Читать книгу "Трагический эксперимент. Книга 5"

Он писал: «Организованного командования с нашей стороны в достаточной степени всё время не было, первые дни не было и товарища, мало-мальски знающего военное дело, могущего руководить боевыми операциями. Ясно было, [что] недостаточно или, вернее, почти совсем не было лиц, достаточно знакомых с управлением артиллерийскими орудиями. Всё это и затрудняло ликвидацию восстания, и вызвало в достаточной степени беспорядочный обстрел города и тем [самым] излишние разрушения.

Первые дни мы пытались взять город ружейной атакой, но у белых было слишком много пулемётов, мы потерпели поражение – наши атаки не имели на противника никакого действия. Поэтому мы перешли вскоре, главным образом, к артиллерийскому обстрелу города, и обстрел в течение 11 (?) дней был беспрерывный, круглые сутки, за исключением глубокой ночи.

…Мы пытались воззваниями и, насколько это удавалось, другими путями распространять в городе среди населения решение Ревкома, чтобы население уходило из города, так как для нас не было другой возможности, кроме артиллерийского огня».

Красные широко применяли расстрелы без суда и следствия. Как телеграфировал в Москву комендант станции Всполье Александр Громов, «в настоящий момент положение наше улучшилось, много офицеров взято в плен, многие мною лично признаны и расстреляны».

Один из очевидцев писал, что «в эти дни в Ярославле было жить очень опасно, и не думали, что завтра будем жить, так и все 16 дён настроение было самое ужасное». Большевики провели совещание для организации медико-санитарной помощи, поскольку «необходимо спешно убрать трупы, иначе будет зараза». В столицу ушло прошение срочно прислать в Ярославль летучие санитарные отряды…

В мае 1922 года, во время Международной экономической конференции в Генуе, российская делегация представила документ под названием «Претензии России к государствам, ответственным за интервенцию и блокаду», в котором имелся отдельный раздел «Разрушение Ярославля», где были приведены следующие цифры (текст приводится в сокращении):

«Из общего числа жилых строений 7618 (1198 каменных и 6580 деревянных) сгорело 2147 строений с числом квартир до 6000, остальные жилые строения почти все имеют бóльшие или меньшие повреждения от пуль и снарядов и требуют ремонта… Из 75 фабрик и заводов с 20000 рабочих сгорело 20 фабрик и заводов…

Число жителей Ярославля перед войной достигло 120000 человек. Во время войны, с приливом беженцев, цифра населения, включая и войсковой гарнизон, доходила до 190000 человек. После мятежа значительная часть жителей вынуждена была покинуть город, и во время работы комиссии в городе проживало 76000 человек гражданского населения…

Из чистого, уютного, красивейшего города Ярославль превратился в грязный, наполовину уничтоженный город с громадными площадями-кладбищами, покрытыми развалинами и остатками пожарищ.

Итого ущерб по городу Ярославлю 124159 тысяч рублей».

О том, кто уничтожал Ярославль артиллерийским огнём, в «Претензии» не говорилось…

* * *

У Бабеля в «КОНАРМИИ» есть такие строки:

«Я умылся с дороги и вышел на улицу. На столбах висели объявления, о том, что военкомдив Виноградов прочтёт вечером доклад о Втором конгрессе Коминтерна.

Прямо перед моими окнами несколько казаков (бойцов Первой конной армии Будённого – прим авт.) расстреливали за шпионаж старого еврея с серебряной бородой.

Старик взвизгивал и вырывался. Тогда Кудря из пулемётной команды взял его голову и спрятал у себя под мышкой. Еврей затих и расставил ноги. Кудря правой рукой вытащил кинжал и осторожно зарезал старика, не забрызгавшись. Потом он стукнул в закрытую раму: „Если кто интересуется – сказал он, – нехай приберёт. Это свободно…“»

* * *

После рассмотрения таких жутких событий приятели решили сделать перерыв. Некоторое время сидели молча. Первым нарушил тишину Аркадий.

