Текст книги "Дон Жуан. Жизнь и смерть дона Мигеля из Маньяры"
![](/books_files/covers/thumbs_240/don-zhuan-zhizn-i-smert-dona-migelya-iz-manyary-37695.jpg)
Автор книги: Йозеф Томан
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Желаем тебе много радости, Мигелито, – поцелуи, – крепкого здоровья, – поцелуи, – хорошо учиться, – поцелуи, – бога не забывай, – поцелуи, – а вот наши подарки: одежда, книги, красивые вещи…
– А вон там – мой подарок, – говорит дон Томас, подводя сына к окну.
– Ах! Вороной конь! Какой красавец!
Мигель бросается в объятия отца.
– О, благодарю, благодарю! Теперь я не стану больше ездить на запаленной кобыле. Мой конь! Мой! О, как я благодарен, отец!
Донья Херонима кусает губы: нехорошо, что он так ликует. Какая грешная страстность!
– Отец, можно мне сейчас же проехаться?
– Конечно.
И сын с отцом бросаются к двери.
Но на дворе Мигеля задерживает челядь, пришедшая с поздравлениями. Майордомо, его жена, Бруно, Али, Инес, поварята, служанки, латники, слуги, погонщики – кто с цветами, кто с финиками, цикадами, апельсинами, кто с кроликом, кто со свистком или с четками из орешков.
Мигель благодарит, дает целовать себе руки – так принято по обычаю, – но при первой возможности вырывается и вскакивает в седло.
Дон Томас пустил сына вперед, с гордостью отметив про себя, что мальчик сидит в седле, как влитой. Потом он догнал сына, и оба, счастливые в эти минуты, молча поскакали по пастбищу к северу.
Тем временем из Севильи прикатила карета, вся в золоте. Четверка белых лошадей – словно снежное видение. Карета вплыла в ворота величаво, как белый корабль.
– Его светлость герцог Викторио де Лареда, архиепископ Севильский!
Донья Херонима выходит встречать гостя.
– Спешу припасть к вашей руке, донья Херонима.
– Как рада я видеть вас, друг мой. Вы нас еще не забыли?
– Забыть вас? Вот эти цветы – вам, а вот крест для дорогого Мигеля.
Роскошные алые розы и большой золотой крест, унизанный рубинами, на золотой цепочке.
– Спасибо, дон Викторио! Прекрасный подарок. Вы сами повесите ему на шею, не правда ли?
– Где же наш милый мальчик?
– Отец подарил ему коня, и оба выехали на прогулку.
– Примирился ли уже дон Томас с нашей мыслью – посвятить вашего сына служению господу?
– О нет, дон Викторио, – говорит Херонима. – К сожалению, нет. Он постоянна вмешивается в воспитание Мигеля и, должна сказать, всегда не к пользе, последнего. Он дал ему учителя в языках, капуцина Грегорио, который недостаточно строг. И потом дон Томас прививает мальчику вкус к светской жизни…
Архиепископ усмехнулся:
– Нельзя ждать от него ничего иного, моя дорогая. У дона Томаса, как у всякого солдата, тяжелая рука, но это не страшно. Его влиянию на Мигеля следует противопоставить умелые действия. Как показал себя рекомендованный мною Трифон?
– Падре Трифон – превосходный наставник. Он приведет Мигеля к богу. И я твердо верю, что Мигель, по вашему примеру, станет опорой святой церкви.
– Вера ваша подобна скале. – Вельможа церкви умеет говорить приятное. – Я преклоняюсь перед вами.
И дон Викторио снова целует руку графини и смотрит в глаза ей долгим взглядом.
Молчание затянулось. Послышались решительные шаги за дверью.
– О, какой дорогой гость! – кланяется, войдя, дон Томас. – Добро пожаловать, ваша светлость.
– И друг, забыли вы добавить, – учтиво подхватывает архиепископ. – Ваш дом, донья Херонима и вы, мой друг, угодны господу, ибо это дом истинной христианской любви.
– Герцог, ваша похвала дорога нам превыше всех иных, – отвечает хозяйка дома. – Я выслушала ее со смирением в сердце и благодарю за нее.
Они спустились в патио[1]1
Внутренний дворик в испанских домах.
[Закрыть], где их ждал накрытый стол.
К полудню съехались соседи, друзья из близких и из дальних мест, и в их числе – нареченный Бланки, дон Мануэль.
