрыть]. Процессы регенерации, прироста, ремоделирования интерпретируются как заживление и генерируют болевые сигналы, увеличивается количество клеток микроглии, а кроме того, замыкается петля обратной связи – увеличивается период выработки глией сенсибилизирующих факторов[25]25
  Раздражители, увеличивающие выраженность чувствительности психики человека.


[Закрыть] и сигналов воспаления. Раны нет, но глия заживает, и поэтому идет импульс страдания.

Чем выше пропорция числа астроцитарных клеток к нейронным клеткам, тем выше на эволюционной лестнице располагается данный вид. Определяется это нейроглией, а не размером мозга или соотношением его массы к массе тела. У Короля Боли эта доля нейроглии к нейронам была на два порядка выше, чем в среднем по популяции Homo sapiens stasis.

Только это вызывало боль.

Он не двигался. Он не двигался без надобности; каждое движение – новая волна раздражителей, новый крик организма, новая агония. В лежачем положении он касается реальности самой большей поверхностью тела, но может сохранять неподвижность дольше всего. На постоянные раздражители – на повторяющиеся раздражители – он в итоге перестает так интенсивно реагировать. Повторяющиеся ощущения накладываются друг на друга, те же движения, те же формы, то же давление, текстура материала, температура, место контакта – больно, но это можно перетерпеть, можно загнать внутрь, пренебречь, забыть прежде, чем это пройдет. Это единственный доступный ему способ обезболивания: на уровне психики, а не физиологии.

Он не двигался без надобности, он не вставал, не выходил из комнаты, не выходил из дома, если в этом не было необходимости. Неживые предметы медленно осваивал, стотысячное прикосновение дверной ручки болело меньше десятитысячного – но источником наибольшего страдания оказались живые существа.

У Фатимы (которая была на одиннадцать лет его старше) была собака, огромный лабрадор, она вообще с детства любила собак. Как утверждает семейная легенда, пёс, впервые лизнув руку Короля Боли, вызвал у него столь сильный болевой спазм, что сердце его остановилось на несколько секунд, в доме заревели все медицинские сирены.

Собаке пришлось исчезнуть.

Входить к Королю запретили и самой Фатиме. Редко приходил отец – редко, поэтому боль была тем сильнее. Ребенка никто не трогал, кроме матери и медсестры.

Королевство боли со временем разрасталось. Уже в первый год жизни боль переступила границы Прикосновения и вошла на территорию Света, Запахов и Звуков. Детская комната была загерметизирована.

Король начал говорить очень поздно, потому что речь и звук его собственной речи также были для него новыми ощущениями, и сначала, как и всегда, ему пришлось преодолеть барьер страдания. Свое первое слово он произнес на паническом выдохе:

– Фийть!

Дети плюются едой, швыряют игрушки, снимают одежду, ломают всё, что только могут сломать, – лишь бы обратить на себя внимание и привлечь взрослых. Король Боли начинал с репертуара, направленного на прямо противоположный результат: «Выйди!», «Нет!», «Сам!», «Идет!», «Оставь!», «Ничего!». Ничего, ничего, ничего, он не хотел новых игрушек, он не хотел новых объятий, он не хотел ничего нового, иного и не усвоенного болью.

Лежать неподвижно. Дышать. Тишина, тот же свет и те же цвета. Никто не прикоснется, никто ничего не скажет. Так безопасно. Дышать, дышать. Так страдать приятнее всего.

Его одолела скука.

Разум нуждается в ежедневной порции свежих раздражителей подобно тому, как тело нуждается в новой порции белка каждый день. Конечно, бывают разные метаболизмы: одни едят меньше, другие больше, одни сжигают калории медленнее, другие быстрее. К сожалению, разум Короля Боли оказался чрезвычайно прожорлив. Проклятая глия стимулировала рост синапсов быстрее, чем Король успевал их удовлетворять. (Потом ему снились кошмары с собственным мозгом в главной роли. Он видел во сне свои нейроны, которым снилось, что ему снятся нейроны, которым снится, что он видит во сне нейроны, которым снится, что он видит во сне, – ну, такими были сны Короля Боли.)