– Просто в голове не укладывается. Неужели большевики не понимали, что люди не захотят добровольно отдавать свою собственность, лишаться результатов своего труда?

– А они, может, об этом не думали. Ведь для них главным был захват власти. Кстати, трагедии случаются, бывает, и тогда, когда не продумываются и более мелкие вопросы. Мне вдруг вспомнилась трагедия на Ходынском поле, когда задумывалось торжественное мероприятие. Посмотри, как описывается это событие.

20 октября (1 ноября) 1894 года в возрасте 49 лет скончался император Александр III, на российский престол вступил его 26-летний сын Николай. Официальную коронацию новый русский царь решил отложить по причине траура на полтора года, что тем не менее не помешало ему всего через три недели после смерти отца вступить в брак с принцессой Викторией Алисой Еленой Луизой Беатрисой Гессен-Дармштадтской, ставшей русской императрицей Александрой Фёдоровной.

Торжественная коронация была назначена в Москве на май 1896 года. Мероприятия по этому случаю начались 6 (18 мая), а 14 (26 мая) в Успенском соборе Кремля прошло священное коронование. На 18 (30 мая) были назначены массовые народные гуляния с песнями, плясками, раздачей бесплатной водки, пива и царских гостинцев. По Москве были расклеены тысячи афиш с указанием места и времени праздничных мероприятий.

Для гуляний и раздачи подарков выбрали Ходынское поле, где раньше уже проводились массовые мероприятия и проходила Всероссийская художественно-промышленная выставка 1882 года. Сегодня на этом месте – Торгово-развлекательный центр «Авиапарк» и элитная недвижимость.

По периметру поля были построены лавки, ларьки, эстрады и балаганы. В 20 деревянных палатках заготовили к раздаче 30 тысяч вёдер пива и 10 тысяч вёдер медовухи. С левой стороны от Петербургского шоссе под прямым к нему углом Ходынское поле пересекал глубокий овраг 30 саженей в ширину (примерно 60 метров). Вдоль него возвели ряды для раздачи подарков. Расстояние от края оврага до рядов составляло не более 20–30 шагов. Расчёт, видимо, строился на том, что люди пойдут от шоссе вдоль оврага и будут организованно разбирать в лавках приготовленные для них гостинцы, которых на всех хватит, а затем продолжат культурный отдых у эстрад и балаганов.

Праздничный набор представлял собой косынку с изображением Кремля и царской четы, завязанную в узелок, в которую уложили 200 граммов колбасы, вяземский пряник с гербом, граммов 300 сладостей (карамель, орехи, изюм, чернослив) и главный сувенир – эмалированный коронационный стаканчик. У коллекционеров он получил название «Кубок скорбей» и оценивается сегодня в сумму от 15 до 40 тысяч рублей в зависимости от сохранности. Отдельно выдавали фунтовую сайку Филипповской булочной. Всего по случаю было заготовлено 400 тысяч праздничных наборов.

Согласно расписанию мероприятий, раздача гостинцев должна была начаться 18 (30) мая в 11 часов утра. На торжество в Москву съехалось множество гостей. Цены на ночлег и питание резко взлетели. Чтобы не платить за постой, приезжие расположились на большом поле за оврагом и в самом овраге. Сюда же подтянулись жители города и окрестных сёл и деревень, решившие занять места с вечера.

Ходынское поле было достаточно большим, но неровным и сильно изрытым ямами различного происхождения: отсюда брали глину и песок, здесь устраивались военные учения, наконец, остались многочисленные котлованы от демонтированных выставочных павильонов. Немало глубоких ям было и в овраге.

Безлунной ночью в овраге и по всему полю жгли костры, пили и веселились. Обстановка была самая жизнеутверждающая. Вот как описывает её Фёдор Сологуб (рассказ «В толпе»):

«Они принесли с собой скверную водку и тяжёлое пиво, и пили всю ночь, и горланили хрипло пьяными голосами. Ели вонючие снеди. Пели непристойные песни. Плясали бесстыдно. Хохотали. Гармоника гнусно визжала. Пахло везде скверно, и всё было противно, темно и страшно. Кое-где обнимались мужчины с женщинами. Под одним кустом торчали две пары ног, и слышался из-под куста прерывистый, противный визг удовлетворяемой страсти. Какие-то противные грязные мальчишки откалывали „казачка“. Пьяная безносая баба неистово плясала, бесстыдно махала юбкой, грязной и рваной. Потом запела… Слова её песни были так же бесстыдны, как и её страшное лицо, как и её ужасная пляска».