Донья Херонима с опаской следит за сыном, который украдкой бросает на архиепископа враждебные взгляды. Что это значит? Неужели проницательность детского взора открыла то, что она, донья Херонима, так тщательно укрывает в сердце, что лелеет в своем маньярском уединении? Однако тут благородная дама ошибается.
Мигель знает от Грегорио, что этот учтивый сановник церкви прислал в Маньяру его тюремщика Трифона. И если мальчик ненавидит Трифона, то ненавидит и того, кто уготовил ему постоянную муку. К тому же падре Грегорио недолюбливает высоких церковников – это Мигель знает давно. Зачем же любить их ему, Мигелю? То, что он знает о них от Грегорио, говорит об их лицемерии. А притворства Мигель не выносит просто инстинктивно. Впрочем, золотой крест с рубинами примиряет мальчика с архиепископом. Крест ему нравится. Такой, вероятно, носили прославленные рыцари и военачальники.
Праздник удался на славу.
Было высказано множество льстивых слов, заеденных множеством превосходных блюд, запитых реками вина. Затем дон Томас отправил в Бренес, навстречу судну, слугу Франсиско, одного латника и четырех лошадей.
Падре Грегорио выпросил у графа разрешение для Мигеля весь день провести в забавах и даже играть с Инес и Педро.
Инес – прелестная девочка, двумя годами моложе Мигеля, а третий – косенький Педро. Инес живая, веселая – все-то ей смех да радость; Педро, сын бедняка Лермо, замкнут и предан Инес и Мигелю. Дети вместе рассматривали подарки, как вдруг Мигель заметил за колоннами патио тень Бруно.
Следит за мной, решил Мигель. Да, Бруно постоянно где-нибудь поблизости. Что я – малый ребенок? Или не господин здесь? Я покажу всем, что я не овца! Пусть и Инес увидит, что я всегда буду делать только то, что хочу!
Чувство унижения, тлевшее искоркой, разгорается пламенем.
Мигель хватается за шпагу. Первой жертвой его ярости был апельсин, мальчик насадил его на клинок, как маслину на спицу; затем погибла жаба, жившая в патио, – по мавританскому поверью, душа сада, охраняемая всеми, – и в конце концов Мигель одним ударом поразил кошку, как отец его поражал быка.
Инес и Педро бежали в ужасе. Бежал и Бруно, когда юный граф кинулся на него. Оставшись один, Мигель вспомнил о ладье, о Франсиско, посланном в Бренес, и жажда деятельности сперла ему грудь. Он прокрался в конюшню, – все люди отдыхали после пира, – оседлал своего жеребца, вывел из загона и, вскочив в седло, помчался к югу, в Бренес. Дыхание у него перехватывало от гордости за первый самостоятельный шаг, а горло сжимало ощущение отваги и силы.
Дорога по иссушенной красной земле вдоль правого берега Гвадалквивира… В приречных камышах, подобные идолам, стоят на одной ноге розовые фламинго. В воздухе дрожит марево. И кровавые цветы кактусов вдоль дороги, будто кто-то израненный спасался бегством через эти заросли.
Тучи москитов набрасываются на ляжки коня, высоко над всадником кружит коршун, высоко над коршуном выгнулся белый свод небес, и кипит на нем раскаленный солнечный диск.
В Виллареале догнал Мигель Франсиско, который от изумления и страха за молодого господина не в состоянии закрыть рот. Мигель отклонил его просьбы вернуться домой, поел с людьми вяленой рыбы и сыра – и в седло!
С наступлением сумерек перевозчик перевез их на большом пароме через реку к Бренесу.
В то же самое время к Бренесу приближалось и судно.
Каталинон издали узнал сына своего господина и побежал к нему, презрев усталость.
– Господин, дорогой мой господин! – ликует Каталинон, целуя Мигеля.
– Привет тебе, Каталинон. Добро пожаловать из дальних стран.
– Гой, гой! – раздаются на берегу голоса – то пастухи со своими стадами возвращаются в Бренес, окликают путников. – Где будете ночевать?
– У вас, – отвечает Франсиско, – в Бренесе, на старом постоялом дворе «У святых братьев».
Затем причалили судно, наказав перевозчику сторожить его.
Перед постоялым двором придорожный камень римской эпохи, иссеченный временем гранитный столб с римскими цифрами – они стерлись, они едва различимы, зато ниже хорошо заметны арабские цифры.