Семья Короля жила в старом доме неподалеку от центра города. Они отремонтировали верхний этаж и чердак. Для детской комнаты было отведено угловое помещение верхнего этажа. Сквозь треугольные световые окошки в покатой крыше проникали солнечный свет и лунное сияние. По стенам и приборам скользили геометрические волны света и тени, калейдоскоп красок, форм и уровня яркости. В младенчестве он плохо переносил эти непрерывные изменения, мать закрывала световые окошки, постоянный искусственный свет был безопаснее. С течением временем он так и не научился их лучше переносить, но через несколько лет, как только у него появилась необходимая для этого сила, сам сорвал шторы, твердо зная, что при встрече с новым его ждет боль; и всё же он не выдержал, он должен был сорвать – из любопытства.

Проклятие пластусов движет само себя: вечно голодный разум ищет все новые раздражители, новые стимулы, – а когда они появляются, кричит от боли. Неизбежно ли с этим сопряжена излишняя выработка нейроглии? Эта связь наверняка объясняет, почему данная мутация, даже если она и появилась, бесследно исчезла во мраке эволюции Homo sapiens: в животном мире подобные калеки гибнут, не оставляя потомства.

Король выглядывал сквозь потолочные окошки на оживленные улицы, забирался на стул, прижимался лицом к стеклу; звуки города не проникали внутрь. Из увиденного он выводил впечатления, которых не испытывал. Что чувствуют люди, прижавшись друг к другу? Что чувствует ребенок на руках у матери? Что чувствуют люди, когда бьют друг друга, – тот, кого бьют, и тот, кто бьет? Что чувствует человек, стоя под дождем с непокрытой головой? Ему причиняли боль и теплое солнце, и холодное стекло, но он смотрел.

Впоследствии он находил описание подобных компульсий[26]26
  Навязчивое действие, поведение, ритуал.


[Закрыть] в признаниях нормальных людей. Они царапают ногтями заживающие раны, которые открываются снова и болят еще сильнее, – но люди не могут сдержаться, они царапают вопреки, царапают потому. Они срывают струпья. Выгрызают кожу из-под ногтей, до крови, до костей. Требят больные зубы, языком, пальцами, столовыми приборами, едва лишь боль стихает, чтобы она немедленно вернулась, острее, сильнее, больше, больше, больше боли.

Так выглядела вся жизнь Короля.

Мать застала его под световыми окошками – и вот в комнате Короля появился тивипет, а потом и приставка. С приглушенным звуком, с минимальной резкостью и яркостью – он рассматривал картинки с миллиона улиц, тысячи городов; и это действительно было окно в мир. По наложенной на иностранные каналы программе переводчика он изучал языки. Алфавит выучил по заголовкам новостных каналов. Браузер TV/net кидал его по сети, подчиняясь произнесенным шепотом запросам, а то и просто изменению ритма дыхания. Король получил приставку, когда продемонстрировал матери, что умеет читать. Она знала, чего можно ожидать от ребенка-пластуса. Приставка была голографической, бесконтактной, но, конечно, само привыкание рук и пальцев к новым движениям давалось с болью. Однако голод снова оказался сильнее.

Именно тогда, с первыми посещениями сети, он вписал ID, который остался с ним навсегда: KING OF PAIN, КОРОЛЬ БОЛИ, отчаянное хвастовство ребенка, который превращает свою особенность в повод для славы. Он услышал песню и знал, что это о нем.

 
I have stood here before in the pouring rain
With the world turning circles running ‘round my brain.
I guess I always thought you could end this reign
But it’s my destiny to be the King of Pain.[27]27
  Песня Стинга «Король Боли»:
  Я и раньше стоял здесь, под проливным дождем,
  С миром, который наматывал круги внутри моей головы.
  Пожалуй, я всегда надеялся,
  что ты прекратишь моё королевство,
  Но моя судьба – быть Королем Боли.


[Закрыть]
 

Затем – годы спустя – появился куколь.

Стоит задуматься, как хорошо он умел притворяться нормальным человеком, скрытым в теле проксика, выкуколенный из собственного тела. Естественность рефлексов, которые он не мог в себе выработать, – все это чувственное и поведенческое обрамление ситуации физической близости – он заменял выверенной игрой, копированием поведения, подсмотренного у чужих людей: в сети, на проксике.

Он понимал, что то, с чем он здесь борется, – это своего рода аутизм. Не было экспертов по неврологии пластусов – кто быстрее поймет свойства новой структуры мозга, если не сами пластусы? Король прочел, что активность нейроглии лобной коры, поясной извилины и мозжечка выше среднего характеризует именно аутистов. Так что, возможно, именно аутичный человек был бы следующим этапом эволюции Homo sapiens – если бы Homo sapiens продолжал эволюционировать.