Как следует отдохнув и расслабившись, народ ещё затемно потянулся к рядам. Но не со стороны шоссе, как это задумали организаторы, а прямо через поле и овраг.

Очень быстро всё неширокое пространство перед ещё закрытыми ларьками и весь овраг были плотно забиты людьми. А народ всё прибывал. По подсчётам властей, к рассвету на Ходынском поле собралось около полумиллиона человек. Только что подошедшие злились, что опоздали, лезли вперёд и со злостью подпирали и давили тех, кто стоял впереди. Ожесточённости добавил слух, что буфетчики-шельмы кружки раздают между своими и на всех не хватит. Выбраться из толпы, вернуться назад или уйти куда-то в сторону было уже невозможно.

Под напором толпы те, кто стояли на краю оврага, стали срываться вниз, на головы не имевших возможности выбраться из него. Лев Толстой описывает это так: «Емельяна кто-то больно толкнул под бок. Он стал ещё мрачнее и сердитее. Но не успел он опомниться от этой боли, как кто-то наступил ему на ногу. Пальто, его новое пальто, зацепилось за что-то и разорвалось. В сердце ему вступила злоба, и он из всех сил стал напирать на передовых, толкая их перед собой. Но тут вдруг случилось что-то такое, чего он не мог понять. То он ничего не видал перед собой, кроме спин людских, а тут вдруг всё, что было впереди, открылось ему. Он увидал палатки, те палатки, из которых должны были раздавать гостинцы. Он обрадовался, но радость его была только одну минуту, потому что тотчас же он понял, что открылось ему то, что было впереди, только потому, что они все подошли к оврагу, и все передние, кто на ногах, кто котом, свалились в него, и сам он валится туда же, на людей, а на него валятся другие, задние. Тут в первый раз на него нашёл страх. Он упал. Женщина в ковровом платке навалилась на него. Он стряхнул её с себя, хотел вернуться, но сзади давили, и не было сил. Он подался вперёд, но ноги его ступали по мягкому – по людям. Его хватали за ноги и кричали. Он ничего не видел, не слышал и продирался вперёд, ступая по людям.

– Братцы, часы возьмите, золотые! Братцы, выручьте! – кричал человек подле него».

Больше всего народа погибло задавленными в овраге и глубоких ямах на поле. Обойти их при такой дикой плотности не было никакой возможности. Ямы наполнялись упавшими, и толпа шла прямо по ним. В одном месте старый колодец был прикрыт сверху досками. Под тяжестью толпы доски проломились, и люди стали падать вниз. Всего из этого колодца потом извлекли 26 мертвецов и одного мертвецки пьяного, но живого портного. А толпа продолжала напирать и давить.

На краю оврага, который стал границей, отделявшей жизнь от смерти, оказался известный русский писатель, журналист газеты «Русские ведомости» Владимир Гиляровский. Вот что он написал в своём репортаже: «К песку и глине вертикального обрыва выше роста человека прижали тех, кто первый устремился к будкам. Прижали, как к стене, а толпа сзади всё плотнее и плотнее набивала ров, который образовал сплочённую массу воющих людей. Кое-где выталкивали наверх детей, и они ползали по головам и плечам народа. <…> Снизу лезли на насыпь, стаскивали стоящих на ней, те падали на головы спаянных ниже, кусались, грызлись. Сверху снова падали, снова лезли, чтобы упасть; третий, четвёртый слой на головы стоящих».