Здесь, на этом перекрестке, скрещиваются пути севильских горожан, горцев с Падре Каро, пастухов из Эль-Арахала, эстремадурских ремесленников и купцов, возвращающихся из Африки и плывущих вверх по реке, в Кордову или Толедо, с драгоценными товарами.
Когда-то по этим дорогам глухо отдавалась поступь римских легионов, половодьем валили по ним войска вандалов и визиготов, гарцевали жеребцы арабских халифов, шагали наемники их католических величеств Фердинанда и Изабеллы – и все, что осталось еще вдоль дорог, напоминает о тех временах.
До сих пор не выветрился мавританский дух на постоялом дворе «У святых братьев». Быть может, дух этот сохраняет текучая вода в фонтане посреди двора и в фонтанах внутренних помещений. Или цветущий вдоль стен шафран, или закопченный веками потолок, с которого свисают тончайшей чеканки светильники.
Въехали во двор через широкие ворота, спрыгнули с седел, и Франсиско отвел лошадей в просторную конюшню.
Во дворе, вокруг фонтана, суета, как на базаре: лошади, мулы, ослы, и снова лошади, повозки с овощами и фруктами, корзины с рыбой, носилки какого-то сановника, кипы товаров, люди – белые, русые, каштановые, черные, бритые и бородатые, монахи, нищие, дворяне, потаскушки, пастухи, рыбаки, латники – все голоса, все краски жаркой страны.
Хозяйка, узнав по вооружению знатных гостей, вышла их встретить.
– Сын дона Томаса из Маньяры!
Хозяин, по имени Титус, весит больше, чем три мешка кукурузы. В обхвате он объемистей бочки, живот его толще тугой перины горцев с Морены, его лицо – о, лица нет, только блин, круглая груда жира с отверстиями рта, ноздрей и глаз, похожих на глаза василиска. И сидит этот бурдюк за столиком, принимает деньги, и столь непоколебим вид его, что вы могли бы поклясться – эта куча сала и мяса торчит тут со времен Кая Юлия Цезаря.
Титус, оповещенный женой, прогремел льстивое приветствие басом, соразмерным его толщине:
– Какая честь! Какое счастье! Никогда до сих пор не увлажнялись глаза мои, и вот я плачу! Взгляни, о господин, на эти слезы счастья и позволь поцеловать твою руку. Это большое помещение для простых путников и недостойно тебя. Проводи, жена, сеньора графа в желтую комнату. Ступай, благородный сеньор, за моей женой и будь господином в моем доме!
В малом помещении с занавесями из желтой материи уютно. Оловянные подсвечники с восковыми свечами, оловянные кубки с вином. Посередине каменного пола струится прохладная вода, освежая воздух.
Хозяйка, войдя, возгласила:
– Его милость дон Мигель, граф Маньяра, сын дона Томаса!
Гости, до того шумно беседовавшие, стихли. Центром компании был работорговец Эмилио, веселившийся в компании двух женщин и трех мужчин.
Дон Эмилио встал и, низко кланяясь, приблизился к Мигелю:
– О! Будущий повелитель Маньяры! Выдающийся сын выдающегося отца! Гордость Андалузии! Еще дитя, но уже – муж. Привет тебе, граф, удостой меня чести побыть в твоем обществе!
Мигель молча рассматривает бледное водяночное лицо с лисьими глазками и множеством бородавок; рот с отвисшей нижней губой напоминает жабу, и губы шевелятся даже тогда, когда дон Эмилио молчит, – словно пережевывают жвачку; руки, белые, волосатые, гибки, как угри.
Мигель кивнул и подал руку этому человеку.
– Дон Эмилио Барадон, мирный житель и подданный короля, и я рад, что узнал тебя, сеньор. Порадуйтесь же и вы, горлицы, и вы, господа, такой встрече. Вина!
Женщины улыбаются мальчику, мужчины кланяются.
Дон Эмилио произнес многословный тост, зазвенели кубки, старая мансанилья гладко скользит в горло, разговор оживился, а дон Эмилио кружит над мальчиком, как москит над обнаженной грудью.