Обратимся к свидетельству ещё одного очевидца:

«Над людской массою густым туманом нависал пар, мешавший на близком расстоянии различать отдельные лица. Атмосфера была настолько насыщена испарениями, что люди задыхались от недостатка воздуха и зловония. Рук было не поднять. А кто поднял руки раньше, тот уже не мог опустить их. Время от времени в облаках горячего тлетворного пара раздавался отчётливый треск – это у соседа ломалась грудная клетка.

Умирали не только в ямах, овраге и упав под ноги. От сильного сдавления и недостатка кислорода умирали стоя, не имея возможности упасть. С раздутыми посиневшими лицами мертвецы продолжали, не падая, стоять среди живых и двигались вместе с толпой. Народ с ужасом старался отодвинуться от покойников, но это только усиливало давку. Чтобы пробить себе дорогу, пошли в ход ножи, но в многотысячной толпе несколько десятков зарезанных ситуацию изменить не могли, и ýрок точно так же давили и затаптывали».

Снова обратимся к Фёдору Сологубу:

«Резались ножами, чтобы проложить дорогу, и убитых толкали под ноги. Иногда убийца падал на убитого, и оба никли под ногами. <…> Толпа впереди продавливалась в узкие проходы между деревянными шалашами. Оттуда слышались вопли, визги, стоны. Мелькали шапки и клочья одежды, почему-то взлетевшие наверх. Чья-то русая голова несколько раз стукнулась об острый угол балагана, поникла, понеслась порывом вперёд и вдруг исчезла. Казалось, что между балаганами теснятся всё более и более высокие люди. Странно было видеть головы наравне с крышей балагана. Шли по телам поверженных».

Наиболее сильным и ловким удавалось выбраться наверх, и они шли прямо по чужим головам и плечам, туда же поднимали детей, и те ползли и перекатывались до линии буфетов, где их принимали солдаты.

Полиция совершенно растерялась. Присутствие духа сохранили лишь солдаты и офицеры оцепления. Нарушив программу, они принялись раздавать подарки в 6 утра, а не в 11, как было заявлено раньше. И это спасло многих. Хотя умирали и те, кто смог выбраться, но несколько часов провёл в давке. Умирали от синдрома сдавления и компрессионной асфиксии. Люди уходили в поле, заползали в кусты, ложились на землю, клали себе под голову царские гостинцы и умирали.

Всего, по официальным данным, в давке на Ходынском поле погибло 1389 человек и более 1300 было искалечено. Узнав о трагедии, Николай II расстроился, но праздничные мероприятия было решено не отменять. Трупы убрали оперативно, и народные гуляния продолжились. К двум часам дня на Ходынку приехал император с супругой. Играла музыка, народ славил царя, выпивал, закусывал и веселился. Поприветствовав подданных, Николай II отправился обедать. Вечером у посла Франции состоялся бал, на котором император танцевал.

Выдержка из дневника Николая II: «До сих пор всё шло, слава Богу, как по маслу, а сегодня случился великий грех. Толпа, ночевавшая на Ходынском поле, в ожидании начала раздачи обеда и кружки, напёрла на постройки, и тут произошла страшная давка, причём, ужасно прибавить, потоптано около 1300 человек!! Я об этом узнал в 10 1/2 ч. перед докладом Ванновского; отвратительное впечатление осталось от этого известия. В 12 1/2 завтракали, и затем Аликс и я отправились на Ходынку на присутствование при этом печальном „народном празднике“. Собственно, там ничего не было; смотрели из павильона на громадную толпу, окружавшую эстраду, на которой музыка всё время играла гимн и „Славься“. Переехали к Петровскому, где у ворот приняли несколько депутаций, и затем вошли во двор. Здесь был накрыт обед под четырьмя палатками для всех волостных старшин. Пришлось сказать им речь, а потом и собравшимся предводителям двор[янства]. Обойдя столы, уехали в Кремль. Обедали у Мамá в 8 ч. Поехали на бал к Montebello. Было очень красиво устроено, но жара стояла невыносимая. После ужина уехали в 2 ч.».