– Я негоциант, сеньор, и знаю жизнь. Но клянусь именем господа, Аллаха и Иеговы, такого прекрасного юноши я еще не встречал. Я плаваю по океанам, – продолжает Эмилио, и губы его шевелятся, как свиной пятачок в кормушке, – меня знает весь мир, корабли мои привозят драгоценные коренья…
Тут от дверей раздался язвительный смех. Это вошел горбун, очень похожий на дона Эмилио, только лицо его еще безобразнее и коварнее, а руки невообразимо жилисты.
Дон Эмилио нахмурился:
– Над чем ты смеешься, Родриго?
– Над твоими драгоценными кореньями, сеньор брат!
– Мой брат Родриго, благородный граф, – поясняет Эмилио. – Бездельник, болтун и лжец, да к тому же пьян в стельку.
– Да признайся, дорогой брат, что ты – работорговец, человечиной торгуешь! Пусть сеньор граф знает! – хохочет пьяный.
Тишина спустилась. Рука Эмилио сжимает кубок, затем, дрожа, отставляет его. Эмилио принужденно смеется:
– Знаете, сеньор, обо мне говорят, будто я работорговец, – жабья морда пытается улыбнуться, – но в этом нет ни грана истины Вот, скажите хоть вы!
Компания Эмилио спешит заверить Мигеля, что пьяный Родриго лжет.
– В нем говорит ненависть ко мне, – объясняет Эмилио. – Горбун мне завидует. Но бог с ним. Вина!
Мигель отыскал взглядом Каталинона – тот за столиком в дальнем углу рассказывает Франсиско обо всем, что повидал в Новом Свете. Как хотелось бы Мигелю послушать! Но тут он ощутил на руке своей прикосновение чего-то мягкою, как лебяжий пух или как бархат матушкина платья Девичья ладонь!
Рука потаскушки, а напоминает ангельские крылья… Мигель затрепетал, но руки не отнял.
– Я уже долгое время сижу возле вас, сеньор, но вы еще не удостоили меня ни единым взглядом, – ласкает слух вкрадчивый голосок.
Рыжеволосая красавица вдвое старше Мигеля, – алый рот, миленький подбородок. Глаза как спелые оливы.
Мигель трепещет и молчит.
– Мое имя Аврора, я племянница дона Эмилио, – шепчет девушка так, чтобы ее не услышал грубиян Родриго и не изобличил во лжи.
– Счастлив мой день, сеньора, благодаря той минуте, когда я узнал вас, – отвечает Мигель, растерянно оглядываясь на Каталинона, но тот пьет с товарищами, и глаза у них стекленеют.
Все покрывает скрипучий голос Родриго:
– Кордова в упадке. Город городов превращается в овечий хлев. Засыхает, как сорванный апельсин. Вот Толедо – другое дело, голубчики! Там – жизнь! Была у меня там смазливая девчонка. Чужестранка, черт ее знает откуда. Когда я обнимал ее, она заводила глаза и бормотала непонятные слова.
– Она была дорога? – раздается голос тощего человечка, который сидит поодаль со своим приятелем, их появления никто не заметил Человечек время от времени записывал что-то на листе пергамента и шептался со своим спутником.
Родриго удивленно обернулся к нему:
– Не знаю, правда, с кем имею честь, но повторяю, тощий незнакомец, что девчонка была настоящий дьявол, рослая, как пальма, горячая, как полдень. А была ли она дорога? Сто реалов – это дорого?
– Сто реалов! – ужасается потрепанный человечек. – Да это целое состояние для нашего брата! Я – Макарио Саррона, бедный бакалавр, для которого сотня реалов менее доступна, чем небо. А это мой друг Мартино, добрый друг, но еще беднее меня.
– Выпей со мной, бакалавр, – кричит Родриго, – и ты, костлявый мыслитель!
– Вы делаете доброе дело, ваша милость, – разливается бакалавр, пьет и вместе с приятелем снова склоняется над своим пергаментом.
Настроение – от вина – безоблачное.
– Любить женщин как далекие звезды! – восклицает спутник Эмилио с пышной прической.
– Ступай куда подальше, глупец! – гремит Эмилио. – Тоже мне любовь! Не правда ли, дон Мигель? Вы только взгляните – разве ножка этой девушки вблизи не прекраснее небесных созвездий?
И дон Эмилио поднимает юбки Авроры до розовой подвязки. Девушка для виду отбивается, визжит.
Мигель вскочил, обнажив шпагу.
– Что вы себе позволяете! – обрушился он на Эмилио. – Какое бесстыдство! Позор! Негодяй!