Было проведено расследование. Стрелочниками назначили московского обер-полицмейстера А.А.Власовского и его помощника. Оба были сняты с занимаемых должностей. Власовскому назначили пожизненную пенсию в 15 тысяч рублей в год. Царская семья пожертвовала пострадавшим 80 тысяч рублей и тысячу бутылок сладкой мадеры. Император и императрица посетили раненых в больницах.

Любопытна реакция на Ходынскую трагедию обер-прокурора Святейшего синода и одного из наставников молодого царя Константина Победоносцева:

«Народа никто не давил – он сам давился, а публичное признание ошибки, совершённой членом императорской фамилии, равносильно умалению монархического принципа…»

* * *

Недовольных действиями большевиков становилось всё больше. Для подавления этого недовольства требовалось применение самых жестоких мер. Но для их применения необходимо было какое-то оправдание, какой-нибудь повод. Похоже, что искал его Яков Свердлов. Не исключено, что у него была договорённость и с Лениным. (С одной из версий можно ознакомиться в книге «Эпоха перемен».)

Повод нашёлся быстро.

Друг Сергея Есенина Леонид Каннегисер родился в богатой и культурной семье петербургских евреев. Отец – выдающийся и состоятельный инженер-механик, стоявший во главе крупнейших в России Николаевских судостроительных верфей, мать – врач. В 1913 году Каннегисер поступил на экономическое отделение Петербургского университета. Февральская революция уравняла евреев в правах с другими национальностями, и студент Каннегисер стал юнкером Михайловского артиллерийского училища. Он отправился защищать Временное правительство в ночь с 25 на 26 октября 1917 года. Его кумир Александр Керенский находился в опасности. Каннегисер бросился защищать «мессию». Но победили большевики. В Петрограде шли расправы. 21 августа 1918 года ЧК по обвинению в заговоре против советской власти расстреляла друга Каннегисера по Михайловскому артиллерийскому училищу, офицера Владимира Перельцвейга. Приказ о расстреле подписал председатель Петроградского ЧК М.С.Урицкий.

30 августа Каннегисер надел спортивную кожаную куртку военного образца, сел на велосипед и поехал в Наркомат внутренних дел Петрокоммуны на Дворцовой площади. Оставив велосипед у входа, он вошёл в подъезд, где находился только швейцар, сказавший, что Урицкого ещё нет на работе. В 10.20 подъехал автомобиль, и председатель Петроградского ЧК быстрым шагом пошёл к лифту. Каннегисер, сидевший на подоконнике, встал, опустил руку в карман и с расстояния 6–7 шагов убил Урицкого наповал. Никого рядом не было. Если бы убийца поехал в сторону Невского, он мог бы смешаться с толпой и скрыться. Но Каннегисер сел на велосипед и с револьвером в руке покатил по безлюдной площади к Миллионной улице. За это время успели организовать погоню, и неопытного террориста схватили. Каннегисер провёл в ожидании казни долгие недели в Кронштадтской тюрьме. В октябре он был расстрелян.

Утром 30 августа в Петрограде убили Урицкого. Ленин тут же позвонил Дзержинскому:

– Феликс Эдмундович, в Питере убили Урицкого. Эти правые эсеры совсем распоясались. Поезжайте в Питер, голубчик, и на месте сами во всём разберитесь.

Следующий звонок был Свердлову:

– Яков Михайлович, в Питере убили Урицкого. Вы уже в курсе? Феликс Эдмундович сейчас туда выезжает. А я вечером выступаю перед рабочими завода Михельсона.

По пятницам политические лидеры обычно выступали перед народом. Но в эту пятницу из-за убийства Урицкого все выступления были отменены. Однако Ленин в этот день поехал сначала на хлебную биржу, а затем в другой конец Москвы на завод Михельсона. Причём, поехал без охраны. Это выглядит странным, потому что, когда Ленин выступал на этом заводе 28 июня, его охранял начальник гарнизона Замоскворечья Блохин. На сцену Ленин тогда вышел в окружении красноармейцев. На просьбы Ленина о том, чтобы они удалились со сцены, солдаты не реагировали. Ленин тогда обратился к Блохину. Тот позвонил Дзержинскому и получил разрешение, чтобы солдаты спустились со сцены, но далеко не уходили. Теперь же, в отсутствие Дзержинского, команду о снятии охраны мог дать только очень высокопоставленный человек.

После выступления Ленин уже подходил к машине, когда раздались выстрелы.

После выстрелов Ленин упал, но неудачно, и почувствовал резкую боль в левой руке. К нему бросился его шофёр Степан Гиль. Ленин был в полном сознании и спросил: «Поймали его или нет?» Из мастерских выбежали несколько человек. Среди них был фельдшер Сафронов. Он оказал Ленину первую помощь, перевязав руку платком. Все настаивали, чтобы шофёр вёз Ленина в ближайшую больницу, но Гиль ответил:

– Ни в какую больницу не повезу, только домой!

– Домой, домой, – подтвердил Ленин.

Гиль попросил в качестве сопровождающих двоих товарищей из завкома и поехал на квартиру Ленина. По прибытии помогли Ленину выйти из машины и хотели отнести его наверх на руках. Но Ленин решительно отказался. Гиль провёл Ленина прямо в спальню и положил на кровать. В дальнейшем Ленин какое-то время ходил с загипсованной рукой.

Согласно документам, для лечения Ленина привлекаются врачи: Н.А.Семашко, В.А.Обух, В.М.Бонч-Бруевич, Б.С.Вейсброд, А.Н.Винокуров, М.И.Баранов, В.Н.Розанов и профессор В.М.Минц.

После осмотра Ленина врачи проводят консилиум и обсуждают текст официального бюллетеня о состоянии здоровья Ленина. В бюллетене № 1 о состоянии здоровья Ленина на 23 часа сообщается: «Констатировано 2 слепых огнестрельных поранения; одна пуля, войдя над левой лопаткой, проникла в грудную полость, повредила верхнюю долю лёгкого, вызвав кровоизлияние в плевру, и застряла в правой стороне шеи, выше правой ключицы; другая пуля проникла в левое плечо, раздробила кость и застряла под кожей левой плечевой области, имеются налицо явления внутреннего кровотечения. Пульс 104. Больной в полном сознании. К лечению привлечены лучшие специалисты-хирурги».

В своё время писательница Полина Дашкова писала, что показывала данное медицинское заключение крупным медицинским специалистам без указания имени больного. Все специалисты дали заключение, что положение данного пациента плачевно.

Однако, Ленин, по словам очевидцев, просто некоторое время ходил с загипсованной рукой.

Следует обратить внимание, что медицинское заключение было дано в 23 часа, а ещё в 22 часа 40 минут ВЦИК в связи с покушением на Ленина принимает обращение «Всем Советам рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, всем армиям, всем, всем, всем», которое за подписью Председателя ВЦИК Я.М.Свердлова передаётся ночью по радио всему миру:

«Несколько часов тому назад совершено злодейское покушение на тов. Ленина. По выходе с митинга товарищ Ленин был ранен. Двое стрелявших задержаны. Их личности выясняются. Мы не сомневаемся в том, что и здесь будут найдены следы правых эсеров, следы наймитов англичан и французов».

Ещё даже не выяснены личности задержанных, а глава государства уже назвал заказчиков покушения. В воззвании говорится о двух задержанных. Одним оказался бывший эсер Александр Протопопов, которого быстро расстреляли без всяких допросов. А то мог ведь наговорить чего-нибудь лишнего.

Второй задержанной была Фанни Каплан, которую арестовал помощник комиссара 5-й Московской пехотной дивизии Батулин.

В своих показаниях помощник военного комиссара 5-й Московской Советской пехотной дивизии Батулин писал: «Я услышал три резких сухих звука, которые я принял не за револьверные выстрелы, а за обыкновенные моторные звуки. Вслед за этими звуками я увидел толпу народа, до этого спокойно стоящую у автомобиля, разбегавшуюся в разные стороны и увидел позади кареты-автомобиля тов. Ленина, неподвижно лежащего лицом к земле.