Желтую комнату сотрясает хохот.
Аврора, не обращая внимания на шпагу, бросается к Мигелю, обнимает его:
– Нет, нет, ваша милость! Не трогайте его! Простите его! – И тихо добавляет: – Ведь он мне дядя…
Смех гремит, гремит…
Эмилио с преувеличенным рвением извиняется, кланяется Мигелю.
Пристыженный, тот не знает, что делать.
– Я спою для вашей милости, – воркует Аврора, и пальцы ее уже ударяют по струнам гитары:
– Отлично! Прекрасно! Великолепно!
И впрямь – голос Авроры единственное, что здесь прекрасно. Мигель, необычайно восприимчивый к звукам, в особенности к звукам человеческого голоса, протягивает к Авроре руки:
– Пойте еще, сеньора!
Аврора на лету поцеловала пальцы мальчика, и вновь зарокотали струны:
Ночью звезду небеса обронили,
А утром унес Гвадалквивир,
Ночью друг друга мы полюбили,
А утром он меня позабыл.
Друм, друм, друм-риди-друм,
А утрам свет ему стал не мил.
Аврора видит – глаза юноши зажглись восхищением, и наклоняется поцеловать его. Но Мигель резко откидывает голову, уклоняется. Аврора обиделась, целуется с пышноволосым.
Хозяйка разносит кубки с вином; в соседнем большом зале все уже давно стихло, мелкий люд давно отправился спать, только благородные господа и дамы еще кутят.
Мигель видит здесь – обнявшуюся парочку, там – мужскую руку в вырезе корсажа, тут – бедро, стиснутое ладонью мужчины.
Тощий бакалавр и его приятель на минутку вышли.
Два листка, упавшие с их стола, белеют на полу. Родриго поднял их.
– Не иначе кропает стишки сей алчущий любви бакалавр, – бормочет Родриго. – Я прочитаю вам: «Антонио, рыбак из Алькала, два д. Альфонс, работник, ер., Кантильяна, ер., три д. Серафимa, ст. знахарка, ведьма, четыре д. Стефано, виноторговец из Бренеса, ерет., восемь д. Хулио, работник из Гудахоса, бунт., четыре д…» Да что же это, господа? А на втором листке? «Его преподобию дону Микаэлю Рампини, судье святой инквизиции…»
– Шпионы! – взревел Эмилио. Хмель мигом слетел с него, он задрожал. – Я понял! Такой-то и такой-то – еретик, два дуката за донос…
Соглядатаи! Строчат на нас доносы!
Ужас охватил всех.
– Доносчики!
– На Эмилио донесут за работорговлю!
– Всех нас оговорят!
– А это – костер! Нас сожгут!
– Горе мне! – в страхе вопит Эмилио. – Горе Нам! Убейте мерзавца! Я вам приказываю! Я вам заплачу!
Мужчины – хотя разум их носится по винным волнам, подобно беспомощному обломку корабля, – вскакивают, хватаются за оружие.
– Смерть шпионам!
Тут-то Каталинон вдруг спохватился, что он отвечает за Мигеля; одним прыжком он оказался рядом и потащил его к двери. Там они столкнулись с бакалавром, который возвращался с невиннейшей миной.
В большом зале, пустом и освещенном теперь одной только лампой, Мигель взбунтовался:
– Пусти меня! Я тебе приказываю отпустить меня! Я уже не ребенок, понимаешь?!
Из желтой комнаты донесся крик, визг женщин, звон оружия.
– Убейте меня, убейте, но я не пущу вас! – спорит Каталинон.
Раздался пронзительный вопль – и все стихло.
– Все равно все кончено, – спокойно говорит Каталинон. – Его песенка спета Пойдемте, ваша милость.
Прежде чем Мигель успел раскрыть рот, дверь распахнулась, и в полосе света появились два спутника Эмилио, несущие безжизненное тело.
Мигеля объял ужас. Стуча зубами, он едва выговорил:
– Кто это?
– Доносчик, – буркнул один из носильщиков.
Мимо пробежали еще два человека со шпагами в руках – они бросились в ночь искать приятеля убитого бакалавра.
Только тогда Мигель покорно позволил Каталинону увести себя.
Двор – как райский сад. Благоуханный воздух, теплый, словно детская ладошка, гладит виски, а звезды низко переливаются над землей.
Вероятно, уже наступила полночь; из слухового окна, с сеновала, доносится тихий голос:
– Многократно омой меня от беззакония моего и от греха моего очисти меня, ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда предо мною…
По каменным плитам двора цокают каблуки мужчин, уносящих мертвое тело куда-то в темноту, а за стеной прогремели копытами кони тех двух, что бросились преследовать сбежавшего соглядатая.
– …Сердце чистое сотвори во мне, боже, и дух правый обнови внутри меня…
Мигель стал как вкопанный.
– Кто это? – шепчет он Каталинону.
– Там на сеновале ночуют монахи, – отвечает спрошенный, провожая Мигеля в его спальню, сам он с товарищами ляжет в соседней комнате. – Идите спать, ваша милость.
– Хорошо, – задумчиво отзывается Мигель. – Ступай, Каталинон. Доброй ночи.
Мигель стоит у окна.
Цветы шафрана одуряюще пахнут. Серп месяца качается над кронами платанов. И снова слышится страстный голос, исполненный отчаяния и слез:
– Страх и трепет нашел на меня, и ужас объял меня… Смилуйся, смилуйся, боже, над грешником…
Мигель отошел от окна, разделся и лег на ложе нагим. Тело его пылало, как в горячке, сердце колотилось где-то у горла, и у корней волос ощущал он озноб.
Он вперил взор в потолочные балки, и в квадратах меж ними являлись ему картины дня: жирная физиономия Титуса, жилистые руки горбуна, двое, несущие мертвеца, округлая женская ножка, полуобнаженная грудь…
И голос Авроры, и голос монаха, и дурманный аромат шафрана перемешались друг с другом. Голос, поющий о страсти, и голос, кающийся в грехе. Два голоса – и верх берет то один, то другой.
Мигель хочет уснуть и не может. В спальне душно, не продохнешь, как в жаровне. Слышно, как шумит еще компания Эмилио, изо всех окон выползает храп, словно множество шуршащих жуков на песке.
Мигель встал, снял с окна москитную сетку и сел на подоконник.
Ночь кралась по подворью, и была она ясной и жаркой. Летучая мышь, промелькнувшая мимо, качалась, как пьяная. И отовсюду благоухания тяжелее аликантийских вин.
А голос монаха поднял новый псалом:
– Поставь меня на стезю заповедей твоих, ибо я возжелал ея…
Робость проникает в сердце Мигеля. Люди, пропитанные порочностью, кружат в его мыслях, звучит в ушах целый вихрь пьяных нежностей и жестоких слов, а судорожный голос псалмопевца рассекает полночь.
О! Все заповеди божий выстроились сомкнутым строем – священное войско, грудью встречающее напор людских страстей.
Мигель борется против потока неизведанных ощущений, который излился на него в дыхании Авроры. Страх одолевает его. Он переходит на сторону божьего войска. Падает на колени, и зубы его стучат:
– Поставь меня на стезю заповедей твоих!
Но медленно тянется ночь, окружает чарами тьма, и зной выпивает намерение жить в послушании.
Мигель бодрствует в полусне, дремлет наяву. Ладони его влажны, коченеют босые ступни, он дышит тяжко. Омой меня, господи! Очисти душу мою!..
Стонет, молит, дрожит, всхлипывает Мигель.
Конвульсии небесной любви. Конвульсии любви земной.
Когда утром Мигель сел на коня во главе своих спутников, он был уже не тот неискушенный мальчик, который скакал вчера вниз по реке.
Мигель стоит перед разгневанной матерью.
– Граф Маньяра выезжает один, без подобающей свиты. Проводит время в притонах с погонщиками скота. Бежит из дому, словно вор, и ночует с бродягами. Не стыдится ли граф Маньяра такого общества? К чести ли это его душе и достоинству?
– Сократ не стыдился сидеть с нищими, – пытается мальчик переломить материнский гнев.
– Молчи! Сократ был оборванец. Я знаю – он ходил, как бродяга, босой! А ты – сын графа. Молчи, не противоречь! И все это в столь знаменательный день! Вместо того чтобы пристально вопрошать свою совесть и хвалить бога, вместо этого… Ах, ты не любишь меня, Мигель!
Мигель расслышал слезы в голосе матери и побледнел.
– Какие надежды я на тебя возлагала! Мой сын, моя гордость. А ты так унизил меня…
Донья Херонима заплакала.