Я не растерялся и закричал: держите убийцу тов. Ленина и с этими криками я выбежал на Серпуховку. Около дерева я увидел с портфелем и зонтиком в руках женщину, которая своим странным видом остановила моё внимание».

В тот вечер по московской улице шла молодая женщина. Шла медленно, потому что у неё было очень плохое зрение и она еле различала дорогу, хотя со стороны её слепота была почти не заметна. Прохожие считали, что дама просто о чём-то задумалась. Она действительно задумалась.

Она, Фанни Каплан вдруг задумалась о своей жизни. Ей вспомнилось, как она тогда ещё шестнадцатилетняя Фейга Ройтман, девочка из приличной еврейской семьи, влюбилась в обыкновенного бандита Яшку Шмидмана. Родители уезжали в США, звали её с собой, но влюблённая девочка осталась. Если б она тогда могла предвидеть свою судьбу, то послушалась бы родителей и, наверное, прожила бы совсем другую жизнь.

Но, в то время ей кроме Яшки никто не был нужен. А Яшка стал анархистом, поняв, что это прибыльнее, чем грабить мастерские белошвеек. Счастье влюблённой девочки кончилось, когда Яшка задумал убить киевского генерал-губернатора. Фейга тогда пришла к нему в гостиницу на Подоле. А он делал бомбу, но, видимо, сделал что-то не так.

Бомба взорвалась прямо в номере. Яшка убежал, а её контузило. Она тогда взяла всю вину на себя и Яшку не выдала. Ей грозила смертная казнь, но сделали скидку на возраст и отправили на пожизненную каторгу. После всех мытарств она оказалась в тюрьме Нерчинской каторги. Там она начала слепнуть и глохнуть.

На каторге она познакомилась с Марией Спиридоновой и под её влиянием стала пламенной эсеркой. Жаль, что не могла многое читать, читала только книжки со шрифтом Брайля. Через пару лет Яшка попался на каком-то ограблении и написал заявление на имя генерального прокурора о том, что девица Каплан во взрыве бомбы не виновата. Бумага пошла по инстанциям, но где-то затерялась.

Освободилась Фанни только через 11 лет, когда в марте 1917 года по личному распоряжению министра юстиции Временного правительства Керенского стали выпускать всех политических. Все эти годы она не могла забыть своего Яшку. После освобождения она стала искать своего возлюбленного.

Ей удалось узнать, что Яшка-бандит теперь носит имя Виктора Гарского и является продовольственным комиссаром. Она поехала к нему и с нетерпением ждала свидания. У неё нет никаких вещей, кроме пуховой шали. Эта шаль ей очень дорога, ведь это был подарок Марии Спиридоновой. Но она пошла на рынок и сменяла шаль на кусок французского мыла, чтобы при свидании от неё хорошо пахло…

А на утро после чудесной ночи её Яшка, теперь уже Виктор, вдруг заявил, что больше с ней встречаться не будет. Фанни заплакала от горя. Ведь ради него она испортила себе жизнь, взяла на себя его вину, сидела на каторге, потеряла здоровье. Свобода к Фанни вернулась, а любовь и здоровье нет. Выйдя от Виктора, она не знала, что делать. Идти ей было совершенно некуда.

И она поехала в Москву к своим подружкам-каторжанкам, единственным оставшимся у неё близким людям. Через некоторое время подруги раздобыли для неё путёвку в Евпаторию. Остановилась она в Доме каторжан. Потом была эта встреча с Дмитрием Ильичом Ульяновым, занимавшим тогда пост народного комиссара здравоохранения Крымской Советской республики.

Фанни говорили, что Дмитрий увлекается выпивкой и женщинами. Он вроде бы даже на заседаниях правительства мог появиться в нетрезвом виде. 28-летняя Каплан приглянулась Дмитрию, и она не смогла устоять. Их любовная связь происходила у всех на глазах. Да, на глазах. А её бедные глаза не могли видеть окружающего мира. Своего любовника она различала только во время близости, когда он приближался к ней вплотную.

Дмитрий проникся сочувствием к её болезни и устроил Фанни в Харьковскую офтальмологическую клинику к знаменитому на всю Россию профессору Гиршману. Лечение пошло ей на пользу, она уже могла различать лица с полуметрового расстояния. После клиники она прожила какое-то время в Симферополе, потом вернулась в Москву.

И вот вчера она снова встретилась с Виктором. Она не знает, была ли эта встреча случайной. Он сам её окликнул, ведь она бы не могла разглядеть его издалека. Когда он подошёл, на неё нахлынули прежние чувства. Она не выдержала и разрыдалась, прижавшись к его плечу. Видя её состояние, Виктор немного подумал и согласился встретиться с ней завтра вечером у завода Михельсона.

Почему устраивать свидание надо так далеко, Фанни не спрашивала. Она рада была встречаться с ним где угодно. И вот этим августовским вечером 1918 года она идёт на свидание со своим любимым. Но на душе как-то тяжело. Вот она перебрала в памяти всю свою короткую жизнь, но успокоение не пришло. Её одолевала какая-то тревога…

Фанни Каплан с портфелем и зонтиком уже давно стояла, как договорились, у ворот завода Михельсона, а Виктора всё не было. Может быть, с ним что-нибудь случилось? Уличные фонари не горели из-за отсутствия электричества. На улице стало совсем темно. На душе становилось всё тревожнее. Вдруг во дворе завода послышались выстрелы, и из ворот в панике хлынула толпа. Все разбегались кто куда, и только Фанни осталась стоять, ничего не понимая. К ней подбежали какие-то люди. Один из них спросил, кто она такая и что здесь делает. Фанни в страхе ответила:

– Это сделала не я.

Их начала окружать толпа, из неё раздались крики:

– Она стреляла, она!

Вооружённые красноармейцы и милиционеры окружили её и привели в комиссариат. Ей было трудно идти, так как доставляли большое беспокойство гвозди в ботинках. В комиссариате она первым делом сняла обувь и попросила какие-нибудь бумаги, чтобы подложить в ботинки. Ей начали задавать вопросы: почему она стреляла, сколько раз, куда дела оружие.

Она подумала, что стрелял, очевидно, Виктор и надо опять его выручать. Она говорит, что стреляла, но сколько раз и куда дела оружие, не помнит.

В комиссариате допрос проводил следователь Дьяконов. Протокол допроса выглядел так:

«Я Фаня Ефимовна Каплан… Я сегодня стреляла в Ленина. Я стреляла по собственному побуждению. Сколько раз я выстрелила – не помню. Из какого револьвера я стреляла, не скажу, я не хотела бы говорить подробности. Решение стрелять в Ленина у меня созрело давно. Женщина, которая оказалась при этом событии раненой, мне абсолютно не знакома. Стреляла я в Ленина потому, что считала его предателем революции и дальнейшее его существование подрывало веру в социализм. В чём это подрывание веры в социализм заключалось, объяснить не хочу. Я считаю себя социалисткой, хотя сейчас ни к какой партии себя не отношу. Я совершила покушение лично от себя».

Она считала, что берёт на себя вину своего Яшки-Виктора, но боялась попасться на мелочах. Поэтому старалась избегать подробностей. Откуда ей было знать, сколько раз там стреляли, и из какого револьвера. Дьяконова же совсем не устраивало совершение покушения «лично от себя». Но больше ничего ему от Фанни выведать не удавалось.

Тут приехали товарищи с Лубянки, и Дьяконов с облегчением передал Фанни в распоряжение Петерса, бывшего тогда заместителем Дзержинского. Она это поняла по смутным очертаниям здания Лубянки, которые она смогла рассмотреть. Там ей задавали те же вопросы, но она больше ничего не могла добавить.

Вскоре к Петерсу зашёл Свердлов и поинтересовался ходом следствия.

– Ни шатко ни валко, – вздохнул Петерс.

– Надо дать официальное сообщение в «Известиях» – народ в неведении держать нельзя. Напиши коротко: стрелявшая мол, правая эсерка черновской группы, установлена её связь с самарской организацией, готовившей покушение, и всё такое прочее.