– Ты уже не любишь меня, Мигель!
– Люблю! – восклицает Мигель, бросаясь к ней в объятия. – Ты знаешь – люблю тебя больше всех! Матушка! Моя матушка! Прости меня! Я больше никогда не поступлю дурно. Только ты не плачь! Только не плачь!
Поток его слов столь стремителен, что мать едва успевает понять их.
– Ты моя сладкая мамочка, правда? Моя роза, мой прекрасный пион… Осуши свои слезы. Ты ведь больше не плачешь? Скажи, скажи, что ты любишь меня! Скорее скажи это!
Мигель страстно целует руки матери, ее лицо, ее шею, и рыдания душат его.
Мать растерянна, она хочет прекратить этот взрыв сыновних ласк – они тревожат ее.
– Ну, хорошо. Хватит. Я люблю тебя. Ты опять мой милый Мигелито.
Затем она выпрямляется и медленно произносит:
– Забота отца – наше имя и состояние. Я же пекусь о боге и о домашнем очаге. Все, что есть у нас, дал нам бог. И все это когда-нибудь станет твоим, если ты вырастешь безупречным человеком.
– В чем долг безупречного человека?
– Любить бога и своих предков. Гордиться их добродетелями и стараться превзойти их в добродетели. Твой прадед…
– Дон Терамо? – со жгучим любопытством перебил ее Мигель.
О, горе, почему этот мальчик вспомнил именно проклятого мессера Терамо Анфриани, который бросил красавицу жену и детей, чтоб убить своего друга и похитить его невесту? Почему Мигель вспомнил о позоре семьи, о гнусном прелюбодее, который, преследуемый кровной местью, издох, как собака, в корсиканской пещере, окруженный родственниками убитого? И сколько горечи в том, что, судя по портрету, Мигель до странности похож на мессера Терамо, запятнавшего род! Сколько страха в сердце матери – как бы сын не унаследовал страстей этого прадеда!
– Нет, нет, – взволнованно отвечает графиня. – Дон Терамо не был безупречен. Зато аббат и епископ Хуан Батиста Анфриани, брат его, – самый чистый и совершенный муж из всех твоих предков. Думай о нем. Иди по его пути Стремись походить на него. Тогда и ты будешь безупречен.
Раннее утро заливает сверкание солнца, ароматы, пение птиц. Маньярские женщины, бледные от недосыпания, подоткнули карминные юбки выше колен и, встав коленами на прибрежные камни, работают деревянными вальками, отбивая белье, работают неутомимыми язычками, перемалывая события, как арабские мельницы зерно.
Старухи, молодухи и девушки, окликая друг друга звонко-прекрасными именами, обсуждают страшную ночь, когда молодой господин ускакал на новом коне – и никто не знал куда.
Что творилось, святая Рокета! Три сотни конных латников разлетелись во все стороны, осматривая с факелами в руках каждый куст вдоль Гвадалквивира. Лишь на рассвете Энсио нашел молодого графа в Бренесе.
– Что же получил за это Энсио? – хочет знать Петронила, самая красивая девушка в окрестности.
– Получил похвалу, – отвечает Рухела. – Похвалу от хозяина и хозяйки.
– Отличная награда! – смеется, скалит белые зубы Барбара. – Он не объелся?
– А нынче утром Нарини угостил его тремя ударами кнута за дерзость, – добавляет Агриппина. – Похвала и кнут – красиво, не правда ли?
– Нарини – бесчувственный пес. После дня рождения молодого господина стал хуже прежнего. У Клаудио лихорадка, а майордомо приказал стражникам выволочь его на поле и всю дорогу бил больного. Клаудио начал работать и упал. Так и провалялся на солнцепеке, пока не очнулся, – рассказывает Барбара.
– Тьфу! – плюнула старая Рухела. – Когда-нибудь поплатится и Нарини!
– А Энграсия вчера мальчика родила, – прощебетала Агриппина. – Его назовут Анфисо.
– Анфисо? Почему выбрали такое странное имя? – удивляются женщины.
Агриппина объясняет:
– Да ведь это тринадцатый ребенок у Энграсии, и девятый сын. Просто не могли уже придумать другого имени.
– У Моники на руках и на ногах выскочили болячки покрупнее олив, – говорит Петронила. – Два дня мажет их коровьим пометом, а они не проходят.
– Это у нее оттого, что она ест дынные корки, – замечает Рухела. – Кислоты в них много, вот она и выходит из тела.
– А что ей есть, коли ничего другого нету? – возражает Петронила.
В этот миг лицо старухи пошло сотнями морщин, она становится похожей на ведьму и поднимает руки к небу. Женщины стихают. Знают: на Рухелу нашло вдохновение – тише!
– Я видела сон – о, страшный сон! Алая полоса опоясала небо. Кровь текла по земле и по небосводу… Табун лошадей промчался по пастбищу, из ноздрей у них вырывалось пламя…
Рухела смолкла.
– Это предвещает войну! – вскричала Барбара.
– О, глупая, – возразила ей Петронила. – Разве не тянется война уже двадцать три года?
– Вернутся ли наши мужчины? – с тоской промолвила Агриппина. – И вернутся ли невредимыми?..
Но снова раздался вещий голос Рухелы:
– Я видела – вьются в воздухе злые силы…
– Не пугай людей, женщина! – прогремел голос позади прачек. – Не каркай, когда светит солнышко!
– Падре Грегорио! – закричали женщины, вскакивая и опуская подолы юбок. – Господь с вами, падре!
– И с вами. Да будет вам – оставьте в покое ваши юбки, – отозвался монах. – На безобразное я и сам смотреть не стану, а красивое не оскорбит моего взора.
Монах присел на камень и принялся есть хлеб с сыром.
– Разве вы не знаете, что, разговаривая со мной, следует прекращать работу? Так повелевает уважение к моему сану. Что нового, девоньки?
Женщины с удовольствием прервали работу. Ответили:
– Что нового – работа, работа! Спать легли поздней ночью, а вставать до света… Вальки с каждым днем все тяжелее… Руки болят, спину ломит, колени все побиты…
– Ничего, потом опять будет лучше, женщины! – утешает Грегорио.
– Эх, падре, не будет, – вздохнула Агриппина. – Разве что хуже станет… Нарини совсем замучил. К обеду должны мы перестирать вот эти три кучи белья, потом вымыть покои после праздника, и столько он нам уже наобещал, что в пору пойти утопиться…
Монах разгневался:
– Что за речи ведешь, Агриппина?! Утопиться? Не стыдно тебе, глупая индюшка? Разве ты сама дала себе жизнь, что хочешь отнять ее? Нет! То-то же…
– Но что же делать, падре, когда уже невмоготу?
Грегорио повысил голос:
– Отдохнуть! Должен быть и отдых дан человеку, и передышка в работе!
Женщины в страхе посмотрели на капуцина.
– Отдых? А как же майордомо? Стражники? Да они нас до смерти запорют! С голоду дадут помереть, коли увидят, что мы хоть на миг передышку сделали…
– Э, все это болтовня, – отмахнулся монах. – Не так страшен черт, деточки… – И, ловко переведя разговор, спросил: – У тебя печальные глаза, Петронила, – отчего?
Петронила молчит, потупив красивые глаза.
– Не удивляйтесь, падре, – отвечает за нее смешливая Барбара. – Не терпится ей повидаться с Каталиноном. Ждать придется до вечера, а она так давно его не видела!
– Дождешься, не горюй, – улыбнулся монах. – А при встрече покажешь ему, какие хорошенькие у тебя ножки?
Петронила, стоявшая на коленях боком к Грегорио, резко повернулась к нему, забыв, что теперь он может увидеть персикового цвета полушария под расстегнувшимся корсажем.
Монах, любуясь, поглядел на нее, отхлебнул вина из фляжки и воскликнул:
– Gaudeamus! Возрадуемся! День прекрасен, и милость божия с нами.
– Откуда вы здесь так рано, падре? – полюбопытствовала Рухела.
– А я нынче ночевал в Маньяре, уроки же мои из латыни и греческого сегодня отменены: дон Мигель отсыпается…
– Знаем! Знаем!
– Но не знаете вы, милые мои кряквочки, что позавтракал я с Али…
– О, это мы видим, – ободренная ласковым тоном монаха, перебила его Петронила. – Видим, что завтракаете вы второй раз. Это у вас каждый день по два завтрака, падре?
– Как бог даст, о непоседливая дочь моя, – ответил монах. – Когда по два завтрака, а часто – ни одного. Ты же не будь такой языкастой, а то у тебя рано морщинки возле рта появятся.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?